В 1820-х гг. экономическая жизнь Англии уже не осложнялась войнами и их последствиями, которые играли столь важную роль во всех предыдущих кризисах. Кризис 1825 года стал первым классическим кризисом, в котором перепроизводство и его циклический характер проявились в достаточно отчетливой форме.
Главной причиной первых капиталистических кризисов (и, на наш взгляд, всех последующих) стал факт всеобщего перепроизводства товаров. Первые крупные экономические кризисы перепроизводства произошли после промышленной революции, при которой технологический уровень развития экономики позволил производить товары с гораздо большей скоростью, нежели скорость их потребления. В результате явление перенасыщения рынка товарами стало актуальной проблемой развития экономических систем.
А еще этот кризис считается первым потому, что он впервые охватил большинство отраслей промышленности. Во всяком случае, он и все последующие кризисы представляли собой более зрелую форму (так называемые общие кризисы перепроизводства), а до него была распространена менее развитая форма частичного кризиса. Например, в 1689–1791 гг. только в лионской шелковой промышленности было зафиксировано 18 кризисов. Казалось бы, это были частичные экономические кризисы, касавшиеся только одной достаточно специфической отрасли, но и они провоцировали глубокие социально-экономические потрясения.
Когда Карл Маркс в послесловии ко второму изданию своего «Капитала» в общих чертах описывал эволюцию экономической, политической и социальной ситуации в Англии в начале XIX века, он подчеркивал, что тогда «сама крупная промышленность еще только выходила из детского возраста» и только с кризисом 1825 года начались «периодические кругообороты ее современной жизни».
Конечно, как было отмечено выше, в течение долгого времени экономика переживала сельскохозяйственный, финансовый и банковский кризисы, но тот, который произошел в 1825 году, имел совершенно новые характеристики, которые обнаружатся и в последующих кризисах.
Это был промышленный кризис, а не сельскохозяйственный: промышленность, которая быстро развивалась в начале 1820-х гг., резко замедлилась. Это был спекулятивный кризис, когда за очень быстрым ростом цен на ценные бумаги и на определенные товары, особенно на сырье, следует резкое падение. Это был международный кризис как по своему происхождению (в Лондоне происходило множество спекуляций на ценных бумагах, выпущенных странами Латинской Америки, которые только что обрели независимость), так и по своему развитию, поскольку он затронул также Соединенные Штаты и Францию. Это был банковский кризис: примерно 60 банкам пришлось приостановить платежи. И это был валютный кризис: в течение нескольких месяцев значительные запасы золотых и серебряных слитков, которые накопил Банк Англии, были уничтожены, и он избежал дальнейшего приостановления своих платежей только благодаря новому поступлению золота.
Французский экономист Ален Беко называет этот кризис «спекулятивным».
Джон Стюарт Милль говорил, что «кредит заменяет деньги, его расширение и сокращение определяют изменение скорости обращения денег и, таким образом, могут отражать изменение цен». Анализируя кризис 1825 года, этот английский философ и экономист концентрировался на роли кредита, «изобилие которого позволяет спекулировать, а нехватка вызывает спад». И хотя Милля редко цитируют, эта идея будет потом подхвачена, правда, в самых разных формах, многими экономистами: например, Жозефом-Клеманом Жугляром, Кнутом Викселлем, Фридрихом фон Хайеком и др.
Кризисы – это кредитные кризисы, сегодня их охотно называют финансовыми кризисами. Именно расширение кредита, а не выпуск банкнот финансирует спекуляции и способствует росту цен. Именно его сокращение ставит компании в затруднительное положение и может спровоцировать кумулятивный процесс банкротства некоторых фирм, механически сокращая объем платежных средств и вызывая недоверие, что побуждает кредиторов ужесточать условия своих займов.
Этот кризис обострил промышленную конкуренцию. На техническое превосходство британской индустрии Европа отвечала протекционизмом и дешевой рабочей силой.
Обострилась борьба между странами за сбыт фабричной и сельскохозяйственной продукции. Как Франция, так и другие страны пытались защититься от британских промышленных товаров таможенными барьерами, а британская политика защищала хлебными законами интересы земельной аристократии.
Британский государственный деятель Роберт Пиль, ставший в 1820 году министром внутренних дел, так описывал положение в Ланкашире: «Цены на товары упали на 40–60 % <…> Самые крупные промышленники оказались вынужденными сократить объем своей работы на треть, наполовину или даже вовсе распустить своих рабочих. Бедствие ощущается с чрезвычайной остротой промышленниками и теми, кто у них работает».
Кризис ударил в основном по хлопчатобумажной промышленности. Ho рост безработицы и снижение заработной платы сказались и на других отраслях, производящих предметы ширпотреба.
