Я просыпаюсь и сладко потягиваюсь. Хочется пить, но чувствую я себя прекрасно. Тру глаза, оглядываюсь и понимаю, что один в комнате. Неужели ушла? Я все-таки ее напугал? Мне казалось, что все хорошо. Ну… не плохо уж точно.
В груди все неприятно сжимается. Чувство такое, как будто чья-то жилистая рука ныряет мне между ребер и сгребает все внутренности в кулак.
Поднимаюсь с матраса, зачем-то снова оглядываю комнату, как будто Ксюша могла где-то спрятаться.
Замечаю, что посуда, которую я вчера поставил на свой письменный стол, пропала. В голове мелькает догадка. Тогда я открываю дверь и торопливо иду на кухню.
Так и есть. Вот она. Сидит, упираясь пятками в сиденье стула. Перед ней кружка, а в ней наверняка чай, тот «в котором листики распускаются». Я улыбаюсь, а сердце облегченно и радостно тарабанит мне в ребра.
Говорю:
– Привет.
Ксю едва заметно вздрагивает и поворачивается ко мне. Опускает ноги на пол, смотрит немного нервно, но хочется верить, что все же радостно.
Отвечает с улыбкой:
– Привет.
– Давно встала?
– Давненько. Будешь омлет?
– Вот это сервис! – прислоняюсь плечом к дверному косяку. – Давай.
Внимательно смотрю, как Ксю опускает взгляд от моего лица к плечам, бегло очерчивает грудные мышцы, а потом, смутившись, отводит глаза. В следующий раз, когда мне будет лень идти в качалку, нужно будет вспомнить этот момент.
Войнова встает, открывает холодильник, внимательно изучает полки, заправив волосы за уши. Своей тонкой рукой достает то, что ей нужно. Когда вижу маленький грустный кусочек сыра, спрашиваю:
– Он еще жив?
– Оживет, – отмахивается Ксю, включая плиту.
Она все делает быстро и сосредоточенно, на меня не смотрит. Движения скованные, а от нее самой отчетливо веет холодком. Ну что, вот мы и в серой зоне. С прибытием, Александр Чигарев, разбирайте вещи, мы тут, судя по всему, надолго.
Войнова взбивает в миске яйца, когда я решаюсь подойти. В конце концов, это моя кухня. Тянусь через нее, чтобы включить чайник и задеваю ее руку. Она дергается, роняет вилку на пол.
Говорит растерянно:
– Черт…
И просто смотрит вниз, прижимая миску к животу. Вид такой, словно вот-вот расплачется.
Я присаживаюсь на корточки, подбираю вилку, потом кидаю ее в раковину и достаю для Ксюши новую.
Говорю:
– Булка, может, поговорим? Это все еще я.
Она вскидывает на меня жалобный взгляд и трясущимися губами проговаривает:
– Я не знаю. То есть да, это все еще ты… Но мы…
Я вздыхаю. Конечно, знал, что просто не будет, но, наверное, все же надеялся. Аккуратно забираю у нее миску из рук и ставлю на столешницу. Тяну к себе за хрупкое запястье, крепко обнимаю и успокаивающе глажу по спине. Жду, когда Ксю расслабится и обнимет меня в ответ.
Говорю ей в макушку:
– И мы – все еще мы.
– Я ужасная. Ночью я чуть не сбежала, знаешь?
Усмехаюсь. Значит, я и правда мог проснуться один в квартире.
– Мне было бы больно, – отвечаю спокойно.
– Я знаю. Поэтому осталась.
Стараясь скрыть разочарование, уточняю якобы весело:
– Только поэтому?
Войнова расцепляет руки, отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Реснички мокрые, но она не плачет. Протягивает руку, чтобы легко коснуться моей щеки.
У меня аж мышцы спазмом скручивает, насколько я хочу ее поцеловать. Но слишком хорошо понимаю, что сейчас уже не стоит.
Ксю улыбается, говорит:
– Нет. Не только. Но мне очень страшно. Садись, пожалуйста, я все-таки сделаю омлет.
