Летом 1915 г. перемирие внезапно закончилось: Николай решил стать Верховным главнокомандующим и временно приостановить работу Думы.

Его поступок был продиктован собственными представлениями об обязанностях государя в военное время, потребностью решить проблемы гражданской и военной администрации, стремлением повысить моральный настрой солдат после разгромных поражений, а также неприязнью и завистью Александры к Николаю Николаевичу[209]. Несмотря на многочисленные неудачи на поле боя в прошлом году, Николаша оставался любимцем народа и считался «настоящим вождем» – в отличие от «некомпетентного» императора. Министр внутренних дел Щербатов, по долгу службы знавший общественные настроения, говорил: «…великий князь Николай Николаевич, несмотря на все происходящее на фронте, не потерял своей популярности, и как в армии, так и в широких кругах населения с его именем связаны надежды на будущее»[210]. Генерал-адъютант Алексей Брусилов утверждал: «Вся армия, вся Россия верила в Николая Николаевича»[211]. В газетах часто появлялись портреты великого князя – как в компании императора, так и без него, – отчего казалось, что по положению главнокомандующий и царь равны. Александра, с негодованием и завистью наблюдавшая за всплеском популярности Николая Николаевича, считала, что тот собирается сговориться с думскими либералами и захватить трон[212].

Решение Николая II имело роковые последствия. Как только он занял пост главнокомандующего, все последующие поражения стали неизбежно подрывать его авторитет. Кроме того, теперь Николаю нужно было оставаться в Ставке (8 августа 1915 г. из-за немецкого наступления ее перенесли из Барановичей в Могилев) – а значит, у Александры и Распутина в Петрограде появлялась возможность безнаказанно вмешиваться в государственную политику.

Когда 6 августа на Совете министров было озвучено решение Николая, большинство собравшихся не смогли сдержать удивления. На совещаниях с 9 по 11 августа политики не раз выражали свое беспокойство по этому поводу. По мнению Щербатова, «правительство висело в воздухе, не имея опоры ни снизу, ни сверху». Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин громче всех высказывался против назначения царя главнокомандующим. Министр пришел к выводу, что справиться с кризисом помог бы компромисс с Думой[213].

17 июля состоялось еще одно заседание. 11 и 12 августа представители Думы и Государственного совета встретились и решили сформировать Прогрессивный блок. В него вошли две трети думских депутатов, за исключением крайних правых и левых. Основной целью в программе блока было создание правительства общественного доверия. По сути, коалиция предлагала заменить действующих членов правительства и наладить контакт с правительственными либералами, но при этом сохранить прежнюю структуру государственного управления. Прогрессивный блок отказался от идеи создать ответственное министерство – первого шага к учреждению конституционной монархии, поскольку для этого понадобилось бы изменить «Основные законы». Новая коалиция, скорее, стремилась найти компромисс с правительством, а не выступать против устоев. Выражаясь словами Павла Милюкова, лидера Прогрессивного блока, она стала спасательным кругом для тонущей монархии, «последней попыткой найти мирный исход из положения, которое с каждым днем становилось все более грозным»[214].

В середине августа, предвкушая реорганизацию госаппарата, либеральные круги составляли списки министров, которых хотели бы видеть в правительстве общественного доверия. Несмотря на подозрения Александры, оппозиция не собиралась захватывать власть. Милюков прямо заявил, что сейчас кадетам это не нужно; они только хотят, чтобы правительство возглавлял мудрый бюрократ[215]. В то же самое время на фоне политического кризиса набирало обороты рабочее движение Петрограда[216].

Большинство министров хотели направить Николаю II ходатайство с просьбой отказаться от поста Верховного главнокомандующего. Однако председатель Совета министров Иван Горемыкин категорично отверг их предложение, заявив, что скорее подаст в отставку, чем поддержит подобный бунт. В итоге большинство пошло против него и коллективное обращение к царю все-таки было написано. Подписать его отказались только два члена Совета – Горемыкин и министр юстиции Александр Хвостов. В письме политики рекомендовали Николаю отправить Горемыкина в отставку и увещевали: «Государь, еще раз осмеливаемся Вам высказать, что принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжелыми последствиями»[217].

Также министры выступали за поиск компромисса с Прогрессивным блоком. Все опасались, что, став главнокомандующим и при этом отказавшись от сотрудничества с либералами, император подтолкнет их к революции.

Николай же считал, что монарху подобает оставаться непреклонным, кто бы на него ни давил – бастующие рабочие или Прогрессивный блок. Александра внушила ему, что он должен мыслить как истинный самодержец, который ни в коем случае не допустит установления в России конституционного строя.

Горемыкин тут же отправился в Ставку, но не для того, чтобы рассказать царю о настроениях большинства членов Совета, а чтобы посоветовать ему немедленно приостановить заседания Думы и отстранить нелояльных министров. Коллегам он прокомментировал свое решение так: «Пусть ругают и обвиняют меня – я уже стар и не долго мне жить. Но пока я жив, буду бороться за неприкосновенность Царской власти. Сила России только в Монархии»[218].

После того как 5 июня император нехотя отправил в отставку Николая Маклакова, тот предупредил царя, что малейшая уступка либералам повлечет за собой целый поток новых требований. Казалось, его предостережение было верным. Николай II позволил представителям общественных организаций участвовать в Особых совещаниях; пусть и не сразу, но удалил из правительства непопулярных министров; снова разрешил Думе собираться. Однако создавалось впечатление, что, несмотря на все уступки царя, либералы стали еще яростнее выступать против правительства. Более того, теперь императора критиковали и министры. 22 августа на торжественном открытии Особых совещаний в Зимнем дворце Николай объявил: «Мне нужна была Дума для обеспечения обороны. Теперь вся программа исполнена. Остальное – по 87-й статье»[219]. Это положение «Основных законов» позволяло правительству принимать законы без одобрения Думы в те периоды, когда думские заседания не проводились.

Именно в тот день министры направили царю свое коллективное ходатайство. В тот же день, проигнорировав их мольбу, Николай поехал в Могилев, чтобы заступить на пост Верховного главнокомандующего. Это было серьезное решение, и в какой-то мере как раз оно-то и подписало приговор монархии и всей царской семье.

Все это произошло из-за неослабного давления Александры, которая внушала мужу строгие монархические взгляды и настраивала его против Николая Николаевича. За полтора месяца в Царском Селе ей наконец удалось убедить супруга стать Верховным главнокомандующим. Тем не менее, как только Николай II отправился в Могилев, Александра начала тревожиться, что из-за своего слабоволия он передумает. 22 августа она отправила ему письмо:

«Ты вынес один, с решимостью и стойкостью, тяжкую борьбу ради родины и престола… Не беспокойся о том, что остается позади. Необходимо быть строгим и прекратить все сразу. Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой старой женушкой, но на мне надеты невидимые “брюки”, и я смогу заставить старика [Горемыкина] быть энергичным… Но я слишком хорошо знала твой исключительно мягкий характер, и тебе пришлось преодолеть его на этот раз и победить, одному против всех… [Твоя вера была испытана], и ты остался твердым как скала, за это ты будешь благословен. Бог помазал тебя на коронации, поставил тебя на твое место… Молитвы нашего Друга [Распутина] денно и нощно возносятся за тебя к небесам, и Господь их услышит… Только поскорее назначь Н. – не надо колебаний, что вредно для дела и для Алексеева тоже, а решенное дело скорей успокаивает умы, даже если оно против их желания, чем это ожидание и неясность и старание на тебя повлиять»[220].

Из Витебска, по пути в Могилев Николай отправил жене телеграмму: «Спал хорошо, чувствую себя сильным и решительным. Буду телеграфировать сегодня вечером, когда все кончится»[221].

