В ночь с 16 на 17 декабря в Петрограде, в Юсуповском дворце на набережной реки Мойки, был убит Распутин, что стало прологом к революции.

Организаторами убийства были Феликс Юсупов и правый депутат Думы Владимир Пуришкевич. Первый – муж Ирины, племянницы Николая, второй – лидер монархистской партии «Союз русского народа». В заговоре также участвовал двоюродный брат императора, великий князь Дмитрий Павлович[329]. Все трое были уверены, что губительное влияние Распутина на царскую чету ставит монархию под угрозу. Как уже говорилось в прошлой главе, 19 ноября на одном из заседаний Думы IV созыва Пуришкевич выступил с речью, обличавшей «темные силы» под предводительством Распутина, которые, по его словам, действовали в интересах Германии. В тот же день Юсупов пришел к депутату в гости – там и сложился план убийства. Чуть позже к заговору присоединился поручик лейб-гвардии Сергей Сухотин и польский доктор Станислав Лазоверт[330].

Подробности убийства Распутина до сих пор интересуют многих. Обычно звучит такая история: Юсупов пригласил его к себе во дворец, якобы по просьбе жены Ирины. На втором этаже из граммофона доносилась веселая песенка «Yankee Doodle Dandy». Юсупов сказал, что там развлекаются гости, и предложил Распутину спуститься в подвал, где ему предложили вино и пирожные с цианистым калием, которые, на удивление, никак не подействовали на старца. Занервничав, Феликс поднялся посоветоваться с сообщниками. Потом он взял револьвер Дмитрия Павловича и спустился обратно к Распутину, в то время молившемуся у иконы, и выстрелил ему в спину. Тот упал на ковер из медвежьей шкуры; кровь растеклась и пропитала мех. Лазоверт осмотрел тело и констатировал смерть. Заговорщики прошли на второй этаж и поздравили друг друга с патриотическим подвигом. Однако, когда Юсупов вернулся вниз взглянуть на труп, Распутин открыл глаза, вскочил и с диким ревом бросился на хозяина дома. Феликс вырвался и позвал на помощь. На шум прибежал Пуришкевич и увидел, как раненый Распутин ползет в заснеженный двор, оставляя за собой кровавый след. Пуришкевич нагнал его и выстрелил еще два раза – насмерть. Потом заговорщики завернули тело в сукно, погрузили в автомобиль, вывезли на Петровский мост и оттуда скинули в ледяную воду Малой Невки[331].

Такую историю рассказывал Феликс Юсупов. Но многие в ней сомневались, и позже в попытках разгадать все тайны этого убийства был написан не один труд. Почему яд не сработал? Кто и где застрелил Распутина? Был ли он жив, когда его бросили в реку? И причем здесь офицер английской разведки? «Мы никогда не узнаем, что именно произошло в доме Юсупова 17 декабря. Можно сказать лишь то, что Распутин был убит тремя выстрелами, причем один был сделан прямо в лоб с близкого расстояния», – пишет биограф Распутина Дуглас Смит[332].

Намного важнее подробностей убийства оказались его последствия. Оно было отчаянной попыткой монархистов спасти гибнущий режим, однако, как выразился Александр Блок, «пуля, убившая Распутина, попала в самое сердце царствующей династии Романовых». Другой современник событий, начальник крымской полиции Александр Спиридович, дополнил наблюдение поэта: «Та пуля не только убила царя, и его семью, и многих членов династии, но убила и весь политический и социальный строй императорской России»[333].

17 декабря Николай II был в Могилеве на важном совещании, где обсуждали наступательные операции, запланированные на весну 1917 года. Вел встречу генерал Василий Гурко, подменявший заболевшего начальника штаба Алексеева. Сам генерал в тот день был в Севастополе, где лечился от уремии. Позавтракав с командующими фронта Брусиловым, Эвертом, Рузским и военным министром Беляевым, царь по обыкновению отправился гулять и кататься на автомобиле, а по возвращении пошел пить чай. Тогда он и получил тревожные новости от жены: «Мы сидим все вместе – ты можешь себе представить наши чувства, мысли – наш Друг исчез. Мы еще надеемся на Божье милосердие. Замешаны Феликс и Дмитрий». Супруга умоляла Николая приказать Воейкову подготовить поезд и поскорее возвращаться домой. Позже Александра отправила мужу письмо, где рассказала, что Феликс Юсупов пригласил Распутина повидаться с женой Ириной: «Сегодня ночью огромный скандал в юсуповском доме – большое собрание, Дмитрий, Пуришкевич и т. д. – все пьяные. Полиция слышала выстрелы. Пуришкевич выбежал, крича полиции, что наш Друг убит»[334].

Но Николай, видимо, не спешил ехать в Царское Село утешать встревоженную супругу. 17 декабря в своем дневнике император даже не упомянул исчезновение Распутина и вторую половину дня описал кратко: «Вернулись домой в 4 1/2. После чая в штабе происходило совещание по военным вопросам до обеда и затем от 9 ч. до 12 1/2 ч.»[335]. Узнав, что поезда в тот день не ходили, после восьми вечера Николай отправил жене телеграмму: «Ужасно, что для Воейкова нет поезда до завтра. Не может ли помочь Калинин [Протопопов]?»[336] Такой сухой ответ будто намекал: «Я ничего не могу для тебя сделать. Если не справляешься, проси Протопопова».

Новости об убийстве Распутина уже дошли до Ставки. 18 декабря Дмитрий Татищев, командир Отдельного корпуса жандармов в Царском Селе, приехал в Могилев, чтобы сообщить царю о случившемся[337]. Офицеры в Ставке встретили это известие с ликованием, а некоторые выпили по этому случаю шампанского. Даже в императорской свите никто не скорбел о смерти Распутина, хотя все размышляли о ее последствиях[338].

Той ночью в Царском Селе императрица, не находившая себе места, заказала молебен. Анна Вырубова и ее подруга Юлия Ден (Лили)[339] примчались во дворец и до полуночи оставались с Александрой и ее старшей дочерью Ольгой. Спать все легли в одной комнате, ожидая звонка от Протопопова[340].

На следующий день Николай продолжил заниматься делами в Ставке. Он выслушал доклад генерала Александра Лукомского, сменившего на посту прежнего квартирмейстера, генерала Михаила Пустовойтенко. Затем, переговорив с генералом Гурко, он поспешно закончил дела и отправился в Царское Село. Перед отбытием в 16:30 он прошелся с Гурко до перрона, обсуждая военные вопросы, но об убийстве Распутина не заговаривал. Когда поезд сделал остановку в Орше, Николай получил от жены телеграмму, что Юсупов и великий князь Дмитрий Павлович задержаны в столице. Тогда император отправил ответ: «Только сейчас прочел твое письмо. Возмущен и потрясен. В молитвах и мыслях вместе с вами. Приеду завтра в 5 ч.»[341]. Судя по всему, днем ранее Николай уже успел прочитать послание супруги, в котором та подробно рассказывала о происходящем. Затем царь добавил: «Сильный мороз. Заседание окончилось в 4 ч. Благословляю и целую».

Сложно понять, как на самом деле Николай воспринял смерть Распутина. 18 декабря царь написал в дневнике: «День был солнечный при 17° мороза. В вагоне все время читал», а 19-го числа добавил: «Хорошо выспался». Современный читатель удивился бы: что значит «хорошо выспался»? Это после того, как пропал «старец-целитель», от которого так сильно зависела его жена и он сам? Станет ли «возмущенный и потрясенный» человек писать о морозе и времени окончания заседания? Как бы то ни было, во время путешествия Николай сохранял привычное спокойствие и сильных эмоций не демонстрировал. У Воейкова, единственного, с кем государь обсуждал убийство, и вовсе сложилось впечатление, будто царь испытал облегчение, когда Распутин исчез из его жизни[342].

До приезда Николая во дворец императрица не знала, где Распутин, а потому цеплялась за надежду, что он мог выжить. Опасаясь за жизнь Вырубовой, она приказала подруге переехать во дворец, а в ее дом отправила Лили Ден[343]. Та не отличалась суеверностью, да и почитательницей Распутина не была, но, ночуя в спальне Анны, она внезапно услышала грохот: со стены упала икона, сбив при этом портрет Распутина. Лили снилось, будто тысячи людей маршем идут на Царское Село, но, проснувшись, она обнаружила, что все спокойно и дом охраняет полиция[344].

Наконец 19 декабря тело Распутина выловили из покрытой льдом реки[345]. Об этом сообщили во дворец. В 13:50 Александра телеграфировала мужу: «Нашли в воде»[346]. Теперь императрица ощутила всю необратимость трагедии. Александра, ее дочери, Вырубова и Ден разрыдались[347].

Императорский поезд прибыл в Царское Село 19 декабря в шесть вечера. Александра с дочерями его уже ждали[348].