Анализируя причины беспорядков, Джордж Гордон Байрон, который был не только великим поэтом-романтиком, но и известным луддитом, писал: «Владельцам усовершенствованных станков причинены крупные убытки. Для них машины создавали выгоды, так как избавляли их от необходимости держать многочисленных рабочих, значительное число которых вследствие этого было обречено на голодную смерть. В частности, при введении в употребление станка особого образца один человек стал выполнять работу нескольких, а ставшие излишними рабочие руки были выброшены из производства <…> Надо признать, что хотя введение в употребление более могучих машин при том размахе торговли, которым некогда могла похвастать наша страна, могло бы быть выгодно предпринимателям без ущерба для рабочих, но при настоящем положении нашей промышленности, когда мануфактура гниет на складах, и нет никаких видов на возможность вывоза, при одинаковом сокращении спроса на труд и на рабочие руки применение станков подобной конструкции на деле существенно ухудшает и без того тяжелое положение рабочих, доведенных нуждой до отчаяния, и увеличивает их недовольство <…> Мне пришлось проехать через весь театр военных действий на Пиренейском полуострове, я побывал в наиболее угнетенных провинциях Турции, и нигде, при самом деспотическом из всех нехристианских правительств, я не видел столь ужасающей нужды, какую мне пришлось наблюдать при возвращении в самом центре христианской страны».
В Лондоне процветали спекуляции займами и иными ценными бумагами.
Да что там спекуляции… Имели место просто анекдотические случаи, достойные приключенческих сериалов. Например, в конце 1821 года в Лондон прибыл человек, назвавший себя «Его Высочество Грегор, касик[4] государства Пояис» (Poyaïs). Он стал посещать модные салоны, объясняя всем, что цель визита – привлечь новых поселенцев из Великобритании в свою страну, находящуюся в Центральной Америке, в районе нынешнего Гондураса. И якобы для этого он готов продавать британским подданным права на земельные участки, офицерские звания и благородные титулы в Пояисе – по сходной цене, конечно же.
На удивление, никто не усомнился в его словах. А касик Грегор, обнаружив в Лондоне повышенный интерес к доходным иностранным облигациям, решил немедленно удовлетворить запросы британских инвесторов и с помощью бывшего лорд-мэра Лондона сэра Джона Перринга организовал через Лондонскую биржу выпуск облигаций государства Пояис по 100 фунтов за штуку на общую сумму в 600 000 фунтов стерлингов под 6 % годовых. С учетом того, что английские государственные ценные бумаги приносили инвесторам не более 3 %, неудивительно, что выпуск имел огромный успех, и цены облигаций почти мгновенно превысили номинал.
Естественно, дела касика Грегора пошли в гору, и он быстро разбогател. Он пользовался огромной популярностью в лондонских салонах. Тем более что многие узнали в нем шотландского офицера Грегора Макгрегора, который еще недавно сражался в рядах британской армии в Испании против войск Наполеона, а затем вместе с Симоном Боливаром сражался уже против испанских войск за свободу Латинской Америки. И люди подумали: если в те времена новые государства в Южной Америке появлялись как грибы после дождя, почему бы бывшему британскому офицеру и не стать там принцем?
А Грегор Макгрегор разошелся до такой степени, что даже прибыл на коронацию короля Георга IV и назначил майора Уильяма Джона Ричардсона послом Пояиса в Великобритании. А еще он в середине 1822 года выпустил 355-страничную книгу «Описание Москитового берега, включая территорию Пояис».
Грегор Макгрегор (1786–1845)
Желающие отправиться в государство Пояис не заставили себя ждать. Уже в сентябре 1822 года и январе 1823 года первые две партии (всего 250 человек) колонистов отбыли туда на двух парусных судах. Все имели на руках земельные сертификаты и банкноты Пояиса и уповали на обещанные Макгрегором высокие должности. Все мечтали начать новую счастливую жизнь. Но по прибытии на место они обнаружили, что там нет ни порта, ни города, ни дорог, а местные индейцы вообще никогда не слышали ни про какой Пояис.
Наивные поселенцы решили, что произошла какая-то ошибка, которая вскоре должна быть исправлена, а пока нужно выживать. Однако жизнь вне цивилизации оказалась для них непосильной, тем более что вскоре начались тропические болезни. Лишь в мае 1823 года проходивший мимо британский корабль заметил несчастных и начал эвакуацию выживших в Британский Гондурас, где многих измученных болезнями горе-поселенцев пришлось выносить на берег на руках.
Когда эти известия достигли Лондона, облигации Пояиса, естественно, полностью обесценились, и все потери легли на инвесторов.
Считается, что история этой вымышленной страны стала своего рода апофеозом финансового безумия начала XIX века – совсем как «Великая тюльпановая лихорадка», о которой было рассказано выше.