Император уже устал от поиска компромиссов с либеральной оппозицией. Великое отступление русской армии завершилось, и наступление немцев наконец забуксовало. Под умелым руководством военного министра Алексея Поливанова поставки снарядов и орудий увеличивались. Ситуация на фронте постепенно приходила в норму, поэтому критика внутри страны заботила Николая все меньше и меньше. Но его сильно задевало недовольство правого крыла. 20 и 22 августа на Съезде уполномоченных губернских дворянских обществ Александр Наумов, будущий министр земледелия, выразил свое разочарование тем, что правительство позволяет либералам влиять на политику. 23 августа председатель съезда Ананий Струков предупредил Горемыкина в письме, что уступки либералам ставят под угрозу существующий государственный порядок[222].

Кампания Александры по устранению Николаши наконец принесла плоды. «Все к лучшему», – радовалась императрица[223]. Однако не могла удержаться, чтобы не дать мужу очередной совет: «…ложись скорее спать, не пей чаю с другими, чтобы не видеть их натянутые лица». Чтобы Николай не передумал, она напоминала, что передала ему икону, благословленную Распутиным[224]. Даже после того, как Николай Николаевич ушел в отставку, Александра нервно поторапливала супруга поскорее выслать неугодного дядю на Кавказ: «Милый мой, прикажи ему скорее ехать на юг… Будь тверд и в этом, прошу тебя»[225].

Записей о встрече Николая II с великим князем нет, но тот, судя по всему, не возражал против отставки. 23 августа он отдал последнее распоряжение на посту Верховного главнокомандующего: «Твердо верю, что, зная, что сам Царь, которому вы присягали, ведет вас, вы явите новые, невиданные доселе подвиги, и что Господь от сего дня окажет Своему помазаннику всесильную помощь, дарующую победу»[226]. Великий князь получил приказ немедленно отбыть на Кавказ. Остановку в Петрограде Николай ему сделать не позволил[227]. Александра одержала верх. «Женушка в штанах»[228] – вот кто всеми командовал[229].

После приказа Николая великий князь Андрей Владимирович услышал разговор между Александрой и сестрой императора Ксенией. На вопрос, почему ее брат решил заменить любимого народом Николашу, Ксения получила ответ: «Опять про Николашу, все только о нем и говорят. Это мне надоело слышать. Ники гораздо более популярен»[230].

Когда министры решили переубедить царя и отправились к нему в Могилев, Александра заволновалась, что супруг в последний момент даст слабину. Тогда она написала ему: «Не забывай расчесывать волосы перед всяким трудным разговором или решением – эта маленькая гребенка [полученная от Распутина] принесет помощь»[231].

Должно быть, подарок «друга-целителя» придал Николаю сил не слушать своих министров. 2 сентября Горемыкин передал петроградским коллегам решение царя: распустить Думу на неопределенный срок и отказать министрам в коллективной отставке.

Министры вспыхнули от негодования. Поливанов предупреждал, что такое решение приведет ко всеобщей забастовке. Министр иностранных дел Сергей Сазонов закричал: «Кровь завтра потечет по улицам, и Россия окунется в бездну». На что Горемыкин ответил: «Дума будет распущена в назначенный день и нигде никакой крови не потечет»[232].

Сразу кровь действительно не полилась, но новости шокировали родственников Николая. Вдовствующая императрица не могла поверить, что он решил заменить на посту Николая Николаевича. Вопреки своему обыкновению, Мария Федоровна возразила сыну и попросила его одуматься. Министр императорского двора граф Владимир Фредерикс, верой и правдой служивший царскому роду более пятидесяти лет, рискнул навлечь на себя немилость и тоже выразил протест. Но когда Фредерикс попытался предупредить Николая об опасности, исходящей от Распутина, государь перебил его: «Я вперед знаю все, что вы можете мне сказать… Останемся друзьями, но об этом больше не говорите»[233]. Князь Владимир Орлов, начальник Военно-походной канцелярии императора, тоже продолжал открыто осуждать Распутина и не раз говорил Николаю II о его пагубном влиянии на репутацию царя. Из-за этого он стал врагом Александры и был сослан на Кавказ вслед за Николаем Николаевичем. Царь лишился ценного союзника, готового дать верный совет[234]. Единственными родственниками, поддержавшими царя, стали сыновья великого князя Владимира – Кирилл, Борис и Андрей, но, скорее всего, потому, что их клан враждовал с семейством Николая Николаевича[235].

Те, кто одобрял это решение государя, полагали, что оно поможет устранить основной структурный недостаток системы – разделение власти на военную и гражданскую, а отчасти – от облегчения, ведь вдали от столицы государь освободился бы от влияния Распутина. В то же время критики считали, что именно Распутин убедил Николая взять командование на себя. Более того, решение императора виделось им результатом прогерманского заговора при дворе и шагом к сепаратному миру.

Конечно, трудно оценить настроения общественности во времена, когда социологических опросов еще не существовало, но историк Борис Колоницкий изучил множество мнений и пришел к выводу, что реакция была крайне негативной. Все высказывания, которые попадали на стол цензорам, были едины в неодобрении этого решения императора[236]. 5 октября 1915 г. бывший революционер Лев Тихомиров, ставший убежденным монархистом, писал в дневнике: «Не знаю, чем кончится война, но после нее революция кажется совершенно неизбежной. Дело идет быстрыми шагами к тому, что преданными Династии останутся только лично заинтересованные люди, но эти продажные лица, конечно, сделаются первыми изменниками в случае наступления грозного часа»[237].

Шансов на компромисс между правительством и либералами не осталось. Биограф Милюкова Томас Риха заключил: «В 1915 году монархия упустила свой последний шанс – тогда еще можно было что-то обсуждать. Как только народ начал выходить с требованиями на улицы, полагаться на Прогрессивный блок стало поздно, ведь он был инструментом эволюции, а не революции»[238].

Хотя в долгосрочной перспективе недовольные министры оказались правы, поначалу стратегия Горемыкина и Николая все же казалась успешной. Бездействие либералов, которые никак не прокомментировали унизительный роспуск Думы, объяснялось страхом массовых беспорядков. Они изо всех сил старались предотвратить народное недовольство. «Если бы забастовала Россия, – говорил умеренный кадет Василий Маклаков, – власть, может быть, уступила бы, но этой победы я не хотел бы»[239]. 3 сентября Дума, не посмев возразить, сухо и по-деловому провела последний день сессии. Михаил Родзянко и представители земств отправились к царю с отдельной депутацией. Однако император категорично отказался встретиться с ними, сказав: «Этих самозваных уполномоченных я, конечно же, не приму»[240].

После политического кризиса лета 1915 г. отношения между правительством и либералами начали напоминать несчастливый брак. Примирение стало невозможно, взаимное недоверие только росло, но при этом ни одна из сторон не спешила полностью разрывать отношения. Правительство продолжало игнорировать требования оппозиции, но на открытый конфликт не шло. Либералы негодовали, однако не пытались восстать против государства. Какими бы напряженными и враждебными ни были отношения политических оппонентов, война и страх революции заставляли оппозицию и правительство держаться вместе.

Период после лета 1915 г. можно поделить на три части – по срокам службы трех министров внутренних дел: Алексея Хвостова (с 26 сентября 1915 г. по 3 марта 1916 г.), Бориса Штюрмера (3 марта – 9 июля 1916 г.) и Александра Протопопова (16 сентября 1916 г. – 27 февраля 1917 г.)[241]. С каждой новой вехой правительство действовало все менее последовательно и достойно, а влияние дворцовой камарильи, которой верховодили Александра и Распутин, росло. Происходящее можно было назвать ярким примером «министерской чехарды»: с сентября 1915 г. по февраль 1917 г. Россия сменила четырех премьер-министров, пять министров внутренних дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров путей сообщения и четырех министров земледелия.