Кивнув, разворачиваюсь к столу, а потом бормочу:
– Умоюсь.
Не хочу смотреть, как она нервничает и дергается в моем присутствии. Заперевшись, включаю воду в раковине, а сам присаживаюсь на бортик ванны. Локтями упираюсь в колени и прячу лицо в ладони, едва сдерживая стон отчаяния. Чувствую, как будто устал. Прямо физически, а не только патетично морально.
Вовчик нам еще тренировку сегодня поставил дополнительную. Радует одно, после вписки у Смольникова все парни будут еле живые, и никто не поймет, что меня терзает не похмелье, а тупая неразделенная любовь. Теперь я почти жалею о том, что во всем признался.
Только спустя время заставляю себя подняться и умыться. Когда выхожу, Булка кричит мне:
– Все готово, иди есть!
– Сейчас, – отвечаю и иду в свою комнату.
Там надеваю спортивки и лонгслив. И так разделся до самого сердца, теперь хочется хотя бы тело прикрыть.
Обеими ладонями зачесываю волосы назад и глубоко вздыхаю. Если она снова захочет дружить, как будто ничего не было, я ничего не смогу сделать. Никого нельзя заставить любить. Даже если сильно хочется.
Когда возвращаюсь на кухню, Войнова ждет меня за столом, не ест. Смотрит пытливо. Хорошо меня знает, перемена в настроении, скорее всего, ей заметна.
Через силу улыбнувшись, принимаюсь за еду. Кажется, в ход пошли все неприкаянные остатки еды из холодильника, но получилось действительно вкусно. О чем искренне ей сообщаю, когда тарелка оказывается пуста.
– Спасибо, Булка, очень вкусно. Ты лучший шеф-повар этой пятиэтажки.
– На здоровье, – она двигает ко мне баночку яблочного пюре, – вот еще десерт, с балкона достала.
– Обожаю.
Крышечка открывается с щелчком, и Ксюха говорит:
– Такой у этих пюрешек характерный «чпок», конечно.
– Характерный чпок это другое, Ксю. Вырастешь – покажу.
Она смеется. Перегибаясь через стол, взъерошивает мне волосы и ласково говорит:
– Вижу, как из этого угрюмого парня выглянул мой старый добрый Чига.
– Твой старый добрый клоун.
– Не злись, пожалуйста, Сань.
Поднимаю ладони вверх:
– Я в порядке.
– У тебя сегодня тренировка?
– Да. Ты придешь?
Она отводит глаза, качает головой:
– Не уверена.
– Хорошо.
Хотя ни хрена это не хорошо, конечно. Что мне делать-то теперь?
Войнова поднимается, начинает собирать посуду, но я останавливаю ее руку. Сам беру тарелки, говорю:
– Я помою.
– Тогда оденусь тоже… Домой пойду.
Стоя у раковины, я не поворачиваюсь и не отвечаю. Не знаю, может я скотина и не могу оценить ее офигенно добрый жест, когда она все-таки осталась тут, а не ушла посреди ночи, но…
– Ладно? – спрашивает она.
– Конечно.
Старательно намыливаю тарелку, споласкиваю, ставлю в шкаф. Потом другую. Потом приборы. А потом хочется сунуть под холодную воду собственную тупую голову.
Заканчиваю и выхожу в коридор одновременно с Булкой. Смотрю, как она одевается. Интересно, может такое быть, что она сейчас уйдет навсегда? Конечно, продолжит жить неподалеку и учиться со мной в одном классе, но на этом все.
Ксюха застегивает молнию на парке до самого горла и замирает напротив меня. Чувствует себя виноватой?
– Ну, пока? – спрашивает.
– Тебе понравилось? – спрашиваю неожиданно даже для самого себя.
– Что?
Поправляет шапку, щупает металлические кольца в ней, убирает руки в карманы. Несколько раз часто моргает, глядя в сторону, потом все-таки смотрит на меня. Знает, о чем я. Но, видимо, надеется, что соскочу.