Теперь, когда труп Распутина нашли, возник вопрос: где хоронить такую неоднозначную религиозную фигуру? Дворцовый комендант Воейков настаивал: тело нужно предать земле в родной деревне – Покровском. Он опасался, что, если «старца» захоронят в Царском Селе, разразится скандал, а могилу наверняка осквернят. Чем дальше от дворца окажется последнее пристанище Распутина, тем лучше. Протопопов поначалу был согласен с Воейковым, а вот Вырубова выступила категорически против и заявила, что Распутина следует захоронить в Царском Селе. Протопопов справедливо рассудил, что мнения императрицы и ее подруги наверняка совпадут, поэтому «совершенно случайно» передумал. Он только предупредил Александру, что, если тело Распутина повезут на поезде, у железной дороги устроят демонстрации[349].

После полуночи императрица вызвала к себе Воейкова, чтобы подробнее обсудить вопрос. Комендант посоветовал ей похоронить Распутина на малой родине, как он сам и просил. Это была спонтанная ложь, но Александра знала, что ее «Друг» ничего подобного не желал. Тогда Воейков поделился опасением, что в Царском Селе могила Распутина может стать мишенью для его недоброжелателей, однако императрица разозлилась и заявила, что осквернение могилы «старца» – святотатство[350]. Когда Воейков ушел, Александра объявила, что Распутина похоронят в Царском Селе, но не в императорских угодьях, а по соседству – на участке, где Вырубова строила церковь, между Александровским парком и деревней Александровкой. Родных Распутина о похоронах не спрашивали, и Николай тоже не вмешивался. Когда Воейков узнал о приказе Александры, то умолял царя не ходить на панихиду. Николай промолчал[351]. Обычно это означало, что он не согласен. Конечно же, Александра считала присутствие Николая на похоронах чем-то само собой разумеющимся, и тот не рискнул перечить жене.

21 декабря в восемь утра ничем не примечательный гроб, на крышке которого был простой крест без надписи, опустили в могилу[352]. В мемуарах Анна Вырубова писала, что на грудь покойного возложили новгородскую икону с подписями Александры и великих княжон[353], но вполне возможно, что эту подробность подруга императрицы просто выдумала[354]. Вырубова и Ден прибыли на похороны первыми, а в девять утра появились два автомобиля, откуда вышли члены царской семьи; не было только Алексея, которого оставили во дворце. Николай, Александра и четыре великие княжны приблизились к могиле. Царица несла букет белых цветов. Она была бледной и сдержанной, но только пока не увидела гроб – тогда по ее щекам покатились слезы. Духовник царской семьи Александр Васильев провел короткую заупокойную службу[355]. Императрица с дочерями бросили цветы в могилу. Потом Николай и Александра кинули на гроб по пригоршне земли. Никто из свиты Николая на панихиду не пришел. Семью Распутина не приглашали. Прощание заняло всего час[356].

Убийство Распутина не избавило российское правительство от пороков. Как сказал Василий Шульгин, «что толку убивать змею, когда она уже ужалила»[357]?

Хотя власти запретили упоминать убийство в газетах, новости разлетелись молниеносно. Люди целовались на улицах и ставили свечи в Казанском соборе, чтобы отпраздновать смерть «святого дьявола». В очередях за хлебом и мясом радостно переговаривались: «Собаке собачья смерть!»[358] Офицеры и солдаты обнимались, будто на Пасху. Один из фронтовиков, потом примкнувший к большевикам, вспоминал, что в армии новость о смерти Распутина встретили с огромной радостью, а его убийцу Пуришкевича считали героем[359]. Профессор Юрий Ломоносов, который в то время ездил по стране по поручению министерства путей сообщения, рассказывал, что солдаты и офицеры, завидев Пуришкевича в поезде, встречали его ликованием и от души благодарили[360]. Однако это настроение разделяли не все. Учитель цесаревича Алексея Пьер Жильяр отмечал: «Основные массы о нем не знали и знать не хотели… Многие считали его смерть актом мщения со стороны придворных, которые просто-напросто ревновали к нему. “Первый раз кто-то из нас приблизился к царю, и то он убит придворными”, – говорили они»[361].

Царь с супругой отгородились от остальных и начали с растущим подозрением и враждебностью относиться ко всему «извне»[362]. После убийства Распутина Николай выглядел эмоционально и физически истощенным, а скорбящая Александра казалась и вовсе больной. Она начала чаще ходить в церковь Знамения[363] и по многу часов проводила в молитве. Императрица перестала работать в госпитале, хотя раньше это было для нее важно. Но княжны Ольга и Татьяна, несмотря на боль утраты, продолжали помогать раненым и выполнять обязанности медсестер[364]. Ольга призналась старшей сестре лазарета Валентине Чеботаревой: «Может быть, его и следовало убить, но не так жестоко. Но это семейное дело, и мне не стоит о нем говорить. Стыдно знать, что это были наши родственники». Непонятно, что смущало ее больше – участие Романовых в преступлении или же реакция родных на произошедшее[365]. Княжна жаловалась, что не может больше спокойно общаться по телефону, потому что все разговоры прослушивали. Теперь слежка затронула и отпрысков царской четы[366]. Что же касается Александры, то, несмотря на горе, убийство Распутина только укрепило ее желание продолжить борьбу против злопыхателей. «Довольно я страдала, больше не могу, – сказала она однажды Чеботаревой. – Надо в бараний рог согнуть»[367].

Среди императорской свиты царило мрачное настроение. Граф Фредерикс заявил, что уже пора сводить счеты с жизнью, приняв яд. Адмирал Константин Нилов разуверился в том, что у монархии есть будущее, и в пьяном ступоре твердил друзьям: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре висеть – все равно». Он предупреждал императора, что во дворце готовится заговор, но Николай не обращал внимания на слухи[368]. Адмирал даже предложил ему выслать Александру, чтобы спасти династию. Николай отверг эту идею, заявив, что у его супруги нет никого, кроме него, и он ни в коем случае ее не покинет[369]. Только дворцовый комендант Воейков оставался невозмутимым, так как верил Протопопову, который утверждал, что сделал все возможное, чтобы отвести беду[370].

Реакция родных Николая на убийство Распутина была неоднозначной. Многие ликовали. Сестра царя Ксения написала: «Слава Богу, что его убили». Сестра великого князя Дмитрия Мария Павловна-младшая гордилась братом. Элла, сестра Александры, отправила матери Юсупова телеграмму, в которой благословляла ее сына. Во второй телеграмме – Марии Павловне – Элла писала, что рада убийству Распутина и тому, что провидение избрало для этого деяния Дмитрия и Феликса. Великий князь Николай Михайлович[371], с которым Юсупов делился планами и вел переписку даже после изгнания, сетовал, что они не смогли закончить операцию по уничтожению угрозы[372]. Мать Николая благодарила Бога за смерть Распутина, но в то же время сокрушалась, что в этой истории замешан член царской семьи. Сестра Николая Ольга написала в мемуарах: «В убийстве Распутина не было ничего героического… Это было заранее обдуманное и невероятно подлое убийство». Великий князь Александр Михайлович (Сандро) беспокоился, что его зять и двоюродный брат связны с таким серьезным преступлением, поэтому немедленно отправился из Киева в Петроград[373]. Романовы опасались, что жестокая расправа над Распутиным окажется прологом к чему-то еще более страшному. Они знали, что упрямое нежелание Николая проводить реформы может стать фатальным для всей династии, а потому еще настойчивее пытались переубедить императора. Но чем больше родные говорили о преобразованиях, тем шире становилась пропасть между царской четой и другими Романовыми.

Участие великого князя Дмитрия в заговоре сплотило остальных членов императорской династии. Великий князь Павел, отец Дмитрия, прямо спросил его, причастен ли он к убийству. Тот поклялся на иконе и именем своей покойной матери, что руки его чисты. Технически это могло быть правдой: курок нажал не он. Но то, что Дмитрий присутствовал на месте преступления и был замешан в заговоре, сомнений не вызывало. И если Пуришкевич воспользовался депутатской неприкосновенностью и отправился на фронт, а Юсупов скрылся в частном поместье, то великого князя 18 декабря по приказу царицы поместили под домашний арест. Многие Романовы считали это незаконным, ведь у Александры не было полномочий так поступать. Только сам император мог распорядиться, чтобы его родственника арестовали. На следующий день Павел пришел на аудиенцию к Николаю и спросил, на каком основании Александра ограничила свободу его сына. Николай робко поддержал жену, сказав, что сам отдал приказ. А потом отклонил просьбу дяди освободить Дмитрия, пока идет предварительное расследование[374].

21 декабря, в день похорон Распутина, некоторые члены клана Романовых снова собрались в доме великого князя Андрея на Английской набережной. Среди гостей были Мария Павловна-старшая, Павел Александрович, Кирилл Владимирович, Борис Владимирович и Александр Михайлович (Сандро). Вместе они решили отправить Сандро к Николаю, чтобы убедить того отпустить Дмитрия. Зять попросил царя отнестись к знатным заговорщикам снисходительно и списать случившееся на ошибки молодости. В ответ он услышал: «Ты очень хорошо говоришь, но ведь ты согласишься с тем, что никто – будь он великий князь или же простой мужик – не имеет права убивать»[375].