Дворцовые интриганы объявили вендетту «министрам-бунтарям», которые летом 1915 г. осмелились симпатизировать либералам. Кривошеин, лидер «неугодных» политиков, был отправлен в отставку в октябре 1915 г. В марте 1916 г. пал жертвой жестокой кампании под предводительством Александры Поливанов. А в июле 1916 г. Сазонов, открыв как-то раз утреннюю газету, узнал из заметки, что царь отстранил его от должности министра иностранных дел[242].

После того как Прогрессивному блоку не удалось достичь взаимопонимания с правительством, в рядах либералов случился раскол. Под предводительством Милюкова блок вел осторожную, даже робкую политику умеренности, избегая конфронтации, а основной целью более левых либералов стало влияние на народ. Под контролем военно-промышленных комитетов создавались рабочие группы. Это делалось для того, чтобы организовать движение трудящихся и взять его под крыло умеренных социалистов. Но в итоге либералы только утратили авторитет среди промышленников. Лишь к осени 1916 г., когда ситуация с поставками продовольствия стала критической, а недовольство рабочих достигло довоенного уровня, либералы начали высказываться против правительства.

До этого они боялись пошевелиться, будто пассажир, которого автомобиль с безумным водителем мчит по горному серпантину, – застыли в нерешительности, ведь одно неверное движение – и машина сорвется в пропасть[243]. Когда настанет подходящий момент, успокаивали себя либералы, они смело выхватят руль. Но пока рано.

Первым на пост Николая Маклакова, бывшего министра внутренних дел, заступил Алексей Хвостов, получивший от Распутина прозвище Толстопузый. В отличие от своего консервативного, но прямолинейного дяди – министра юстиции Александра Хвостова, выступавшего против назначения племянника на ответственную должность, он был проходимцем. Высокий пост Толстопузый получил только благодаря вмешательству Распутина, Анны Вырубовой и императрицы[244]. Враждебно настроенный к либералам, Хвостов отменил заседание Думы, запланированное на ноябрь, и запретил съезды Земского союза и Союза городов, объединившихся в Земгор – некое подобие коалиции под предводительством князя Георгия Львова[245]. Министр начал подготовку к выборам в пятый созыв Думы и составил документ, позже получивший название «меморандум Хвостова». В нем излагался план, как не допустить в Думу кандидатов, придерживавшихся более левых взглядов, нежели октябристы и земские активисты[246]. Либералы под предводительством Милюкова отреагировали на такой ход довольно вяло[247].

Как уже говорилось ранее, 8 августа 1915 г. из-за германского наступления Ставку перенесли из Барановичей в Могилев. Примерно в то же время Северо-Западный фронт раскололся на Северный и Западный. Северной частью командовал генерал-адъютант Николай Рузский (некоторое время этот пост занимал генерал Алексей Куропаткин), а западной – генерал-адъютант Алексей Эверт.

В Барановичах все офицеры штаба, включая Николая Николаевича, спали в специальных вагонах, а вот могилевская Ставка разместилась в правительственных зданиях в центре города. Два из них окнами выходили на полукруглую площадь, позади была набережная Днепра, слева – администрация губернатора, а справа – его особняк, где и расположился Николай. Особняк был вполне типичным для провинциального губернатора – далеко не дворец. Войдя в дом и поднявшись по лестнице на второй этаж, посетитель оказывался в прихожей, где на стене между двух огромных зеркал висел портрет Николая II. С одной стороны находилась столовая, а с другой – кабинет императора, где он принимал министров и других посетителей. К кабинету примыкала спальня с двумя простыми железными кроватями. На одной спал сам Николай, а на второй – его сын Алексей. Другие спальни занимали граф Фредерикс и комендант государя Владимир Воейков[248].

Между особняком губернатора и штабом Ставки был небольшой сад, который охраняли часовые из Георгиевского батальона – лучшие из тех, кого наградили Георгиевским крестом за мужество, – а также дворцовая полиция под предводительством дворцового коменданта[249].

После того как летом 1915 г. Николай стал Верховным главнокомандующим, царская чета решила отправить Алексея в Ставку вместе с отцом. Мальчик впервые оказался вдали от матери. Александра и Николай считали, что сыну нужно попробовать пожить как военному и узнать кое-что о работе правительства – самому императору такой возможности в бытность цесаревичем не представилось. Однако в десять лет ребенок способен усвоить не так много. Находясь в Ставке, он продолжал изучать языки и школьные предметы, а также присутствовал на общих завтраках и обедах, время от времени встревая в разговоры. Отец души не чаял в Алексее, поэтому гулял с ним каждый день. Единственными военными делами, в которых участвовал цесаревич, были церемонии и парады – такой же «военный опыт» приобрел в юности и сам Николай.

В Ставке основная ответственность за принятие решений лежала не на императоре, а на начальнике штаба – генерале Михаиле Алексееве. Его покои располагались в администрации губернатора, в маленькой комнате рядом с кабинетом генерала-квартирмейстера Михаила Пустовойтенко, а потом – генерала Александра Лукомского. Это здание было «мозгом» Ставки[250]. Тут находилась аппаратная и телеграф Юза[251].

Каждое утро в 10 часов император выходил из губернаторского особняка и в сопровождении дворцового коменданта и дежурного офицера императорской охраны отправлялся в соседнее здание, где поднимался на второй этаж в кабинет, где слушал отчеты начальника штаба и генерала-квартирмейстера. Охрана оставалась ждать снаружи. Однако то, что Верховный главнокомандующий приходил к начальнику штаба, а не наоборот, нарушало военные традиции и подрывало авторитет императора в глазах офицеров Ставки[252].

Алексеев, сын простого солдата, считался одним из лучших командиров. Он не только понимал стратегические и тактические тонкости войны нового века, несмотря на ее небывалые масштабы, но и отлично разбирался в вопросах логистики, вооружений и мобилизации. Поскольку Николай был фигурой номинальной и совершенно не участвовал в создании и реализации военных планов, Алексеев стал де-факто Верховным главнокомандующим. До назначения в Ставку он служил начальником штаба под командованием генерал-адъютанта Николая Иванова на Юго-Западном фронте, а потом – командиром Северо-Западного фронта. Как писал Брюс Меннинг, Алексеев «построил карьеру не из-за фаворитизма или чьей-то протекции, а благодаря таланту и упорному труду… У него просто не было времени для придворных церемоний и попыток завоевать расположение влиятельных людей»[253]. Однако недостатки у него тоже были: например, склонность самостоятельно принимать все решения, даже самые незначительные, а не поручать их подчиненным.

На образ мышления Алексеева повлияли два события. Первым стало поражение в Мукденском сражении во время Русско-японской войны, когда он, квартирмейстер 3-й Маньчжурской армии, стал свидетелем ее тотального уничтожения. Вторым было «Кровавое воскресенье» 1905 г.: жена генерала Анна из окна квартиры наблюдала, как императорские войска расстреливают демонстрантов. Стремление Алексеева сохранить у солдат желание сражаться, а также его страх натравить военных на русский народ сыграли важную роль в судьбе страны[254].

Генерал Алексеев был немногословен, и это мешало ему наладить отношения с царским окружением, которое предпочитало держаться от него подальше. Многие видели, что он сработался с царем, был ему верен, любил царя и вызывал у того ответное расположение[255]. Но за маской уважения и почтения Алексеев скрывал глубокое презрение к государю. Однажды он сказал отцу Георгию Шавельскому (члену Святейшего Синода и протопресвитеру армии и флота): «Ну, что можно сделать с этим ребенком!.. Государством же правит безумная женщина, а около нее – клубок грязных червей»[256].

Николая окружала свита, а защищали его специальные армейские подразделения. На погонах солдат личной императорской гвардии была вышита буква «Н» – знак престижа и приближенности к императору. Но самыми важными членами свиты считались граф Фредерикс и генерал Воейков.