– Поцелуи, – отвечаю твердо.
В ее голубых глазах снова мелькает страх. Вижу, как сглатывает. А потом делает шаг ко мне, поднимается на цыпочки и очень нежно касается моих губ своими. Прижимается слегка. Меня подрывает мгновенно. Хочется схватить ее, прижать к себе. Обещал же, что не отпущу! Почему теперь нарушаю?
Ксюша опускается на полную стопу, помедлив, отходит.
Говорит:
– Саш, пожалуйста, если можешь, дай мне немного времени.
Потом сама отпирает дверь и уходит, оставляя меня в полной растерянности.
Так и торчу в коридоре, кажется, целую вечность. Ни о чем не думаю, только стараюсь запомнить вкус ее губ. Потому что, мне кажется, может такое случиться, что больше я их не попробую.
Оторвавшись от стены, я шатаюсь по квартире. А потом обнаруживаю себя в маминой комнате у шкафа, где она хранит фотографии, мои старые рисунки и всякую ерунду, которая кажется ей важной. Достаю наш семейный фотоальбом и, устроившись прямо на полу, листаю страницы. Рассматриваю бабушку и деда, которых не помню. Мама говорит, они рано умерли. То ли рак, то ли инфаркт, помню только, что заболели и как-то быстро ушли. Несколько маминых детских фотографий, ее школьные с подружками, которые, видимо, потом по жизни потерялись. Касаясь пальцами старых снимков, я замечаю, что моих фотографий лет до трех очень мало. Одна, где я пухлый младенец в маленькой ванночке, и меня держит под голову женская рука. Другая, где я засунул погремушку в рот и хмуро смотрю в камеру, сидя на каком-то дощатом полу. И третья, где мама, широко улыбаясь, держит меня на коленях. Она выглядит очень молоденькой, практически вчерашняя школьница. Хотя, получается, так оно и было. А потом какой-то временной провал. И в три-четыре года мама уже начинает фотографировать меня, как из пулемета.
– Саша? – кричит она с порога. – Ты дома?
– Да. Я тут.
Она разувается, кидает сумку на пол, шуршит курткой.
Спрашивает:
– Почему не закрылся? Все в порядке?
Снова бегло проглядывая первые страницы фотоальбома, я не отвечаю. Тогда мама останавливается на пороге комнаты и переспрашивает:
– Дорогой, все хорошо?
– Нормально все. Забыл просто. Мам, а почему моих детских фоток так мало?
Она смеется:
– Так не до того было. Ты беспокойный был малыш, а я молодая, думала, скорее, как выжить, не то что фотографировать. А моим родителям вообще это было не нужно.
Я оборачиваюсь к ней. Лицо уставшее, но глаза живые, выглядит даже какой-то радостной. Мама снимает свитер и начинает аккуратно его сворачивать.
– А сестра твоя? – спрашиваю.
– М-м-м, – она застывает у полок гардероба, – а что с ней?
– Ни одной фотографии нет.
– В другом альбоме, наверное, я все старое убрала куда-то, – она неопределенно вращает рукой в воздухе, – уже и не помню. А ты чего взялся фотки разыскивать? Задание какое-то школьное? Ты домашку в жизни не делал.
Я пожимаю плечами и поднимаюсь с пола, убираю альбом на место.
Говорю:
– Да просто…Делать нечего было. А ты почему задержалась?
Мама двумя пальцами оттягивает ворот футболки и дует туда, а потом обмахивается ладонями. Говорит:
– Капец, вспотела, пока добежала до дома. Да я кофе пила с одним парнем.
Мои брови взлетают наверх. Я переспрашиваю:
– Парнем? Повтори-ка?
– Не смотри так! Саша!
Я фыркаю и посмеиваюсь над ее смущенным выражением лица. Показываю, чтобы она села на постель и падаю рядом.
Говорю:
– Что там за тип, что ты аж после ночной смены задержалась?