Решительно отказав родственникам, 23 декабря Николай приказал выслать Дмитрия в Персию – служить в армии. Великому князю предписывалось немедленно выехать на особом поезде, и никому, даже отцу с сестрой, нельзя было прийти проститься с ним. Михень, Кирилл, его жена Даки и Сандро пришли к Андрею, чтобы обсудить, как быть с изгнанием Дмитрия. Они связались с Михаилом Родзянко, но председатель Думы не мог им помочь. Наконец, Романовы скрепя сердце признали, что в этой ситуации они бессильны.

Вскоре жизнь напомнила Николаю и Александре, почему Распутин имел над их семьей особую власть. 28 декабря Алексей играл и ушиб руку. Вскоре он уже корчился от ужасной боли, а остановить внутреннее кровотечение никак не получалось. Тогда Александра принесла голубую рубаху Распутина и положила ее под подушку сына, попросив его перед сном подумать об умершем «старце». Наутро Алексей почувствовал себя гораздо лучше. Императрица, конечно же, объяснила это могуществом своего «Друга»[376]. Влияние Распутина на нее не ослабло даже после его смерти.

В конце декабря великий князь Николай Михайлович (Бимбо) поделился с Шульгиным и Михаилом Терещенко, товарищем председателя Центрального военно-промышленного комитета: «Надо обязательно покончить и с Александрой Федоровной, и с Протопоповым. Вот видите, снова у меня мелькают замыслы убийства, не вполне еще определенные, но логически необходимые, иначе может быть еще хуже, чем было»[377]. По воспоминаниям княгини Кантакузиной, вращавшейся в кругах аристократии и внимательно наблюдавшей за происходившим, некоторые открыто выражали надежду, что Вырубову, Протопопова и даже императрицу тоже убьют; в противном случае кровавая революция становилась неминуемой[378]. Жизни Александры угрожали не террористы с бомбами, а родня ее мужа.

Большинство Романовых возмутились тем наказанием, которое Николай назначил Дмитрию, и в результате царь еще сильнее отдалился от родных. 29 декабря Романовы собрались во Владимирском дворце и составили коллективное письмо, которое подписали шестнадцать членов семьи: ссылаясь на слабое здоровье Дмитрия, они просили отправить князя в место с более мягким климатом[379]. Романовы считали, что императором и его супругой движет жажда мести. Они верили, что помыслы Дмитрия были «чисты» и «полны горячей любви к Родине», но его «жестоко» сослали, несмотря на их многочисленные протесты. 31 декабря пришел ответ от Николая: «Никому не дано право заниматься убийством, и я удивлен, что семья обращается ко мне с подобными просьбами»[380]. Это стало настоящим ударом по самолюбию Романовых и еще больше подогрело их неприязнь к Александре. Казалось, они разочаровались в Николае, который находился под каблуком озлобившейся жены.

В последний день уходящего 1916 г. Николай с дочерями пошли на вечернюю службу. В своем дневнике Ольга написала: «Спаси Господи и помилуй на Новый 1917 год»[381], а царь оставил такую запись: «Горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией»[382].

Те из Романовых, кто посмел критиковать царя с супругой, даже в приватной обстановке, были выдворены из Петрограда. Великую княжну Марию Павловну-младшую (сестру Дмитрия и дочь Павла Александровича) отправили под домашний арест из-за того, что она рискнула попрощаться с братом на вокзале. Бимбо (Николая Михайловича) 31 декабря выслали из столицы за то, что в яхт-клубе он открыто высказывался против Александры[383]. В начале января Кирилла отправили из Петрограда в Мурманск. Полковник Александр Николаевич Линевич, поддерживавший теплые отношения с князем Андреем, был вызван к царю и допрошен об «антиправительственных действиях» своего друга. Государь заявил: «Вот жаль, что он так там много говорит и осуждает меня… Что же он может иметь против меня, я, кажется, выказал ему много внимания»[384]. Через несколько дней Андрей отправился в Кисловодск. Родственники Николая считали, что все это – происки и интриги царицы, «гессенской женщины» (как называл ее Николай Михайлович), иностранки, которая лезла не в свое дело. «Приказы императора, – писал он, – напоминают мне о вульгарной флорентийской знати эпохи Борджиа и Медичи»[385].

2 января Сандро написал своему брату Бимбо письмо о том, что его хотят выслать из Киева. Единственная надежда оставалась на помощь вдовствующей императрицы[386]. Мария Федоровна писала в дневнике: «Очень обеспокоена положением в столице. Если бы только Господь открыл глаза моему бедному Ники, и он перестал следовать ее [Александры] ужасным советам. Какое отчаяние! Все это приведет нас к несчастью»[387]. Однако и это не помогло: Владимировичей отправили в изгнание. Как я уже упоминал, Кирилла выслали в Мурманск, Андрея – в Кисловодск, их брата Бориса – на Кавказ, а глава семьи, Мария Павловна-старшая (Михень), уехала из столицы сама[388].

В то же время, несмотря на строгость Николая к родственникам, с убийцами он так ничего и не сделал, а это – признак его несостоятельности как самодержца. После гибели Распутина Алексей спросил отца: «Неужели, папа, ты их хорошенько не накажешь? Ведь убийцу Столыпина повесили!» Николай ничего не ответил. Пуришкевич уехал на фронт, Юсупова отправили в семейное поместье, а Дмитрия – служить в Персию, но расследование приостановили. Никого не объявили виновным, и никто из преступников не понес наказание. Как выразился историк Дуглас Смит: «Убийство сошло убийцам Распутина с рук. И каждый русский извлек из этого простой урок: государство не собирается наказывать преступников»[389]. По политическим причинам Николай не мог довести расследование до конца и приговорить убийц на глазах у всего двора. Это бы доказало, насколько глубоко яд пропитал правящую династию, и нанесло непоправимый удар репутации императора и его супруги.

Не сумев вразумить царя, некоторые великие князья решили сделать ставку на умеренное крыло либерального движения. После убийства Распутина они часто встречались с Родзянко. Родственники Николая были настроены достаточно радикально, чтобы прийти к выводу, что компромисс с Думой и учреждение министерства доверия – единственный способ избежать надвигающейся бури. Некоторые даже обсуждали возможность дворцового переворота. Морис Палеолог, посол Франции в Российской империи, вспоминал, как 22 декабря собравшиеся на обеде крупные промышленники обратились к великому князю Гавриилу Константиновичу с предложением сместить Николая, объявить наследником цесаревича, а регентом сделать одного из великих князей. Гавриил пообещал передать эту идею родственникам. Вероятно, великие князья Кирилл, Борис и Андрей предпочли бы, чтобы регентом стал Николай Николаевич[390]. Михень советовала Родзянко насильно выслать царицу. Как отмечал историк Валентин Дякин, заговор, в который вступили великие князья, был скорее признаком отчаянья, чем продуманным планом[391]. «Они хотели бы, чтобы Дума зажгла порох… – прокомментировал ситуацию умеренный кадет Василий Маклаков. – В общем итоге, они ждут от нас того, чего мы ждем от них»[392]. Очевидно, что большинство родственников Николая отступились от него еще до революции, пусть им и не хватало смелости самостоятельно избавиться от государя и его супруги.

Страх революции пропитал воздух. 3 января 1917 г. к Родзянко внезапно пришел великий князь Михаил (родной брат царя). После заглянули Михень и двое ее сыновей – Андрей и Борис (которого позже изгнали), – поэтому было нетрудно догадаться, кто надоумил Михаила выйти на контакт с либералами[393]. Великий князь спросил Родзянко, будет ли революция. Председатель Думы ответил: «Пока война, народ сознаёт, что смута – это гибель армии, но опасность в другом. Правительство и императрица Александра Федоровна ведут Россию к сепаратному миру и к позору, отдают нас в руки Германии. Этого нация не снесет и, если бы это подтвердилось, а довольно того, что об этом ходят слухи, – чтобы наступила самая ужасная революция, которая сметет престол, династию, всех вас и нас». Единственным способом избежать катастрофы ему виделось министерство доверия, то есть он предлагал сохранить структуру власти, но заменить многих политиков. Кроме того, нужно было удалить императрицу от двора. Михаил спросил, насколько необходимо ответственное министерство – конституционная монархия и изменение «Основных законов». По мнению Родзянко, пока это было необязательно; хватило бы и министерства доверия, во главе которого встанет фигура, пользующаяся авторитетом у народа. Тогда Михаил поинтересовался, стал бы он сам руководить таким правительством. Родзянко согласился, но только при условии, что императрица не сможет вмешиваться в государственные дела. Потом он посоветовал великому князю просить аудиенции у царя, убедить его пойти на политические уступки и полностью пресечь попытки Александры управлять страной[394].