Фредериксу, дворянину из балтийских немцев, к 1915 г. исполнилось семьдесят семь, поэтому память и слух графа уже ослабли. Тем не менее он все еще блестяще помнил правила и обычаи придворного этикета. Николай и Александра прекрасно понимали, что Фредерикс немощен, но были искренне к нему привязаны и потому не могли заставить себя отправить старика в отставку.

Воейков, сорокадевятилетний генерал-майор с лихо подкрученными усами, имел безупречную родословную: по линии матери он происходил из знаменитого рода Долгоруковых. Образование он получил в элитном Пажеском корпусе, а затем служил в Гусарском Его Величества полку лейб-гвардии при царском дворе. Императорская чета оказала генералу высокую честь, сделав его крестным цесаревича Алексея и позволив построить летнюю резиденцию рядом с их собственным дворцом в Царском Селе. Воейков был ближайшим советником Николая и бесспорным лидером его свиты. Тем не менее другие приближенные императора не слишком его уважали. По словам придворного историка генерал-майора Дмитрия Дубенского, Воейков был карьеристом, обладал «неглубокой натурой и поверхностно относился к исторической роли, какую дала ему судьба»[257]. А контр-адмирал Александр Бубнов, служивший под руководством начальника Морского генерального штаба адмирала Александра Русина, вспоминал, что Воейков, «отличаясь отталкивающей внешностью сибарита-циника, при ограниченных умственных способностях и научном кругозоре рядового гусарского офицера обладал наглым самомнением и, громко исповедуя ретроградные взгляды “черносотенного” толка, импонировал этим государю и имел на него злосчастное влияние»[258].

Срок пребывания Алексея Хвостова на посту министра внутренних дел оказался недолгим, но не из-за недовольства либеральной оппозиции, а из-за отчаянной борьбы за власть в правящих кругах. Хвостов мечтал сместить Горемыкина с должности председателя Совета министров: Горемыкин был слишком резок в своем противостоянии с Думой, и это начало волновать царя[259]. Но Распутин, некогда покровитель Хвостова, встал на пути у бывшего протеже. Чтобы избавиться от препятствия, министр организовал заказное убийство «святого старца». Распутин заподозрил неладное, и его поклонники при дворе ополчились на врага «целителя». Когда в феврале 1916 г. Николай наконец отправил Горемыкина в отставку, должность получил не Хвостов, а его оппонент, Штюрмер. Новый председатель был близок с Распутиным и пользовался активной поддержкой Александры. Директор департамента полиции Степан Белецкий, ключевая фигура в заговоре Хвостова против Распутина, предал подельника, и о подробностях планируемого покушения узнали и окружение Распутина, и общественность. Хвостова с позором отстранили, а Штюрмер возглавил еще и министерство внутренних дел – по рекомендации Распутина. Этот грязный скандал только сильнее подточил авторитет царского правительства[260].

Предполагалось, что назначение Штюрмера премьер-министром накануне созыва Думы успокоит либералов. Николай боялся: если Горемыкин, предлагавший и дальше откладывать думские заседания, сохранит должность, это приведет к протестам среди оппозиции. Распутину и Александре этот тактический маневр понравился. 9 февраля 1916 г., когда Дума, к приятному удивлению либералов, снова начала работу, император протянул ей оливковую ветвь, вместе с великим князем Михаилом появившись на открытии. Николай произнес небольшую формальную речь, намереваясь сгладить остроту высказываний думских либералов и заронить надежду, что за этим примирительным жестом последуют и другие уступки[261].

Но меморандум Штюрмера тут же свел на нет все возможные чаяния: действия министра дублировали политику правительства, которое отказывалось проводить внутренние реформы, пока идет война[262]. Во время относительно долгой сессии, продлившейся с 9 февраля по 20 июня 1916 г., Думе мало что удалось сделать. Да, положение на фронте улучшилось. Но как только речь заходила о внутренних реформах, в Прогрессивном блоке возникали неразрешимые разногласия. Уладить их было некому, поскольку Милюков в составе думской депутации отправился в Западную Европу, а потому отсутствовал на второй половине сессии.

Единственным проблеском света для России весной и летом 1916 г. стали события на фронте. Нашелся один офицер, который извлек урок из прошлых горьких поражений и придумал, как противостоять «тарану» Макензена. Это был генерал Брусилов, в марте 1915 г. назначенный главнокомандующим Юго-Западного фронта вместо генерала Иванова. Пока другие командиры безуспешно пытались нарастить количество солдат и орудий, Брусилов решил создать на первой линии эшелонированную оборону из множества окопов, объединить силы пехоты, кавалерии и артиллерии и одновременно начать наступление по всей линии противника. Когда генерал принял командование, поставки оружия и снарядов наладились благодаря усилиям деятельного военного министра Поливанова. Брусилов созвал инженеров-фортификаторов и начал активно обучать солдат и офицеров артиллерии, кавалерии и пехоты. В апреле 1916 г. Брусилов предложил командованию смелый наступательный маневр против австрийской армии. Алексеев его план поддержал. Результатом стала самая яркая победа России за время Первой мировой войны.

Брусиловский прорыв начался 22 мая 1916 г. с артиллерийского обстрела окопавшихся австрийских войск. 8-я российская армия захватила Луцк, а 7-я, 9-я и 11-я продвинулись с юга к Львову. Из-за мощного натиска австрийцы оказались на грани капитуляции.

Но полную победу одержать не удалось по двум причинам. Во-первых, германское командование поручило армии Гинденбурга взять контроль над операцией. Во-вторых, Эверт на Западном фронте и Куропаткин на Северном поначалу просто отказались отправлять подкрепление Брусилову, а когда согласились – сделали это с опозданием. В результате у генерала не осталось ни солдат, ни снарядов, и в августе операция прекратилась. Из-за бездействия Эверта и Куропаткина Брусилов был в ярости. Он обозлился даже на Алексеева за то, что тот не принудил генералов отправить подкрепление[263]. Со временем враждебный настрой Брусилова не угас и предопределил его поведение, когда пришло время решать судьбу императора.

Николай никак не участвовал в Брусиловском прорыве. Пока русская армия билась не на жизнь, а на смерть, Верховный главнокомандующий коротал время, читая сентиментальную английскую сказку Little Boy Blue («Мальчик в голубом»). Если царь и вмешивался, результат оказывался плачевным. На последнем этапе прорыва, когда Брусилову срочно требовалось подкрепление, Алексеев решил отправить ему часть императорского гвардейского полка, обычно выполнявшего особые задания. Николай выбрал командующего, которому симпатизировал больше всего, – генерала Владимира Безобразова. Брюс Линкольн писал о нем, что тот «снискал печальную славу человека, неспособного принимать верные решения» и «не раз был отстранен от менее ответственных командных должностей из-за некомпетентности и открытого неподчинения приказам». Одним из его заместителей был великий князь Павел, дядя Николая, «ничего не смысливший в военном деле». По их вине на убой отправились лучшие солдаты и офицеры императорской гвардии[264]. Каждый раз, как только Николай пытался повлиять на ситуацию, она тут же ухудшалась.

Военные командиры раньше не вмешивались во внутреннюю политику государства, но теперь начали все сильнее ею интересоваться, что влияло на боевой дух солдат в окопах и бараках. 15 июня генерал Алексеев подал Николаю записку с советом объявить в тылу диктатуру, полагая, что это поможет решить экономические проблемы страны и скоординировать действия гражданских и военных властей. Поступить так генерала побудило беспокойство военных из-за поставок амуниции и перебоев с продовольствием. Проблемы с логистикой усиливали напряжение в городах, что сказывалось на качестве продуктов для солдат[265].