– Да там такой…Не знаю, я сначала подумала, придурок какой-то. Перелез ко мне за стойку, чтобы научить делать правильную «Кровавую Мэри». А как я ему сделаю, у нас ни вустерского соуса, ни сельдерея! Нашел тоже, где понты свои кидать.
– Да, и кто вообще пьет кровавую Мэри, – иронично подыгрываю маме. – Только извращенцы.
– Вот именно. Ну, из-за стойки Павлуша его достал, но выгонять не стали, он такой внешне очень приличный, ну, как-то дорого выглядит. В общем, слово за слово, не отходил от бара до утра, уболтал на кофе.
Мама разводит руками и смеется.
Подытоживает:
– Я же говорю, придурок.
Обнимаю ее за плечи и улыбаюсь, мягко произношу:
– Если ты ему понравилась, значит, как минимум не полный идиот. Потом познакомишь, у меня фейсконтроль жестче, чем у Павлуши.
Мама склоняет голову мне на плечо и говорит:
– Может, не придется знакомить. Пропадет, наверное. У меня таких ловеласов нетрезвых за смену, знаешь, сколько бывает.
– Но ни с одним еще ты не пила кофе.
– Посмотрим, Саш.
– Посмотрим, мам.
Я целую ее в лоб и прижимаю к себе чуть сильнее. Было бы круто, если бы у нее все сложилось. Хотя бы у нее.
.-. -. –.. -.. – -.-.. –
/… -.-. – - – . –. / – .
. -.. –.-. – …– . -..
На тренировку прихожу самый первый. Переодеваюсь в пустой раздевалке и выхожу в зал, чтобы покидать мяч в одного. Баскет для меня всегда был чем-то вроде терапии. Я коротко разминаюсь и дальше бросаю просто в свое удовольствие. Видимо, это компенсация за начало дня, но у меня все получается. Мяч идет четко в кольцо, а тело, постепенно освобождаясь от балласта мыслей, действует ловко и собранно. Мне даже жаль тратить этот удачный вечер на обычную тренировку, больше пригодилось бы на игре.
– Чига! – кричит Вовчик, появляясь из тренерской. – Здорово, боец!
– Привет, – отвечаю, слегка запыхавшись.
– Где остальные?
Одной рукой настукивая мяч, вторую отвожу в сторону, показывая, что я без понятия.
Вовчик хмыкает:
– Пятницу весело провели?
– Сойдет, – ухмыляюсь ему в тон.
– Ладно, подойди сюда.
Зажав мяч между бедром и кистью, я приближаюсь к тренеру. Он сам очень молодой, только закончил универ, у нас в школе ведет баскет и физру у маленьких. Знаю, что еще тренирует в детской спортивной школе, а нам просто повезло, потому что Вовчик проходил у нас практику, а потом остался.
– Что? – спрашиваю, остановившись напротив.
– Ты данк через четверых сделал?
– Да, один раз, на прошлой трене. До этого падал, – я хмыкаю, – да и парней ронял. А что?
– Круто было. Есть тема одна, можем заявку подать, если захочешь.
Нахмурившись, переступаю с ноги на ногу:
– Куда?
– Данк-контест в одном шоу.
– Это что? Типа конкурс? – уточняю озадаченно.
– Да. Это не телек, они в интернете выходят. Ну, будут, точнее, пока «пилот» снимают. У меня там кореш работает, я не обещаю, что возьмут, но могу попросить, чтобы присмотрелись хотя бы. Ты фактурный, им должно быть интересно.
Пару раз стучу мячом об пол, рассеянно здороваюсь с Пашком, который выходит из раздевалки вслед за Илюхой. Вид у обоих изрядно потрепанный.
Говорю:
– Ну давай. Что нужно сделать?
– После тренировки зайди, заявку оформим. Подумай пока, какой данк сделать. Может, через пятерых?
– Ты гонишь? – я смеюсь. – Я четверых чуть не убил.
– Ну, одним больше, – Вовчик разводит руками, – ладно, иди.