10 января Павел Александрович пригласил французского посла Мориса Палеолога в свое имение в Царском Селе. Там великий князь поведал гостю об отчаянном положении царя, который оказался под тотальным контролем супруги и отвергал любые советы родственников. На обратном пути, в поезде, посол рассказал некой «г-же П.» о разговоре с Павлом. Собеседница ответила: «Трагедия, которая готовится, будет не только династическим кризисом, это будет страшная революция, и мы не уйдем от нее… Попомните сделанное мною предсказание: катастрофа близка». Палеолог привел ей в пример слепоту Людовика XVI и Марии Антуанетты, а потом процитировал пророчество Мирабо, сделанное в сентябре 1789 г.: «Все пропало. Король и королева погибнут; чернь будет издеваться над их трупами»[395].

6 февраля великий князь Михаил Александрович встретился с генералом Брусиловым. Под его началом брат императора командовал кавалерийским корпусом, но в январе был назначен генерал-инспектором кавалерии, оставил прежний пост, а потому пришел попрощаться[396]. Брусилов жаловался на тяжелейшую ситуацию в стране, требовавшую политических реформ. Генерал попросил Михаила поговорить об этом с царем. Великий князь, разделявший мнение собеседника, согласился, но признался, что его слова не имеют никакого веса: «…он находится под таким влиянием и давлением, которого никто не в состоянии преодолеть»[397].

Сандро вернулся в Петроград после долгого разговора с вдовствующей императрицей, встретился с Михаилом и решил напрямую передать Николаю их общую просьбу начать реформы. 4 февраля великий князь написал государю письмо: «Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может». Он настаивал, что необходимо сформировать правительство, которое бы пользовалось доверием Думы. Он не призывал создать ответственное министерство, но выступал за министерство доверия[398].

10 февраля Николай пригласил Сандро позавтракать с ним и его детьми, но императрица отказывалась выходить к ним, поэтому гостя провели к ней в Сиреневый будуар. Там великий князь увидел лежащую в постели Александру в белом пеньюаре. Николай сел подле супруги. Ее лицо было серьезным и враждебным, будто она ожидала нападения. Сандро сказал царской чете, что хотя он сам враг парламентской системы, но не видит других вариантов, кроме как создать правительство, которое примет Дума, – только так можно разрядить напряжение в стране. На что Александра, презрительно улыбаясь, возразила: «Все, что вы говорите, смешно! Ники – самодержец! Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права?» «Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал быть самодержцем 17 октября 1905 года, – ответил великий князь, напомнив ей об Октябрьском манифесте. – Надо было тогда думать о его “божественных правах”. Теперь это, увы, слишком поздно! Быть может, через два месяца в России не останется камня на камне, что бы напоминало нам о самодержцах, сидевших на троне наших предков». Николай ничего не говорил – просто сидел у изножья кровати жены и курил. Сандро в отчаянии возвысил голос, обращаясь к Александре: «Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою в пропасть ваших родственников». Великий князь встал, поцеловал ее руку и, не получив в ответ привычного поцелуя, покинул комнату. На следующий день они с Михаилом попытались вместе переубедить Николая, но только зря потратили время[399]. Сандро написал в письме своему брату Бимбо: «Ждать добра из Царского Села нельзя, и вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры»[400]. Что он имел в виду под «героическими мерами» – неясно, но клан Михайловичей определенно был готов к решительным действиям ради спасения династии.

14 февраля, когда Дума возобновила заседания, Феликс Юсупов, находившийся в изгнании в семейном имении, написал Бимбо: «Как не хотят понять, что если не сделают то, что нужно, свыше, то это будет сделано снизу, сколько прольется невинной крови». Он настаивал, что, «если не поздно», нужно принять решительные меры: Николаю Михайловичу следовало воспользоваться отъездом императора в Ставку, с помощью генералов Алексеева или Гурко арестовать Протопопова и Ивана Щегловитова и отправить императрицу и Анну Вырубову в Ливадию. «Только такие меры, – убеждал князя убийца Распутина, – еще могут спасти положение»[401]. Стоит помнить, что хотя Юсупов и назвал Алексеева и Гурко потенциальными союзниками, он, скорее всего, не мог общаться с ними, потому что был в ссылке. Кроме того, Феликс не догадывался, что в это время князь Георгий Львов и Александр Гучков затевали другой заговор, но об этом мы узнаем чуть позже.

17 февраля вдовствующая императрица отправила письмо Николаю в Ставку, а не в Царское Село, чтобы Александра не смогла перехватить послание через Протопопова. Мать, как и другие Романовы, молила сына «облегчить участь Дмитрия, не пустив его в Персию». В отчаянии Мария Федоровна писала: «Это меня страшно мучает и беспокоит… Это так не похоже на тебя с твоим добрым сердцем поступать подобным образом»[402]. Мы не знаем, ответил ли Николай на письмо, но, скорее всего, он его проигнорировал.

Даже если царь и испытал облегчение от того, что Распутин исчез из его жизни, вмешательство родственников, выгораживающих убийцу, лишь побудило его еще сильнее сблизиться с женой. Отгородившись от остального мира, Николай и Александра скрылись в своем укромном уголке, напуганные мистическими предзнаменованиями страшного конца, и были неспособны (да и не желали) ничего делать, чтобы избежать роковой участи.

Пока царь и царица прятались в уютном коконе Царского Села, по стране вовсю распространялись порнографические карикатуры, изображавшие интимную связь Александры и Распутина. Зародился прибыльный черный рынок, и в целом ситуация очень походила на то, как во Франции накануне революции циркулировали сальные рассказы и похабные изображения Марии Антуанетты. Эти пошлые листовки нанесли монархии куда больший урон, чем вся подпольная революционная литература. Удивительное совпадение, но на стене Сиреневого будуара Александры висел портрет Марии Антуанетты.

Убийство Распутина не помогло лишить придворную камарилью влияния. 20 декабря Протопопова повысили с исполняющего обязанности министра внутренних дел до полноправного министра. Правительство Николая становилось все более консервативным: те немногие, кого царь с супругой считали лояльными, продвигались по службе, а реформаторов отправляли в отставку. 26 декабря Александр Трепов – председатель Совета министров, стремившийся достичь компромисса с либералами Думы и предлагавший Распутину деньги, чтобы тот покинул столицу, – был отстранен от должности. На его место назначили князя Николая Голицына, 66-летнего бюрократа, знакомого с царицей благодаря Красному Кресту (но не Распутину). Старик, который сам считал, что уже закончил государственную службу, был поражен и сначала даже отказался, сославшись на болезнь, но в конце концов сдался под напором царя[403].

1 января одним росчерком пера Николай избавился от всех членов Прогрессивного блока в Государственном совете и заменил их политиками правых взглядов. В продолжение этого курса он назначил председателем Совета бывшего министра юстиции Ивана Щегловитова, скандально известного своей ролью в антисемитском деле Бейлиса 1913 г.

Однако даже среди правых возник раскол. Просвещенные бюрократы видели, что страна слепо мчится навстречу катастрофе, а потому считали необходимым достичь компромисса с думскими либералами, чтобы избежать полного краха. Во время рождественских каникул Александр Кривошеин, Алексей Поливанов, граф Алексей Бобринский и Александр Танеев (отец Анны Вырубовой) несколько раз встречались с идейными оппонентами. Правые считали, что, скорее всего, возглавят правительство, и потому были не против создать министерство доверия[404]. В то же время более реакционно настроенные политики – сторонники бывшего министра внутренних дел Николая Маклакова и лидера Союза русского народа Александра Римского-Корсакова – призывали царя быть еще жестче в отношении Думы: распустить ее и объявить новые выборы, чтобы полностью избавиться от либералов. В меморандуме Римского-Корсакова, переданном Протопопову 15 января, предлагалось изменить законы о Думе таким образом, чтобы там возросло число правых, а также содержался призыв избавиться от нежелательных элементов в органах власти и передать Государственный совет в руки консерваторов[405]. Однако таким радикальным путем Николай не пошел. Он всего лишь перенес открытие Думы на 14 февраля (как и хотел Протопопов), отказавшись от предложения Голицына возобновить заседания 13 января[406].

Как убийцы Распутина, так и те, кто ликовал после смерти «святого дьявола», ожидали, что с его исчезновением политическая ситуация улучшится. Но их надежды быстро пошли прахом, ведь место старца занял Протопопов, сумевший благодаря Анне Вырубовой просочиться в круг доверенных лиц императорской четы.

Вырубова изначально выполняла роль посредницы между Александрой и Распутиным, но после его смерти приобрела еще больше влияния и стала связующим звеном между императрицей и Протопоповым. Благодаря этой фрейлине он прекрасно знал о чувствах и настроениях Александры. Протопопов не гнушался взывать к образу Распутина, притворяясь верным последователем покойного, хотя тот прекрасно знал о его склонности к интриганству и однажды сказал: «У него честь что подвязка. Как захочешь, так и тянется»[407].