Судя по всему, Алексеев полагался на авторитет великого князя Сергея Михайловича, генерал-инспектора от артиллерии в Ставке, и рассчитывал, что тот получит руководящий пост в органах диктатуры. По его мнению, это было необходимо, чтобы разрубить гордиев узел, в который сплелись военная администрация и петроградское правительство. О тайном письме узнал Родзянко, который встретился с Алексеевым в Ставке и выступил против назначения дяди императора на высокую должность[266]. Генерал был не рад, что о его докладе узнали, и после беседы с председателем Думы назвал того болтливым индюком[267]. Мнение о Родзянко, сложившееся тогда у Алексеева, позже повлияет на события Февральской революции.

Ни члены Совета министров, ни Николай не одобрили предложенную генералом кандидатуру великого князя Сергея Михайловича. 28 июня в ходе заседания под председательством царя Совет министров наделил полномочиями диктатора Штюрмера[268]. Тот возглавил министерство иностранных дел, передав свои обязанности в министерстве внутренних дел Александру Хвостову (не стоит путать его со скандально известным племянником Алексеем Хвостовым)[269].

Алексеев не ожидал такого исхода. Глубоко оскорбившись, он поклялся никогда не сотрудничать со Штюрмером и воскликнул: «Я теперь не удивлюсь, если завтра Штюрмера назначат на мое место начальником штаба»[270]. Эти события только усилили недовольство генерала Александрой и Распутиным. Когда императрица передала ему икону от старца и спросила, можно ли тому приехать в Могилев, Алексеев ответил, что, если Распутин появится в Ставке, сам он немедленно оставит пост начальника штаба[271]. Невозможность повлиять на управление тылом стала поворотной точкой в отношении генерала к царской чете. По словам Меннинга, Алексеев и другие высокие военные чины превратились в «пассивную оппозицию»[272]. Симпатия генерала к умеренным либералам усилилась настолько, что позже он даже будет готов выслушать заговорщиков, планирующих дворцовый переворот.

Официальные государственные журналы и массовая пресса публиковали фото, где Николай с сыном проводят военные смотры; царь был одет в простую офицерскую форму, а Алексей – в казацкую или солдатскую. Эти кадры печатали на открытках и показывали в документальных фильмах. Но попытки правительства продемонстрировать патриотизм императора, следившего за войсками и раздававшего знаки отличия, только ухудшили мнение общественности.

Однажды царь вручал Георгиевский крест одному унтер-офицеру. Тот от волнения схватил Николая за руку, хотя правила запрещали прикасаться к государю. Император тут же вытер ладонь платком прямо на глазах у всех присутствующих на церемонии. Одного этого жеста хватило, чтобы твердая вера в единство царя и народа рассыпалась в прах[273]. В кинотеатрах, где показывали фильм о награждении Николая Георгиевским крестом, толпа кричала: «Царь с Георгием, а царица с Григорием»[274]. Образ императора перестал быть священным, и по мере того как затягивалась война, критика становилась все острее и злее.

Во время войны Николая часто обвиняли в слабости и некомпетентности. Но если раньше его называли кровопийцей, теперь среди народа он слыл дураком[275]. Такая перемена показывала, что всеобщее презрение выросло еще сильнее. Несколько человек привлекли к ответственности за частушку «От Петербурга до Алтая нет глупее самодержца Николая»[276].

Царя осуждали все чаще, и вот уже гневные возгласы стали сопровождаться призывами к насилию. В 1916 г. сорокавосьмилетний казанский крестьянин П. Яковлев был приговорен к девяти месяцам тюрьмы за оскорбление императора и его семейства. Поскольку Яковлев был обучен грамоте, односельчане часто расспрашивали его о том, что пишут о войне в газетах. Говорят, что однажды в июле он, комментируя одну из заметок, добавил: «Царю и Николаю Николаевичу пулю надо, тогда и война бы кончилась, и кровь человеческая литься перестала». Когда же его спросили о мире, он ответил с ожесточением: «Какой тебе мир. Скоро будет всероссийское собрание, проберут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и наследника, затем их кончают [убьют], а правительство сожгут. Как Иисуса Христа распяли, так распнут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и НАСЛЕДНИКА, после чего жить будет легче»[277]. Неграмотный крестьянин из Вятской губернии заявил: «Надо бы нашему ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в ж…у»[278]. В мае 1915 г. мужик из Пермской губернии сказал: «У нашего ЦАРЯ все больше измена и потому, что начальство все немцы; надо их прогнать, а ЦАРЯ убить»[279].

Николай и Александра жили в блаженном неведении и даже не подозревали, насколько сильно простые люди их ненавидят. Они по-прежнему были уверены, что народ их искренне поддерживает.

Хотя Александра продолжала работать сестрой милосердия, помогая солдатам и офицерам, сама она не отличалась крепким здоровьем. Спину и руки постоянно ломило, она страдала от хронической болезни почек, слабого сердца, подагры и зубных болей. Чтобы облегчить боль, императрица курила и прибегала к самым разным лекарствам. «Я принимаю массу железа, мышьяку, сердечных капель и теперь наконец чувствую себя несколько бодрее», – писала царица. Иногда ей было так тяжело ходить, что приходилось пользоваться инвалидным креслом, для чего в двухэтажном Александровском дворце даже установили лифт. Однако от общественности состояние Александры скрывали[280].

Несмотря на то что императрица с полной самоотдачей занималась волонтерством, она оказалась легкой мишенью для критики. Кого обвинять в неудачах во время войны с Германией, как не «царицу-немку», которая даже не умела нормально говорить по-русски? Беспочвенные слухи, охотно принимаемые на веру, распространялись не только среди простого народа, но и среди элиты. Сначала ее воспринимали как союзницу немцев, которая радовалась российским поражениям и лила слезы из-за вражеских. Позже эти обвинения переросли в злобные сплетни о шпионаже: царица якобы отправляла в Германию письма и телеграммы, в которых раскрывала все государственные тайны, и даже напрямую связывалась с врагами по радио, для чего в Царском Селе был оборудован секретный пункт связи[281].

Когда Николай занял пост Верховного главнокомандующего, поползли еще более невероятные слухи. Ходила молва, что, пока император в Могилеве, страной из Царского Села управляет Александра вместе с Распутиным. Некоторые даже утверждали, будто царица со «старцем» задумали извести Николая, чтобы Григорий занял его место, подобно тому как Екатерина Великая (императрица, 1762–1796 гг.) погубила своего супруга Петра III (император, 1761–1762 гг.). Кто-то сплетничал, что Александра делит ложе то ли с Распутиным, то ли с Анной Вырубовой. Судачили, будто Николай собирается развестись с супругой и сослать ее в монастырь. Все эти слухи не имели под собой никаких оснований, но чем больше их становилось, тем сильнее падал авторитет царской семьи и создавалась почва для разговоров о дворцовом перевороте[282].

Война пагубно сказалась на экономике Российской империи, и осенью 1916 г. начался продовольственный кризис, отчего рабочее движение снова набрало обороты, а либералы начали открыто высказываться против правительства. Оппозиционные газеты требовали созыва Думы. Прогрессивный блок поручил Родзянко добиться аудиенции с Николаем и обсудить это требование, но тот отказался принять политика.