Я смотрю, как он скрывается в тренерской, медленно разворачиваюсь. Ощущения странные. Как будто кто-то впервые официально обозначил, что верит в меня. Что я чего-то стою. В школе у меня давно репутация клоуна-раздолбая, который постоянно ввязывается в драки. Разве такого можно отправить на какой-то конкурс? Я даже ни на одной олимпиаде никогда не был.
И что я там покажу? Как виртуозно падаю?
– Сань, куда пропали вчера?
– А? – здороваюсь за руку с парнями, поворачиваюсь к Смольникову.
Он жестом показывает, чтобы я отошел с ним в сторону. И, понизив голос, спрашивает еще раз:
– Ксюху догнал?
– Да, все в порядке.
– А чего не вернулись?
Закусив губу, смотрю на друга. Впервые наконец понимаю, что он все знает. И, кажется, очень давно. Неожиданно думаю о том, что было бы здорово поделиться с ним. Просто рассказать. Говорят, от этого становится легче. Вдруг не врут?
Очнувшись от того, что слишком сильно сжал зубы, я говорю:
– Мы поругались, потом…Типа помирились. Но возвращаться уже не хотелось.
– Типа помирились? – переспрашивает с хитрой усмешкой.
– Смол, не выводи, блин.
– Понял. Ну, может и хорошо, что вы ушли. Катюша, звезда наша, напилась, там такое было. Вам ни к чему.
– А Назар?
– Назар, кстати, нормальный чувак. В пиво-понг играли, у него меткость, как у Джордана, даже жаль, что он не в сборной.
– Ага, – перебиваю насмешливо, – тут его еще не хватало.
– Чига, – неодобрительно качает головой Паша, – я всегда за тебя, но с ним, кажется, ты зря зубами щелкаешь.
Закатываю глаза и бью мячом об пол. Как примагниченный, он возвращается в мои ладони. Наверное, это единственная взаимность, которая светит мне в ближайшее время.
А Смольников продолжает:
– Потом он с Борисовой сосался, а под утро ушел.
Фыркаю так, что слюни летят вперед. Смеюсь и хлопаю Пашу по груди там, где приземлилась моя слюна на его майку. От этой новости мне становится радостно. На вписке Макс в какой-то момент обманчиво показался мне «сыном маминой подруги». По крайней мере в отношении Ксю.
Переспрашиваю:
– Что? С Борисовой?
– А что? Она симпотная.
– Паш, – улыбаюсь, – ты же знаешь, о чем я.
– Ну да. Он Войнову окучивает, но верность ей не хранит. Как и ты.
Последнее замечание неприятно колет своей откровенностью. Костяшками пальцев упираюсь в переносицу. Зачем все так сложно? Кажется, когда Смольников был шутом, с ним было проще. И Пашок как будто слышит мои мысли. Улыбается широко, почти карикатурно. Толкает меня кулаком в плечо и говорит:
– Братан, не парься. Я еще шальной, только трезветь начал. Сорян, если задел. Твою же мать!
Последняя фраза относится явно не ко мне. Это про Вовчика, который выходит из тренерской с теннисными мячами. Мы дружно стонем. Нас ждут упражнения на скорость и ловкость. В субботу после тусовки, нормально?
– Вовчик, – кричит Паша, – смерти моей хочешь?
Илюха демонстративно заваливается на пол, говорит оттуда:
– У меня руки трясутся, Вов, я его не удержу даже!
Тренер смеется, высыпая мячи из тубуса. Они рассыпаются, задорно подскакивая.
– Давайте, малолетние алкаши. О, спорт, ты – мир. Ну и все такое. Подбираем по одному и встаем на пробежку.
Я показательно страдаю вместе со всеми. Но на самом деле рад тому, что смогу отвлечься. От Ксюши и ее нелюбви, от Назарова, который якобы нормальный парень, от долбанной Катюши, и от семейных фотографий, которые продолжают меня смутно беспокоить.
Поэтому я первым подбираю теннисный мяч и бегу вокруг зала.
К черту все, кроме баскетбола.