Зачастую причиной массовых психозов были деньги. Рассудительные нации однажды становились отчаянными игроками и рисковали чуть ли не своим существованием ради прибыли от клочка бумаги <…> Люди, как некто удачно выразился, мыслят стадом <…> Стадом же они сходят с ума, а в сознание приходят медленно и поодиночке.
А что же Грегор Макгрегор? Он оказался банальным аферистом, нажившимся на глупости людей. Но возвращение оставшихся в живых переселенцев в Великобританию не помешало ему продолжить свои махинации: он то предлагал Испании объявить протекторат над государством Пояис, то публиковал конституцию новой республики. В конце концов, афериста арестовали, но вскоре отпустили, так и не предъявив ему обвинения.
Кончилось все тем, что Грегор Макгрегор перебрался в Венесуэлу, где его встретили как настоящего героя. Он получил венесуэльское гражданство и чин генерала венесуэльской армии с неплохой пенсией. Один из самых отчаянных аферистов в истории человечества спокойно прожил свои последние годы в уважении и почете, умер 4 декабря 1845 года и был похоронен в Кафедральном соборе Каракаса.
Что касается Англии, то там к 1825 году, в результате интенсивных спекуляций на латиноамериканских инвестициях (страхование, вооружение кораблей, строительство каналов и др.), курс ценных бумаг на Лондонской фондовой бирже резко упал. Выяснилось, что обещанные новыми компаниями в Латинской Америке баснословные прибыли оказались блефом. Цены на их акции упали, но при этом резко возрос спрос на кредит, и в то же время возникла паника у вкладчиков.
Многие банки обанкротились. В период с октября 1825 года по февраль 1826 года были объявлены несостоятельными 59 английских банков. Только в 1826 году обанкротилось около 3300 предприятий.
Цены на хлопок, а также на некоторые другие товары и услуги, включая транспортные, стали резко подниматься, а золото, наоборот, начало уходить из Англии – в том числе на оплату векселей и расширившийся импорт. Рос спрос на кредиты, но возникло затоваривание складов, а вместе с этим и трудности с возвратом кредитов.
Золотые резервы сократились с £13,9 млн в марте 1824 года до £3,5 млн в сентябре 1825 года. И Английский банк, напуганный этим, сократил выдачу кредитов.
Как отмечал французский специалист по экономическим кризисам Жозеф-Клеман Жюгляр, «никто не хотел расставаться со своими деньгами, самое широкое доверие сменилось недоверием».
Удивительно, но в начале 1820-х гг. британский рынок испытывал избыток капиталов, и применение свободным капиталам нашлось благодаря Испанской революции (1820–1823), которая привела к успеху войны за независимость Латинской Америки. На открывшиеся новые рынки устремился поток британских товаров, покупка которых оплачивалась британским же капиталом: с 1822 по 1825 гг. экспорт в страны Южной Америки увеличился с £3,2 млн до £6,4 млн, объем же предоставленных Англией займов этому региону составил в 1824–1825 г. £21,3 млн.
Росту внешней торговли способствовали также направленные в сторону фритредерства (free trade – свободная торговля) изменения в Навигационный акт, принятые по инициативе министра финансов Уильяма Хаскиссона.
Навигационный акт (Navigation Act) – это закон, принятый по инициативе Оливера Кромвеля в октябре 1651 года. Он предоставлял британским кораблям исключительное право ввозить в Англию товары неевропейских стран и производить каботажное плавание. В 1660 году акт был распространен на вывоз из Англии в колонии. Акт способствовал развитию британской морской торговли в эпоху, когда торговля и флот Англии находились в зачаточном состоянии и требовали покровительственных мер. Акт прекратил свое действие в 1849 году.
Интенсивно развивался и внутренний рынок Англии, в частности строительная отрасль. Так, например, производство кирпича с 1822 по 1825 г. выросло на 92,3 %.
В 1820–1825 гг. выплавка чугуна увеличилась на 58 %, потребление хлопка – на 38 %.
В 1825 году открылась и первая в мире железная дорога общественного пользования на локомотивной (паровой) тяге протяженностью 40 км между городами Стоктон и Дарлингтон. Первоначально она предназначалась для вывоза угля из шахт Дарлингтона в порт Стоктона. А вот до 1825 года в Англии существовали железные дороги, осуществлявшие регулярные пассажирские перевозки, но в качестве тягловой силы там использовались лошади.
Расширение спроса и рост инвестиций привели к спекулятивному повышению цен: в конце 1824 – начале 1825 г. цены на машины выросли на 20 %, на кофе – на 32 %, на перец – на 41 %, на железо – на 76 %, на цинк – на 103 %, на американский хлопок – на 109 %.
Во внешнеторговом балансе образовалось отрицательное сальдо, что, как уже говорилось, привело к оттоку золота из страны. В результате несколько раз вспыхивала биржевая паника, и золотой запас Банка Англии в 1826 году снизился до £1,2 млн.