Александра и Распутин также беспокоились из-за перебоев с поставками продовольствия, но решение проблемы у них было простым: они передали вопрос министерству внутренних дел, а вину переложили на градоначальника Петрограда, князя Александра Оболенского. Императрица описала Николаю идею Распутина: «чтобы продовольствие, мука, масло, хлеб, сахар – все предварительно развешивалось в лавках, и тогда каждый покупатель получал бы свою покупку гораздо быстрее, – таким образом были бы уничтожены эти бесконечные хвосты»[283]. Александра, конечно, не догадывалась, что ее «гениальная» задумка не просто ничего не исправит, но даже усугубит ситуацию. Сам Николай прекрасно осознавал серьезность происходящего, но не знал, как поступить. Он признался супруге: «Я никогда не был купцом и просто ничего не понимаю в этих вопросах продовольствия и снабжения!»[284]

По мере того, как в Петрограде нарастала тревога, моральное разложение правительства становилось все более очевидным. Секретарь Штюрмера Иван Манасевич-Мануйлов (журналист, принадлежавший к «распутинскому кругу») по приказу министра внутренних дел Александра Хвостова (дяди, не племянника-проходимца) был арестован за взяточничество и вымогательство. Снова всплыло имя Распутина. «Диктатура» Штюрмера содрогнулась от тяжелого удара, и Николай разочаровался в «диктаторе». После ареста Манасевича-Мануйлова Штюрмер начал активно плести интриги против Хвостова-старшего. Строгий министр внутренних дел уже заслужил неприязнь царицы за то, что заставил бывшего военного министра Владимира Сухомлинова предстать перед судом, несмотря на настойчивые просьбы Александры выпустить его из тюрьмы и свернуть дело. 16 сентября Александра Хвостова уволили, но и Штюрмера вскоре отправили в отставку[285], а его место занял Протопопов.

Говорят, что провинциальный поволжский городок Симбирск подарил России трех политических деятелей: Ленина, Керенского и Протопопова. Последний был местным землевладельцем, октябристом, товарищем[286] председателя Думы и первым представителем гражданского общества (а не профессиональным бюрократом), возглавившим министерство внутренних дел. Председатель недавно учрежденного Совета съездов представителей металлургической промышленности и Съезда банкиров, он был тесно связан с консервативными финансовыми и промышленными магнатами Петрограда. Протопопов всегда мечтал занять государственный пост и для этого не постеснялся прибегнуть к помощи придворных интриганов. Начиная с 1903 г. он втайне поддерживал отношения с Петром Бадмаевым, бурятским доктором, который специализировался на тибетской медицине, – к нему часто обращались как последователи Распутина, так и другие придворные. Впервые Протопопов попал к Бадмаеву, когда хотел вылечиться от сифилиса, который подхватил еще в бытность гвардейским курсантом. Сомнительный доктор познакомил его с Распутиным. Александра активно выступала за назначение Протопопова на пост министра внутренних дел. Не подозревавший об этом Родзянко рекомендовал Протопопова на пост министра торговли и промышленности[287]. Когда Николаю и двору стало очевидно, что строгие методы Штюрмера не помогут решить проблему с поставками продовольствия, внимание царя привлек план Протопопова заручиться поддержкой предпринимателей. Сначала император сомневался, что того можно назначить на ответственный пост, ведь Протопопов был октябристом и разделял взгляды Родзянко. Николай призывал супругу: «Мнения нашего Друга о людях бывают иногда очень странными, ты сама это знаешь, поэтому нужно быть осторожным, особенно при назначениях на высокие должности»[288]. Но Александра настаивала: «Протопопов, как говорит Григорий, подходящий человек»[289]. Столкнувшись с настойчивыми уговорами жены, Николай поддался и сделал Протопопова управляющим министром внутренних дел. Тот много раз встречался с императрицей, перед тем как 28 сентября прийти к царю на двухчасовую аудиенцию. Перед приемом Александра отправила Николаю список вопросов для Протопопова и напомнила, чтобы он во время беседы сверялся с тем, что она написала[290]. В результате император капитулировал перед женой, настаивавшей, что рассматривать других кандидатов на должность министра не нужно[291].

Сначала назначение Протопопова вызвало у либералов бурное воодушевление. Но их энтузиазм вскоре сменился гневом, когда новоиспеченный министр начал вести себя как представитель Распутина, а не гражданского общества. К ужасу и возмущению думских либералов, бывший товарищ председателя бестактно заявился на заседание бюджетной комиссии в форме начальника жандармерии, которая была символом царистского притеснения. Пытаясь вернуть доверие либералов, Протопопов попросил Родзянко организовать встречу с лидерами оппозиции и был весьма удивлен, когда в ответ получил лишь остроты и оскорбления. Милюков объявил, что «человек, который служит со Штюрмером, при котором освобожден Сухомлинов, человек, который преследует печать и общественные организации, не может быть нашим товарищем»[292].

Глубоко оскорбившись, Протопопов больше никогда не пытался достичь компромисса с либералами. Напротив, он задумал отомстить и начал репрессии, разрешив проводить публичные собрания только в присутствии полиции. Бывшие единомышленники не смогли простить перебежчика, поэтому октябристы официально исключили его из партии.

Поскольку продовольственный кризис усиливался, председатель Особого совещания по продовольственному делу предложил привлечь к закупкам зерна местные администрации. В ответ на это 15 октября на встрече Совета министров Протопопов попытался сосредоточить все вопросы продовольственного снабжения в руках министерства внутренних дел. Несмотря на возражения большинства коллег, он подал прошение Николаю, который согласился отстранить либералов от задач по снабжению. Реакция оппозиции была быстрой и единогласной: 18 октября все члены бюджетной комиссии проголосовали против предложения Протопопова. Угроза конфронтации с либералами накануне новой думской сессии заставила его засомневаться. Генерал Павел Курлов, заведующий делами департамента полиции и товарищ министра внутренних дел Протопопова, предупредил его: если правительство распустит Думу из-за критики, это приведет к массовым беспорядкам. К досаде Распутина и Александры, Протопопову пришлось отозвать свое предложение[293].

Острая нехватка продуктов, пробуждение рабочего движения и провокация Протопопова подтолкнули либералов к действиям как раз накануне открытия следующей думской сессии, которая должна была начаться 1 ноября. Радикальные левые критиковали милюковскую политику умеренности и призывали утвердить лозунг с требованием создать ответственное министерство, а также предлагали выдвинуть правительству ультиматум от всего Прогрессивного блока в день начала заседаний. Василий Маклаков не соглашался с ними, утверждая, что Дума не может гарантировать успех ответственного министерства, ведь между партиями блока остаются неразрешенные противоречия. «Если хотим идти до конца, надо говорить больше, чем об ответственном министерстве, – заключил он. – Но об этом мы говорить не будем». «Бороться надо, правительство – дрянь, – призывал Василий Шульгин, монархист и глава националистской партии. – Но так как мы не собираемся идти на баррикады, то не можем подзуживать и других. Дума должна быть клапаном, выпускающим пары, а не создающим их». Таким образом, либералы были едины только в своем несогласии со Штюрмером и Протопоповым. На этом основании Милюков и Шульгин решили подготовить декларацию, из которой удивительным образом пропало требование учредить ответственное министерство. Такая робость вызвала у прогрессистов отвращение, и они в знак протеста вышли из блока. Левые кадеты пригрозили, что поступят так же. Милюкову нужно было что-то предпринять, чтобы удержать кадетов и не допустить распада коалиции[294]. Либералам казалось, что земля уходит у них из-под ног; в воздухе запахло революцией. Позже Милюков признался: «Я, кажется, думал в тот момент, что раз революция неизбежна… то надо пытаться взять ее в свои руки»[295].

1 ноября Милюков выступил с речью, которая произвела эффект разорвавшейся бомбы. В ней он обличал Штюрмера, намекал на слухи о заговоре с целью заключить сепаратный мир, и каждую мысль завершал риторическим вопросом: «Глупость это или измена?»[296]

Выступление мгновенно стало сенсационным, несмотря на то что Милюков не представил конкретных доказательств измены. Штюрмер и граф Фредерикс, министр императорского двора, попросили стенограмму речи, но Родзянко убрал ее из официального протокола, опасаясь судебных преследований за клевету[297]. Тем не менее текст выступления втайне перепечатывали и активно распространяли среди горожан и солдат на фронте. Правительство потонуло в скандале, а речь Милюкова подтверждала то, во что народу хотелось верить: власти предали страну. Русский историк Игорь Архипов пишет, что этим выступлением либералы сожгли за собой все мосты. Теперь конструктивный диалог с императором и правительством стал невозможен[298].