То, что при Николае II судьба империи зависела от карьериста, известного своей нестабильной психикой, – признак колоссального упадка монархии. Протопопов страдал от «дурной болезни» (в то время так называли венерические заболевания) и лечился у бурятского доктора сомнительной репутации – Петра Бадмаева, а также у именитого психиатра Владимира Бехтерева[408]. Кроме того, на политика оказывал влияние мнимый психиатр и оккультист Карл Перрен[409], утверждавший, что умеет предсказывать будущее, а также князь Александр Куракин, который считал себя экспертом в некромантии и заявлял, что на тайных сеансах призывает дух Распутина[410]. Министрами страны теперь руководил человек, околдованный призраком «старца-целителя».

Не в силах завоевать уважение даже у своих коллег по Совету министров, Протопопов стал символом коррупции и непримиримости режима, а после смерти Распутина – новой мишенью народного гнева. В обязанности министра также входило следить за безопасностью в столице, и его некомпетентность только усугубляла множащиеся проблемы царя и его супруги.

Правительство, хотя и поддерживало монарха, все же не закрывало глаза на растущее народное недовольство режимом. Предчувствуя крупные беспорядки, министры начали принимать меры предосторожности еще в конце 1916 г. Гражданскими чиновниками, ответственными за порядок в Петрограде, были министр внутренних дел Протопопов, начальник Департамента полиции Алексей Васильев и градоначальник столицы генерал-майор Александр Балк. Однако город считался частью театра военных действий, поэтому гражданские чиновники оставались на вторых ролях, а за безопасностью следили военные. К концу января 1917 г. верховное командование отделило Петроград и его окрестности от фронта и учредило независимый Петроградский военный округ, который возглавил генерал-майор Сергей Хабалов. Гражданские и военные власти не согласовывали свои действия, что делало меры безопасности не такими эффективными. Кроме того, сложности возникали из-за нечеткого разделения полномочий между ответственными военными: командиром Петроградского военного округа и военным министром Беляевым.

Действия Протопопова только усугубили ситуацию. Он уволил заместителя министра внутренних дел Павла Курлова, эксперта в полицейских делах, и заменил его неопытным Васильевым – любителем выпить, осыпавшим премьера льстивыми комплиментами. Каждый день от начальника Петроградского охранного отделения (тайной полиции) Константина Глобачева новому главе полиции приходили отчеты, скрупулезно собираемые агентами, проникавшими во все организации, во все уголки общества. Эта информация казалась Васильеву слишком пессимистичной, поэтому он подправлял ее так, чтобы она устраивала начальство[411]. В результате Протопопов не воспринимал предупреждения Глобачева о возможности массового восстания всерьез, хотя тот не раз писал о ней в своих докладах.

Балка Протопопов выбрал на замену князю Александру Оболенскому, который до ноября 1916 г. был градоначальником Петрограда. Министру удалось это провернуть после того, как Александра пришла в ярость, прознав, в каких выражениях сестра князя судачит о ней и Распутине[412]. Балк, бывший помощник начальника полиции в Варшаве, прекрасно понимал, что не подходит для такой ответственной должности, но предложение выглядело слишком заманчивым, чтобы отказаться.

Протопопов забил управленческий аппарат Петрограда некомпетентными лоялистами, но еще важнее то, что и военные руководители не справлялись со своими задачами. Главным командующим войск был Хабалов, который всю свою карьеру заведовал военными училищами, а настоящими отрядами на поле боя никогда не руководил. В 1878 г. он выпустился из Михайловского артиллерийского училища, потом участвовал в Русско-турецкой войне, окончил Николаевскую академию Генерального штаба, работал в военных училищах, а в ноябре 1916 г. заступил на пост командующего Петроградским военным округом. Балк говорил, что он производил впечатление человека «без всякой способности импонировать на своих подчиненных и, главное, распоряжаться войсками»[413]. Генерал Рузский командовал Северным фронтом, но его полномочия распространялись и на столицу, поэтому в ноябре 1916 г. он приехал туда с инспекцией. В то время Петроград захлестнула волна стачек, поэтому Хабалов отправил одного из офицеров сопровождать проверяющего, которого поразило, насколько плохо Рузский осведомлен о происходящем. За нужной информацией генералу пришлось обратиться к Алексею Маниковскому, начальнику Артиллерийского управления[414].

Такой же посредственностью был и Беляев, про которого Николай однажды написал, что тот «человек чрезвычайно слабый, всегда уступает во всем и очень медленно работает». Как и Хабалов, он сделал военную карьеру, сидя за столом. Он скорее был кабинетным бюрократом, чем полевым командиром. Беляев служил представителем Генерального штаба на Румынском фронте, а 3 января 1917 г. его назначили военным министром вместо генерала Дмитрия Шуваева, разозлившего царицу громкой критикой Распутина. Необычайно быстрое повышение Беляева, конечно же, произошло благодаря его связям с придворными интриганами[415]. Этот чиновник с ограниченным кругозором явно не мог уравновесить собой некомпетентность Хабалова. Александр Верховский, позже ставший военным министром во Временном правительстве, отзывался о Беляеве еще менее лестно: «Сухой карьеризм и военная безграмотность соединялись в нем с величайшим презрением к людям и готовностью жертвовать тысячами жизней, если это было нужно для его личного успеха»[416].

Помогай Хабалову талантливые офицеры, его неопытность не имела бы таких катастрофических последствий. Предполагалось, что обеспечивать безопасность и командовать войсками на самом деле станет уважаемый большинством офицеров генерал-лейтенант Александр Чебыкин. Однако в начале января он заболел, и Хабалову пришлось в спешке временно назначить на эту должность полковника Владимира Павленкова из Преображенского полка. Это был неудачный выбор, поскольку полковник приехал с фронта в Петроград только в начале февраля, «не был знаком даже с топографией столицы и совершенно не знал настроения войсковых частей, которые он посылал “воевать с мятежниками”»[417]. Более того, незадолго до начала Февральской революции Павленков перенес сердечный приступ (пусть и не слишком тяжелый), поэтому работал, не вставая с кровати. В итоге Хабалов управлял войсками без поддержки опытных полевых командиров.

Таким образом, люди, занимавшие ответственные посты, были посредственны, нездоровы, лишены воображения, безынициативны, некомпетентны – в поиске наихудших сочетаний этих качеств можно упражняться довольно долго. Но отсутствие достойных начальников оказалась лишь одной из проблем, с которой столкнулись столичные органы безопасности. Требовалось наладить коммуникацию между Петроградом и верховным командованием на фронте, ведь городские власти не могли справиться с местными волнениями и беспорядками в одиночку: рано или поздно им понадобилось бы подкрепление. Проблема же в том, что отношения между столицей и генералами на передовой не отличались ни доверием, ни дружелюбием. Взаимная неприязнь была вызвана тем, что Петроградский военный округ перестал считаться частью Северного фронта.

Конфликт интересов между генералом Рузским и Хабаловым с Беляевым был неизбежен. Командир Северного фронта считал первостепенной задачей доставку припасов и продовольствия из промышленных районов Петроградского военного округа на передовую. Хабалов и Беляев, в свою очередь, стремились прокормить не только столичные гарнизоны, но и работников военных производств, а также простых горожан. Поскольку поставки товаров, в особенности продуктов и топлива, сильно снизились в начале 1917 г., петроградские командующие стали пенять Рузскому, что тот, ставя фронт во главу угла, подрывает безопасность в столице[418]. Вопрос приоритетов всегда встает перед странами, вовлеченными в глобальную войну, и любое эффективное правительство распределило бы ресурсы так, чтобы не подрывать слаженность работы государственного аппарата. Но в России все было по-другому. Хабалов и Беляев предпочли плести интриги, пользуясь связями с царицей и Протопоповым, – распространенная практика в правительстве того периода.

Отношения между Протопоповым и Рузским были натянутыми еще с ноября: тогда генерал не согласился с политикой правительства в том, что касалось продовольственных поставок. Протест Рузского совпал с громкими возражениями либералов на ту же тему, и в результате Протопопов стал относиться к «либеральному» командиру Северного фронта с еще большим недоверием. Кажется, что Протопопову было важнее всего взять Петроградский военный округ под свой контроль и освободить город от влияния военной разведки. В то же время Рузского раздражали попытки министра вмешаться в работу военной цензуры. Генерал заявил, что у военной разведки другие цели, и отказался превращать ее в инструмент политической полиции. Если же речь заходила о распределении продовольствия, то Рузский и вовсе считал Петроградский округ «обузой» для Северного фронта, поэтому даже спорить не стал, когда регион вывели из-под его командования. Однако ему не понравилось то, как это было сделано[419].