Кризис 1825 года по преимуществу был английским кризисом, поразившим в основном торговую сферу и, следовательно, торговый капитал. Этот кризис привел к отрицанию кустарного и ремесленного производства, ограничению цеховых рамок.
Британский кризис сказался и на других странах. Например, экспорт США снизился на 22 %, и в 1826 году бездействовало не менее трети хлопковых веретен страны. Экспорт Франции снизился на 15 %, и совокупная мощность вновь установленных паровых машин снизилась с 1187 л.с. в 1826 году до 595 л.с. в 1828 году. Российский экспорт снизился в денежном выражении на 22 %, в том числе экспорт лесоматериалов – на 33 %, а шерсти – на 70 %.
Первый кризис промышленного перепроизводства 1825 года в Англии стал вехой в развитии капиталистического хозяйства, обозначив переход к фабрично-заводскому производству. С этого момента неравномерность, периодическая повторяемость и нестабильность стали характерными чертами рыночной экономики индустриального типа. Однако потребовалось более тридцати лет, прежде чем кризисы заинтересовали экономистов как самостоятельный предмет исследования, требующий изучения статистических данных и глубокого анализа.
Кризис 1825 года во многом поучителен, ибо он был ужасным, и разразился в разгар вроде бы неслыханного процветания. Историки и писатели оставили нам яркие картины этого процветания, предшествовавшего кризису, и бедствий, последовавших за ним. И в самом деле, начиная с 1820 года общественное и частное богатство росло как на дрожжах.
Золота было в изобилии, и оно требовало вложений. Было предоставлено иностранных займов на сумму 1200 миллионов, большая часть из которых пошла на пользу молодым республикам Южной Америки. Образовалось бесчисленное множество компаний для управления всеми отраслями промышленности и торговли. Туда стекались миллиарды; все подписывалось с уверенностью на основании самых странных рекламных проспектов; все ценные бумаги, все акции росли <…> Это было похоже на игру, в которой все выигрывали.
Росли все виды потребления. Как следствие – росли цены. Воодушевленные этим повышением цен, спекулянты перешли на товары, пользовавшиеся наибольшим спросом (сахар, кофе, специи). Каждый тратил все свои деньги и использовал все возможные кредиты, чтобы делать покупки и импортировать. В 1825 году наличные деньги, которые поступали за границу через многие каналы, начали заканчиваться.
Эйфории, как всегда, неожиданно пришел конец. Экспорта вдруг стало недостаточно, чтобы компенсировать импорт, который в результате спекуляций не соответствовал реальным потребностям страны.
Доверие исчезло вместе с деньгами. Банк Англии, который к концу 1824 года имел в кассе 12 миллионов фунтов стерлингов, отметил сокращение до 500 000 фунтов стерлингов. Все хотели продать любой ценой, реализовать, заработать, но денег совершенно не хватало, а то немногое, что от них осталось, было спрятано <…> Началась неописуемая паника: погибло 70 банков. Безработные рабочие наводнили фабрики и стали ломать оборудование.
Историк Эдвард Ченселлор, ссылаясь на воспоминания очевидца тех событий, писал: «Магазины были переполнены товарами, продовольствия было более чем достаточно, однако кредит и доверие исчезли, и лишь золото принималось как средство платежа».
А банкир Александр Бэринг позднее описывал ситуацию так: «Все доверие исчезло, и едва ли можно было найти человека, доверяющего своему соседу, каждый пытался использовать свои ресурсы только для себя. Трудно припомнить, чтобы что-либо вызывало среди нас такое состояние паники».
Правительство попыталось принять экстренные меры. У Банка Франции через Натана Ротшильда удалось получить заём в 300 000 золотых монет (под залог равноценного количества серебра). Монетный двор стал чеканить новые золотые соверены, а Банк Англии получил разрешение выпускать банкноты достоинством 1 и 2 фунта стерлингов (до этого минимальным номиналом были 5 фунтов стерлингов).
Острая фаза кризиса была недолгой, но она привела к существенным изменениям в британской финансовой системе и в регулировании банков. В частности, Банк Англии сделал первые шаги к тому, чтобы действовать не только в интересах своих акционеров, но и в интересах банковского сообщества и экономики в целом. То есть, по сути, он стал полноценным центральным банком – регулятором финансового рынка.
Многие специалисты называют кризис 1825 года генеральной репетицией многих последующих кризисов.
Кризис 1825 года был не частичным экономическим, а всеобщим. Он обладал четко выраженной циклической природой. Прежние кризисы происходили по причине того или иного бедствия – эпидемии, войны, демографического коллапса и пр. Рассматриваемый же кризис начался в период мира и относительного процветания, на пике торгового и экономического подъема (т. е. конкретная причина кризиса была неизвестна).