Во время выступления Милюкова Штюрмеру пришлось сидеть и покорно выслушивать тирады депутата. После этого премьер-министр, бледный от гнева, зачитал государственную декларацию и тут же покинул зал заседания. Позже в тот же день на встрече совета Штюрмер в озлоблении заявил, что либо Дума прекратит свою работу, либо он. Однако все министры, за исключением троих, решили, что прекращения работы Думы не хотят. К тому времени даже сам император был склонен согласиться с большинством.

Несмотря на ноябрьскую речь Милюкова, Николай не спешил принимать решительные меры против Думы: на него давили военные и его родственники. После того как предложение Алексеева организовать в тылу военную диктатуру отклонили, офицеры в Ставке с пониманием отнеслись к требованиям Прогрессивного блока учредить правительство народного доверия. Сам Алексеев настоятельно рекомендовал Николаю не затевать репрессии против Думы, так как это подорвет боевой дух солдат. Есть предположение, что в ноябре Алексеев согласился принять участие в заговоре князя Львова, который хотел выслать царицу в Крым[299]. Считается, что именно по настоянию Алексеева военный министр Дмитрий Шуваев и морской министр Иван Григорович выступили в Думе и уговорили либералов сосредоточиться на практических задачах по обеспечению обороны страны.

Родственники Николая были крайне обеспокоены вмешательством Распутина и Александры во внутреннюю политику, которое осенью 1916 г. достигло апогея. Из-за этого отношения вдовствующей императрицы и ее невестки стали еще более напряженными. Николай, оказавшийся меж двух огней, предпочел, как и раньше, занять сторону супруги[300]. В то время Мария Федоровна жила в Киеве. Она поклялась, что ноги ее не будет в Петрограде, пока там Александра. Зять Марии Федоровны, великий князь Александр Михайлович (Сандро), служил инспектором воздушного флота, а его супруга Ксения, сестра Николая, жила с детьми в столице. Другая сестра императора, Ольга, управляла госпиталем в Киеве. Мария Федоровна, Сандро и Ольга часто собирались в будуаре вдовствующей императрицы и обсуждали неспокойную политическую ситуацию. Они любили Ники, но ненавидели Аликс[301]. Однажды в разговоре с министром земледелия Александром Кривошеиным Мария Федоровна сказала, что невозможно управлять большим народом без поддержки просвещенных людей и игнорируя общественное мнение[302].

В конце ноября император съездил в Киев, где его встретили возмущенные родственники, в том числе мать, Сандро, великий князь Павел и великая княгиня Мария Павловна (Михень). Все, с кем он тогда виделся, были поражены переменами в его внешности и поведении. Лицо Николая осунулось, покрылось новыми морщинами, под глазами залегли темные круги. Во время беседы с матерью он был немногословен, а когда говорил, то бесцельно перескакивал с одной темы на другую. Учитель цесаревича Алексея Пьер Жильяр заметил, что император, обычно терпеливый с сыном, пару раз срывался на него[303]. Этот визит стал последним, когда Мария Федоровна видела своих сына и внука как императора и наследника престола.

Когда Николай II вернулся в Могилев, его посетил Николай Михайлович – старший брат Сандро, прозванный родными Бимбо. Более всего он был известен как историк, поддерживавший контакт с умеренными либералами. Николай Михайлович передал царю письмо, в котором настоятельно рекомендовал избавиться от влияния Распутина и с осторожностью прислушиваться к советам Александры[304]. Но преданность императора жене была непоколебимой. Он тут же переправил это письмо супруге. Прочитав его, Александра велела мужу сослать этого «скверного человека, внука еврея» в Сибирь. Она писала:

«Он – воплощение всего злого, все преданные люди ненавидят его – даже те, кто не особенно к нам расположены, возмущаются им и его речами… он и Николаша – величайшие мои враги в семье, если не считать черных женщин [Милицу и Стану] и Сергея [Сергея Михайловича]. Он просто не выносит меня и Ани… Я не обращаю внимания на личные нападки, но так как я твоя жена, они не смеют этого делать. Милый мой, ты должен поддержать меня – ради блага твоего и Бэби [Алексея]. Не имей мы Его [Распутина], все давно было бы кончено, в этом я твердо убеждена»[305].

5 ноября 1916 г. великий князь Николай Николаевич, бывший Верховный главнокомандующий, приехал в Ставку и настойчиво посоветовал государю учредить правительство народного доверия. Во время беседы Николай не проронил ни слова, а в конце просто пожал плечами и попросил дядю покинуть кабинет. Великий князь почувствовал, что судьба монархии предрешена[306]. Через два дня в разговоре с отцом Георгием (Шавельским) Николай Николаевич заявил: «Но… дело не в Штюрмере, не в Протопопове и даже не в Распутине, а в ней, только в ней. Уберите ее, посадите ее в монастырь, и государь станет иным, и все пойдет по-иному. А пока всякие меры бесполезны!»[307]

Семья убедила сестру Александры Эллу, жившую в московской Марфо-Мариинской обители милосердия, приехать в Царское Село повидаться с царицей. Элла честно рассказала императрице о настроениях в Москве и опасности, представляемой Распутиным. Рассердившись на сестру, Александра попросила ее немедленно покинуть дворец. Слугам, разбиравшим багаж хозяйки, было сказано сложить вещи обратно в чемоданы и отнести их в экипаж. Элла уехала в Москву, и после этого сестры больше не встречались[308].

Сандро не находил себе места от беспокойства за друга детства, которого, по его мнению, околдовала Аликс. Великий князь ездил в Ставку пять раз и пытался вразумить государя, но как только разговор заходил о политике, взгляд императора делался ледяным. В конце концов Николай сказал: «Я не верю никому, кроме своей жены». Сандро обратился за помощью к братьям – Бимбо и Сергею. Последний, настроенный куда более пессимистично, сказал, что давно оставил все попытки переубедить Николая[309].

11 ноября брат императора великий князь Михаил написал ему письмо, надеясь «раскрыть глаза царю» на «образ мыслей, внушающий самые серьезные опасения не только за тебя [Николая] и за судьбу нашей семьи, но даже за целостность государственного строя». Он продолжил: «Я пришел к убеждению, что мы стоим на вулкане и что малейшая искра, малейший ошибочный шаг мог бы вызвать катастрофу для тебя, для нас всех и для России». Хотя великий князь не стремился никого критиковать, он все же поделился советом: «Но мне кажется, что, решив удалить наиболее ненавистных лиц и заменив их людьми чистыми, к которым нет у общества (а теперь это вся Россия) явного недоверия, ты найдешь верный выход из того положения, в котором мы находимся, и в таком решении ты, конечно, получишь опору как в Государственном Совете, так и в Думе…»[310] Ответа великий князь не получил. Николай не собирался прислушиваться к брату, который, по его мнению, находился под влиянием жены-интриганки Натальи Брасовой.

Однако под давлением со всех сторон император все же согласился отправить Штюрмера в отставку. Это устраивало и Александру. Она писала мужу: «И так как он играет роль красного флага в этом доме умалишенных, то лучше было бы ему на время исчезнуть»[311]. В тот момент Николай предпринял редкую попытку освободиться от влияния властной жены. Ему претило, что Александра и Распутин собираются прислать ему список кандидатов на место Штюрмера, поэтому он обратился к супруге: «Только, прошу тебя, не вмешивай Нашего Друга. Ответственность несу я, и поэтому я желаю быть свободным в своем выборе»[312]. 9 ноября Николай уволил Штюрмера и, несмотря на возражения жены, назначил на его пост Александра Трепова. Позже распространился слух, будто в разговоре с женой великого князя Кирилла Владимировича Александра сказала: «Государь слабоволен. На него все влияют. Я теперь возьму правление в свои руки»[313].