За три недели до Февральской революции Протопопов передал царице жалобы Хабалова и Беляева, сделал все возможное, чтобы очернить репутацию Рузского, а также попытался убедить Николая, что из соображений безопасности Петроградский военный округ стоит отделить от Северного фронта[420]. Неизвестно, что подействовало на царя больше – будуарная пропаганда Александры или аргументы Протопопова, ответственного за безопасность столицы, – так или иначе, Николай в очередной раз прислушался к советам своего окружения. Таким образом, не само это решение, а сомнительные обстоятельства, предшествовавшие ему, разозлили армейское командование, особенно Рузского. После этого случая генералы не только стали сильнее ненавидеть Протопопова и Александру, но и озлобились из-за низких мотивов Хабалова и Беляева. Кроме того, при отделении Петроградского округа от фронта не обозначили четкую границу между этими двумя территориями. В итоге Рузский провел линию сам, взяв под свое ведомство Лугу и Финляндию. Эти два региона сыграли важную роль позже, во время Февральской революции.

Безопасность в столице поддерживали полиция и солдаты-резервисты. В Петрограде насчитывалось 3500 полицейских, распределенных по 16 участкам. Поскольку этого было недостаточно, чтобы сдерживать масштабные волнения рабочих, органы безопасности рассчитывали на помощь резервистов, дислоцированных в Петрограде. У нас нет точных данных, но, по приблизительным оценкам, солдат было 160–270 тысяч. Если прибавить к этому численность гарнизонных войск в окрестностях столицы (Царском Селе, Петергофе, Гатчине и др.), то получится, что в случае мятежа правительство могло рассчитывать на поддержку 322–466 тысяч солдат[421]. Как прокомментировал эту ситуацию один из очевидцев, «город был обращен в военный лагерь»[422]. Огромное скопление военных, по-видимому, создавало у властей впечатление, будто Петроград защищен от любых внутренних угроз.

Однако состав столичных гарнизонных войск постепенно менялся. На поддержку казаков и гвардейских полков, как во время революции 1905 г., рассчитывать больше не приходилось. Полковник Борис Энгельгардт, думский депутат-октябрист, писал: «Внутри страны оставались запасные батальоны. Это были не столько части войск, сколько скопища вооруженных людей, не спаянные дисциплиной при малом количестве командного персонала, это были скорее запасы горючего материала, чем оплот власти»[423].

Протопопов придерживался того же ошибочного мнения, что и многие его современники-реакционеры: будто революцию может начать только группа политически нестабильных элементов. Поэтому главным способом борьбы с революционным движением было полицейское давление на подпольные организации.

В конце декабря 1916-го и начале января 1917 г. полиция по наставлению Протопопова устроила облавы на большевистские организации и разгромила их Петроградский комитет. Следующей на очереди была рабочая группа Центрального военно-промышленного комитета, которая считалась умеренным крылом революционного движения. 27 января Протопопов сделал решительный выпад, приказав полиции арестовать всех членов этой организации в Петрограде[424]. Он опасался, что такие резкие меры приведут к масштабным забастовкам среди рабочих, поэтому, когда этого не произошло, он заключил, что все потенциальные возмутители спокойствия устранены и риск надвигающейся революции исчез. Министр почти не обращал внимания на тревожные отчеты агентов охранки о том, что отчаянье и злость рабочих могут подтолкнуть народ к самостоятельным решительным действиям и что недовольство уже распространилось на гарнизонных солдат.

Сразу после ареста рабочей группы Николай поручил реакционеру Николаю Маклакову, бывшему министру внутренних дел, составить черновик манифеста о роспуске Думы и подготовке к новым выборам. Маклаков охотно принялся за дело[425]. Согласно его плану, царь должен был распустить Думу и назначить новые выборы на 1 декабря 1917 г.[426]

Однако Протопопов не одобрил предложенную Маклаковым схему. Когда-то он был октябристом и поэтому лучше осознавал непостоянство либеральной оппозиции, среди которой активно циркулировали слухи о дворцовом перевороте. Если бы Думу распустили в неподходящий момент, это бы только раззадорило активистов. Поэтому вместо роспуска Думы Протопопов предложил перенести начало ее заседаний на 14 февраля[427].

Его решение не удовлетворило реакционеров. Маклаков и Щегловитов критиковали Протопопова за «излишнюю мягкость» к либералам, а бюрократы, которые внутренне смирились с необходимостью создать министерство доверия, считали, что такие действия министра приведут к лобовому столкновению с оппозицией. В результате внутренний конфликт в правом крыле и правительстве усилился. Строго говоря, в последние два месяца царствования Николая II правительство почти перестало работать. Все больше полагаясь на неофициальный, но более эффективный инструмент политического влияния – разговоры с Вырубовой и Александрой, – Протопопов перестал посещать заседания Совета министров. Голицын не выносил Протопопова за то, что тот выставил его дураком, когда создавался план по роспуску Думы, а потому безуспешно подавал царю прошения отправить министра внутренних дел в отставку. Но благодаря протекции императрицы Протопопов оставался неуязвимым.

«Министерская чехарда» продолжалась. Высокопоставленные чиновники в министерствах образования, юстиции, финансов, иностранных дел, торговли и промышленности перестали работать над крупными проектами, потому что не знали, сколько их начальник-министр пробудет на посту. Сотрудники министерства внутренних дел понятия не имели, куда отправлять свои доклады, ведь Протопопов просто отказывался их принимать. Двое его заместителей сдались и ушли в отставку. Должности заместителя министра пустовали в министерствах иностранных дел, юстиции, внутренних дел, путей сообщения и образования[428]. Вот так, пока царь утирал слезы своей безутешной жене, его правительство оказалось без лидера, пало духом и перестало функционировать.

Слабеющий авторитет властей беспокоил дипломатов из союзных стран. Британский посол Джордж Бьюкенен и французский посол Морис Палеолог постоянно встречались с думскими либералами и великими князьями. 31 декабря 1916 г. Бьюкенен пришел на аудиенцию к императору, которая стала последней. Рискнув вмешаться во внутреннюю политику другой страны, он неожиданно посоветовал царю пересмотреть подход к государственным делам. Бьюкенен предложил Николаю избавиться от губительного влияния супруги, отправить в отставку Протопопова и учредить министерство доверия, чтобы восстановить пошатнувшийся авторитет государя в глазах народа. На это Николай ответил: «Вы хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа или что он должен заслужить мое доверие?» Мольбы британского посла остались безответны[429].

7 января 1917 г. на аудиенцию к царю пришел Родзянко. Он доложил, что народ стал активнее критиковать императрицу, потому что подозревает ее в поддержке Германии, но Николай не был расположен его слушать и обвинил Думу в том, что она коварно настраивает общественность против его супруги. «Дайте факты», – потребовал доказательств государь. Родзянко отметил: император окружен бесчестными и ненадежными людьми, и это дает почву слухам[430]. Тогда Николай спросил политика: «Неужели я двадцать два года старался, чтобы все было лучше, и двадцать два года ошибался?..» Родзянко глубоко вдохнул и, набравшись смелости, вынес приговор: «Да, ваше величество, двадцать два года вы стояли на неправильном пути». Неудивительно, что, получив такой прямолинейный, но оскорбительный ответ, Николай не захотел менять политический курс[431].

В какой-то момент в январе (точная дата неизвестна) генерал-лейтенант Александр Крымов приехал с фронта к Родзянко и попросил устроить ему встречу с Думой и другими либеральными лидерами. Генерал описал им катастрофическое положение дел на передовой. «Настроение в армии такое, что все с радостью будут приветствовать известие о перевороте, – вспоминает Родзянко слова Крымова. – Переворот неизбежен, и на фронте это чувствуют. Если вы решитесь на эту крайнюю меру, то мы вас поддержим». Повисла зловещая тишина. Потом Андрей Шингарев, один из предводителей кадетов, заговорил: «Генерал прав – переворот необходим… Но кто на него решится?» Октябрист Сергей Шидловский горячо и со злостью произнес: «Щадить и жалеть его нечего, когда он губит Россию». Разразился жаркий спор. Кто-то процитировал Брусилова: «Если придется выбирать между царем и Россией – я пойду за Россией»[432].

Этот эпизод из записок Родзянко демонстрирует несколько важных моментов. Во-первых, в январе состоялась встреча заговорщиков, и именно генерал Крымов стал связующим звеном между армией и либералами. Во-вторых, как военные, так и оппозиция были готовы к дворцовому перевороту, но никто из них не хотел брать дело в свои руки. В-третьих, встал вопрос, чего добиваться – отречения или низложения. Шидловский считал, что стоит также рассмотреть возможность силового переворота. Позже разногласия Родзянко и Шидловского по поводу переворота и методов повлияют на драматичные события Февральской революции. В-четвертых, Александр Гучков и Николай Некрасов на той встрече не присутствовали, но Михаил Терещенко, одна из ключевых фигур в гучковском плане дворцового переворота (об этом – чуть позже), участвовал в обсуждении и выступал за самые радикальные меры. Наконец, кто-то сказал, что, если переворот случится, Брусилов его поддержит. Когда позже речь зайдет о возможном отречении Николая и реакции военных чинов, эта уверенность в поддержке Брусилова сыграет важную роль.

Помимо армии и либералов, была еще одна группа, мечтавшая о перевороте, но не готовая ради него и пальцем пошевелить. Это были родственники императора. Где-то в начале января Михень позвала Родзянко к себе домой, где председателя Думы ждали сыновья княгини – великие князья Кирилл и Борис. Мария Павловна открыто поддержала идею переворота и заявила, что императрицу «надо уничтожить». В мемуарах Родзянко утверждал, что на этом он перебил собеседницу и предложил притвориться, будто этого разговора между ними никогда не происходило[433].

10 февраля Родзянко снова запросил аудиенцию с царем. Во время этой, как потом окажется, последней встречи политик умолял Николая не распускать Думу. По мнению Родзянко, только так можно было предотвратить революцию, ведь одна лишь Дума сдерживала накал народных страстей. Но император реагировал на слова Родзянко более резко и холодно, чем во время прошлого визита. Когда председатель Думы сказал, что боится возможной революции, ответом ему было: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроения Думы, то если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как в прошлый раз, то она будет распущена». Политик покинул государя с гнетущим ощущением, что ничто не сможет переубедить Николая. Вскоре после этого Родзянко решил, что необходимо сместить государя силой – иначе реформы не провести[434].

Намного позже Родзянко будет пытаться представить себя противником идеи дворцового переворота, желая откреститься от обвинений в убийстве монархии. Однако в показаниях от 16 мая 1917 г. он выразил свою истинную позицию, заявив, что переворот был единственным выходом и осуществить его могли только твердые и решительные люди, а не аморфная масса, какой была царская семья[435]. То, как эти мысли председателя Думы повлияли на его поступки во время стремительно разворачивающихся февральских событий, станет одной из ключевых тем в следующих главах.

Накануне Февральской революции слухи о дворцовом перевороте гуляли по всему Петрограду. Большинство разговоров были просто досужими сплетнями, попытками выдать желаемое за действительное. Но два лагеря заговорщиков продвинулись чуть дальше светских пересудов.

Первая группа сплотилась вокруг князя Георгия Львова – главы Земского союза и лидера либеральных общественных организаций. Он стал непосредственным участником заговора в ноябре 1916 г., предложив Алексееву объединиться, чтобы избавить страну от тлетворного влияния императрицы, – логичный шаг после того, как в июне царь отверг предложение Алексеева учредить в тылу военную диктатуру. Хотя Николай и Александра доверяли начальнику штаба, того беспокоило растущее влияние царицы и Распутина на внутреннюю политику страны. Как мы помним, однажды императрица спросила Алексеева, можно ли пригласить Распутина в Ставку, но генерал в категоричной форме отказал ей, заявив, что если это произойдет, то он подаст в отставку. В ноябре 1916 г. прошел слух, будто Александра собирается переехать жить в Могилев, чтобы лучше контролировать царя. Тогда Алексеев приказал подчиненным не раскрывать Николаю никаких тайных сведений о войсках, пока императрица будет в Ставке. После назначения Штюрмера премьер-министром внутренние дела стали волновать Алексеева еще сильнее; поговаривали, что он красными чернилами написал царю прошение, в котором увещевал отправить главу правительства в отставку[436]. По словам историка-иммигранта Сергея Мельгунова, именно это назначение убедило генерала поддержать заговор против императрицы.

План Львова состоял в том, чтобы арестовать императрицу в поезде «Царское Село – Могилев», выслать ее в Крым, а царя заставить объявить министерство доверия, которое возглавит сам Львов. Начало операции было запланировано на 30 ноября. Но накануне назначенной даты Алексеев заболел уремией и уехал из Ставки в Севастополь поправлять здоровье. Когда Львов прибыл туда, чтобы договориться о дальнейших шагах, генерал не одобрил его план. По словам Мельгунова, это случилось потому, что Алексеев был морально не готов, что царя могут свергнуть силой[437]. Племянница Львова, Никитина-Полусадова, активная участница Земского союза, сопровождавшая дядю в Севастополе, вспоминала, как генерал закричал, чтобы князь оставил его в покое, дал выздороветь и не втягивал в политику[438]. Однако примечательно, что Алексеев не доложил об этом разговоре своему командиру – а им был сам Николай II, – как того требовала присяга.

9 декабря 1916 г. небольшая группа заговорщиков под предводительством Львова собралась в его московской квартире, чтобы обсудить другой план. На встречу пришли Николай Кишкин (кадет и товарищ председателя в Союзе городов), Михаил Федоров (прогрессист и один из руководителей Земгора), а также Александр Хатисов (градоначальник Тифлиса и председатель Кавказского отделения Союза городов). Львов поделился с гостями новым замыслом: сместить императора и заменить его великим князем Николаем Николаевичем. Предполагалось, что небольшой отряд гвардейцев-единомышленников арестует Николая II и вышлет его за границу, а Александру отправят в монастырь. Львов сообщил, что поддержку со стороны армии ему подтвердил генерал Алексей Маниковский – масон, начальник Артиллерийского управления[439]. Заговорщики поддержали план Львова и доверили Хатисову деликатное задание: склонить на их сторону великого князя Николая Николаевича.

Дядя императора не стал с порога отказываться от этой идеи, но поставил два вопроса. Он поинтересовался, как преданные монархисты отреагируют на низвержение царя и как поведет себя в таком случае армия. Великий князь попросил два дня на размышление. Когда Хатисов вернулся за ответом, Николай Николаевич объявил, что не будет участвовать в заговоре, поскольку его начальник штаба генерал Николай Янушкевич полагает, что подобный поворот не найдет понимания среди солдат. Переворот сорвался[440]. Заговорщики отказались от идеи передать трон Николаю Николаевичу и вместо этого перешли к еще одному варианту: заставить царя отречься от престола в пользу сына, а регентом назначить князя Михаила Александровича[441].

Как подмечает историк Борис Колоницкий, интересно, что свой отказ Николай Николаевич мотивировал вовсе не преданностью монарху[442]. Великий князь также не доложил о возможном заговоре ни царю – своему командиру, – ни начальнику штаба Николая. Таким образом, и Алексеев, и Николай Николаевич нарушили присягу еще до начала революции.

Другой, более серьезный заговор зрел в первой половине октября среди думских либералов. На встрече лидеров Прогрессивного блока, где собрались Милюков, Маклаков, Шингарев, Коновалов, Терещенко и Некрасов, Гучков предложил устроить дворцовый переворот. Изначально кадеты под предводительством Милюкова не поддержали идею. По словам Гучкова, Милюков был против, так как боялся, что это приведет к революционной вспышке в низах. Гучков же возразил, что переворот – единственный способ этой самой вспышки избежать. В итоге собравшиеся договорились, что будут добиваться отречения Николая в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Стоит заметить, что в то время никто, даже кадеты, не думал отказываться от монархии[443].

По окончании встречи Некрасов с Терещенко решили отдельно поговорить с Гучковым. Они тоже считали, что дворцовый переворот необходим. Позже к этому «тройственному союзу» присоединился офицер Конного полка лейб-гвардии князь Дмитрий Вяземский. Будучи аристократом, он боялся, что в случае массовых анархических выступлений с людьми его класса расправятся первыми. Поэтому, пока такого не случилось, стоило провести хирургическую операцию в высших эшелонах власти – отрезать пораженную гангреной часть. Однако выполнять эту задачу должны были лидеры элит, знающие, как вести государственные дела. Участие Вяземского стало для заговорщиков настоящим подарком: за князем, не только наделенным привилегиями, но и не вращавшимся в либеральных кругах, полиция не следила, а потому он мог спокойно общаться с единомышленниками среди младших офицеров. Он заручился поддержкой капитана Дмитрия Коссиковского из 1-го Кавалерийского полка, расквартированного в Новгородской области. Примечательно, что у этого капитана была сестра Александра – фрейлина Ольги, сестры Николая II. В далеком 1906 г. в Александру Коссиковскую влюбился великий князь Михаил, но император тогда не дал разрешения на брак. Капитан Коссиковский служил адъютантом великого князя Николая Михайловича[444]. Однако до сих пор неясно, общался ли Коссиковский с Михаилом Александровичем.

Гучкову удалось привлечь к своему заговору двух офицеров, а значит, его план был гораздо серьезнее львовского. Заговорщики рассматривали три возможных варианта. Прежде всего, они могли задержать Николая в Царском Селе. От этой идеи сообщники отказались довольно быстро, так как знали, что столкнутся с серьезным отпором гвардейцев, охранявших царскую семью. Вторым вариантом был захват императора в Ставке, но для этого пришлось бы заручиться согласием верховного командования. Хотя заговорщики догадывались, что Алексеев поддерживает идею переворота, мнение других офицеров (особенно среднего звена) оставалось неясным: они могли остаться верными присяге. Это также могло привести к гражданской войне между офицерами, лояльными царю, и теми, кто был готов поддержать отречение Николая. Более того, заговорщики не хотели привлекать генералов, чтобы не подставлять их в случае провала.