Прогрессивный блок воспринял опалу Штюрмера как победу. Тактика Милюкова сработала. Не выдвигая конституционных требований, как предлагали прогрессисты и радикальные кадеты, ему удалось восстановить престиж коалиции, которая снова стала центром оппозиции. После выступления 1 ноября Милюков был на пике популярности. Кадет Моисей Аджемов заявил: «Убежден, что к новому 1917 г. будут торжественные похороны самодержавия». Но были и те, кто высказывал опасения. Октябрист полковник Борис Энгельгардт предупредил Милюкова, что его речь подлила масла в огонь, толкая народ к революции[314].

Трепов, до назначения на пост премьера занимавший должность министра путей сообщения, был консервативным, но честным бюрократом и не имел никакого отношения к клике Распутина. В отличие от своих предшественников, он понимал важность сотрудничества с Думой и хотел сформировать там правое большинство, готовое помогать правительству. Он задумал переманить консервативных членов Прогрессивного блока в новую группировку, чтобы ослабить либеральную оппозицию. Ради своих целей Трепов был готов пожертвовать Протопоповым, которого к тому моменту либералы уже люто ненавидели. Новый премьер получил у царя разрешение отправить непопулярного министра в отставку. Трепов даже попытался подкупить Распутина, чтобы тот покинул столицу, но безуспешно[315].

Либералы осыпали Протопопова презрительными колкостями, а вот Трепова и его правительство старались не критиковать. Атаку, наделавшую больше всего шума, предприняла сторона, от которой этого никто не ожидал. 19 ноября ультраправый депутат Владимир Пуришкевич, основатель «Союза русского народа» и убежденный монархист, выступил перед изумленно внимающей Думой с пламенной речью. В ней он обрушился с критикой на «темные силы» под предводительством «Гришки Распутина», которые пробрались в императорский двор и правительство с целью помочь врагу, а постоянные назначения и отставки министров окрестил «министерской чехардой». Либералы встретили его выступление с энтузиазмом. Милюков сказал, что, пусть Пуришкевич и открыл глаза с опозданием, все же хорошо, что это произошло[316].

Позиция Пуришкевича отражала мнение консервативных слоев населения, твердо веривших в монархию, но обеспокоенных влиянием Распутина и интригами Александры. 26 ноября Государственный совет – обычно консервативная верхняя палата, снискавшая славу гробовщика, хоронившего законодательные инициативы Думы, – принял формулу центристов, в которой указывалось на необходимость устранить влияние «скрытых и безответственных сил» на государственные дела. Организация «Объединенное дворянство», проводившая съезд уполномоченных дворянских сообществ с 27 ноября по 1 декабря 1916 г., также приняла резолюцию, осуждающую «темные силы» и призывающую к созданию правительства, способного к совместной работе с законодательными учреждениями[317]. Такая перемена со стороны консерваторов была поразительна, если учесть, что менее года назад «Объединенное дворянство» осуждало заигрывание правительства с Думой[318].

В конце ноября представители нескольких ветвей рода Романовых собрались на семейный совет во дворце великого князя Андрея[319] на Английской набережной. Великому князю Павлу, старшему в клане, поручили убедить императора изменить политику. 3 декабря Николай согласился выслушать дядю, но просьбы принять конституцию или хотя бы учредить правительство народного доверия посчитал недостойными внимания. Николай ответил Павлу Александровичу так: «Ты требуешь от меня невозможного. В день коронования я присягнул охранять самодержавие. Я должен сохранить его в целости для моего сына»[320].

Хотя время от времени император ненадолго показывал, что независим от жены, стоило ей начать бомбардировать его письмами, он легко давал слабину. Александра билась как тигрица, чтобы оставить Протопопова на посту министра внутренних дел, увещевая Николая послушать ее «ради Бэби». «Душка, помни, что дело не в Протопопове или в x, y, z, – напирала императрица. – Это – вопрос о монархии и твоем престиже, которые не должны быть поколеблены во время сессии Думы»[321]. Сначала она говорила о Боге: «Святая Дева да хранит тебя, а Григорий молится за тебя, и мы все также»[322], а на следующий день уже забрасывала супруга наставлениями: «…будь властелином, слушайся твоей стойкой женушки и нашего Друга, доверься нам! Погляди на лица Калинина [Протопопова] и Трепова – ясно видна разница – белое и черное, пусть твоя душа читает вернее». И через три дня Александра не сдавалась: «Милый, посмотри на их лица – Трепова и Протопопова, разве не очевидно, что лицо этого последнего чище, честнее и правдивее? Ты знаешь, что ты прав, – высоко подними голову, прикажи Трепову с ним работать. Он не смеет противиться твоему приказу, прикрикни на него. Милый, не приехать ли мне к тебе на денек, чтобы придать тебе мужества и стойкости? Будь властелином!»[323] А вот что супруга писала Николаю о влиянии Распутина:

«Ах, милый, я так горячо молю Бога, чтобы он просветил тебя, что в Нем [Распутине] наше спасение: не будь Его здесь, не знаю, что было бы с нами. Он спасает нас Своими молитвами, мудрыми советами… Он живет для тебя и России. А мы должны передать Бэби сильную страну и не смеем быть слабыми – ради него, иначе ему будет еще труднее царствовать».

Александра напутствовала сомневающегося мужа: «Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом», приводя в пример царей, жестоко каравших неугодных подданных. Она изливала кипучую злобу на врагов монархии, предлагая Николаю сослать в Сибирь оппонентов – Милюкова, Львова, Гучкова, Поливанова, а Трепова повесить за попытки прийти к компромиссу с Думой[324]. Таких наскоков хватало, чтобы слабовольный государь капитулировал. Под яростным напором жены Николай сдался и оставил Протопопова.

Стоит упомянуть, что Трепову хватило мужества противостоять императору. Он попросил, чтобы царь отстранил Протопопова, сказав, что иначе уйдет с поста председателя Совета министров. Получив отказ, политик подал прошение об отставке. Николай властно заявил: «Александр Федорович, я приказываю вам продолжать исполнять ваши обязанности с теми сотрудниками, которых я счел долгом дать вам». Трепов в гневе ушел, но увольняться не стал[325].

Те, кто осмеливался советовать царю избавиться от Распутина, один за другим оказывались в изгнании. София Васильчикова, жена члена Государственного совета Бориса Васильчикова, была отлучена от двора после того, как написала императрице о пагубном влиянии «старца». Александр Кауфман, руководивший Красным Крестом, был отстранен от дел и выслан из Ставки. Протопресвитер отец Георгий Шавельский, высказываниями против Распутина навлекший на себя гнев императрицы, сам хотел уволиться. Переубедил его лечащий врач Николая Сергей Федоров[326].

В середине ноября, закончив доклад императору, Шавельский спускался по лестнице в штабе Ставки. На нижней площадке ему встретился великий князь Дмитрий Павлович. Отец Георгий рассказал ему, что обсуждал Распутина с царем, заключив: «Как видите, Ваше Высочество, я исполнил свой долг, теперь очередь за вами». Тогда князь загадочно ответил: «Может быть, и я исполню»[327].

Столкнувшись с нарастающей критикой, Протопопов попытался приструнить либералов, отменив все намеченные собрания Союза городов и Земского союза. Он также запретил встречи, запланированные другими общественными организациями, например ассоциацией педиатров, политехническим обществом, ассистентами стоматологов и историческим кружком Народного университета. Это было равносильно объявлению войны всем слоям общества. 16 декабря, в последний день заседания Думы перед рождественскими каникулами, Милюков сказал:

«Наша цель не достигнута, и это нужно громко признать. По мере того как теряется вера в силу народного представительства, выступают, господа, на первый план другие силы. Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются явочные формы 1905 года. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар»[328].

Так и случилось, удар грянул всего через несколько часов после его выступления.