В итоге Гучков и его единомышленники пришли к третьему варианту: захватить императорский поезд по пути из Царского Села в Могилев – предположительно, во время остановки в новгородском селе, когда-то принадлежавшем известному советнику Александра I Алексею Аракчееву. Именно там и был расквартирован 1-й Кавалерийский полк Коссиковского. Согласно плану, после остановки поезда Николая вынудили бы подписать заранее подготовленный манифест об отречении в пользу Алексея и назначении Михаила регентом. Потом при цесаревиче сформировали бы новое правительство, состоящее из политиков, которые заслужили народное доверие, – вроде Кривошеина и Сазонова. Гучков считал, что государственный аппарат не должен состоять исключительно из либералов.

Как бы поступили заговорщики, если бы Николай не согласился отречься? В беседе с дипломатом Николаем Базили Гучков сказал, что никто не планировал прибегать к насилию: «Мысль о терроре по отношению к носителю верховной власти даже не обсуждалась – настолько она считалась неприменимой в данном случае. Так как в дальнейшем предполагалось возведение на престол сына государя – наследника, с братом государя в качестве регента на время малолетства, то представлялось недопустимым заставить сына и брата присягнуть через лужу крови»[445]. Тем не менее в крайнем случае заговорщики были готовы пойти на цареубийство[446]. Они твердо считали, что народ встанет на сторону невинного двенадцатилетнего царя. Гучков не мог придумать, кто из Романовых подошел бы лучше. «Михаил человек чистый, хороший, но безвольный, под влиянием каким-то», – рассуждал политик, непрозрачно намекая на жену великого князя. А когда Базили спросил Гучкова о Николае Николаевиче, ответил: «Отношение к Николаю Николаевичу тоже было в целом ряде [пунктов] критическое»[447].

По словам Михаила Терещенко, 27 января, после того как Протопопов арестовал членов рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета, произошла еще одна встреча неких «публичных лиц», хотя он не уточнил, кто именно там присутствовал. Предположительно, обсуждался дворцовый переворот, но не все собравшиеся поддержали план Гучкова. Тем не менее на той встрече было решено, что в случае переворота никто не будет занимать нейтральную позицию[448]. Затем, по словам историка Олега Айрапетова, Гучков и другие члены Думы отправились в Севастополь, чтобы повидаться с поправлявшим там здоровье генералом Алексеевым. Воейков, услышавший от Гурко, что Гучков поделился планами с генералом, вспоминал, как тот якобы ответил гостям: «Содействовать перевороту не буду, но и противодействовать не буду». Позже Гучков рассказал Базили, что «он [Алексеев] был настолько осведомлен, что делался косвенным участником»[449]. И в самом деле, генерал не присоединился к заговору, но знал о нем и ничего не предпринимал, чтобы его пресечь. Об этом стоит помнить, когда мы начнем подробно разбирать драматичные события, связанные с отречением императора и Февральской революцией.

Стоит заметить, что не имеет значения, участвовали ли либералы в заговоре: большинство из них знали о нем и были готовы взять под контроль правительство, как только разразится революция. И все же Милюков и умеренные кадеты не присоединились к Гучкову, опасаясь, что мятеж в верхах приведет к народной революции. 3 февраля Энгельгардт обсуждал возможность дворцового переворота с Шингаревым и Милюковым. Они перебрали всех, кто мог бы его возглавить; среди прочих звучали имена Львова, Гучкова, Поливанова, а также самих Милюкова и Шингарева. Последний не захотел участвовать в насилии, а вот Энгельгардту идея понравилась. «Было решено заставить мальчика [цесаревича Алексея] подписать документ, заранее подготовленный, – позже рассказывал политик на допросе, – и сформировать [правящий] совет при нем, составленный из Родзянко и Поливанова, а также министров князя Львова, Милюкова и Гучкова»[450].

Прошли и две другие встречи «публичных людей», где обсуждался переворот: одна – 20 февраля в ресторане «Медведь», вторая – 21 февраля на конспиративной квартире, которую Гучков снимал на Троицкой улице. Милюков и Шидловский заявили, что им не стоит активно участвовать в мятеже, пока не уляжется шумиха. Но сторонники переворота настаивали, чтобы те возглавили процесс, ведь если лидером станет кто-то еще, выгоды от переворота им не видать. «Охотник шкурой убитого медведя не поделится», – рассуждали они. План заговорщиков приобрел определенные очертания: 22 февраля Николай уехал в Могилев, а значит, к активным действиям предполагалось перейти в начале марта[451]. Заговорщикам сообщили, когда император собирался возвращаться в Царское Село и какой дорогой планировал поехать, хотя мы до сих пор и не знаем, как именно они заполучили эту информацию.

Еще в начале февраля Терещенко встретился с Сандро, чтобы узнать, захочет ли тот участвовать в заговоре. Великий князь решительно отказался, сославшись на то, что не может нарушить клятву верности, данную царю. Тем не менее о готовящемся заговоре он узнал[452].

Военное командование все отчетливее понимало, что мятеж (неважно какой) неизбежен. Как мы уже знаем, Алексеев еще во время беседы с Гучковым в Севастополе сказал, что хотя сам участвовать в перевороте не станет, но и мешать ему тоже не будет[453]. Предположительно, другим очевидцем той же встречи был Антон Иванович Деникин, позже сражавшийся на стороне белых под командованием Алексеева. «В Севастополь к больному Алексееву приехали представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот, – писал Деникин. – Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны […] и просил во имя сохранения армии не делать этого шага». Позже те же депутаты отправились побеседовать с Рузским и Брусиловым, одобрившими идею переворота. Подробности держались в секрете, но основная задумка совпадала с планом Гучкова[454]. По слухам, после революции Рузский заявил, что если бы он знал о таком заговоре, то непременно бы к нему присоединился. А Брусилов, как мы помним, и вовсе однажды сказал: «Если придется выбирать между царем и Россией – я пойду за Россией». Поговаривали, что и генерал Балтийского флота Адриан Непенин не спал ночами, обдумывая, как свергнуть царя[455].

Даже великий князь Николай Николаевич, пусть и отказался присоединиться к заговору Львова, два дня обдумывал его предложение. Кажется, верховное командование имело смутное представление о готовящемся мятеже и одобряло саму идею, однако участвовать в нем лично отказывалось. Важно помнить, что к тому моменту высшие военные чины уже были верны не царю, а Родине, поэтому мысленно приготовились выбросить за борт самодержца, которого клялись защищать ценой своей жизни.

Что интересно, в полиции и правительстве тоже знали о существовании заговоров, хоть и без подробностей. 19 января генерал-майор Константин Глобачев, начальник Охранного отделения, доложил Хабалову, что «доморощенные Юань-Шикаи»[456] в лице Гучкова, Коновалова и Львова собирались воспользоваться существующей обстановкой в личных интересах. Через неделю Глобачев написал более подробно, что группа под предводительством Гучкова, Львова, Сергея Третьякова (московского предпринимателя и члена Прогрессивной партии), Коновалова и Михаила Федорова

«считает мечты о захвате власти при содействии демонстративно выступивших масс населения неосуществимыми и все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности “в самом ближайшем будущем” дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями»[457].

Николай подумывал арестовать центральную фигуру лагеря заговорщиков – Гучкова, – но Протопопов, уверенный, что это может привести к более серьезной реакции, нежели простые интриги, отговорил императора[458]. Таким образом, органы безопасности знали о существовании заговоров, но ничего не могли предпринять, что можно считать еще одним признаком бессилия системы.

Стоит обратить внимание и на то, насколько широкий срез общества (даже те, кто выступал за монархию) смирился с возможным дворцовым переворотом, посчитав его наименьшим злом. Как уже упоминалось, Михень сама однажды предложила Родзянко избавиться от царицы силой. Великие князья Николай и Александр Михайловичи заговаривали о перевороте ни много ни мало с самим прокурором Петроградской судебной палаты – а тот даже не стал скрывать, что ему эта идея кажется привлекательной[459].

На перепутье, под давлением недовольной знати находился и Родзянко. Консерваторы, предчувствуя надвигающийся шторм, видели в его умеренных взглядах последний и единственный оплот надежды. А председатель Думы, в свою очередь, стремился укрепить собственный авторитет в кругах аристократии, чтобы компенсировать слабеющую популярность среди либералов. Великий князь Михаил стал для него мостиком к остальным великим князьям.

Утром 14 февраля Родзянко поспешил к исполняющему обязанности начальника штаба генералу Гурко, который как раз оказался в Петрограде, и сообщил, что у него есть достоверная информация о плане дворцового переворота. Гурко немедленно отправился на поезде в Царское Село и попросил у царя аудиенции. Один из придворных политиков, З. В. Арапов, в тот момент находился в соседней комнате. Первые пятнадцать минут было тихо, а потом раздался громогласный возглас Гурко: «Ваше Императорское Величество, вы добровольно готовите себе виселицу. Не забывайте, что чернь церемониться не станет. Вы губите семью и себя». Ответа царя не было слышно, но через несколько секунд Гурко выскочил из кабинета бледный и потрясенный, пробормотав: «Сорвалось!»[460]

Все, кто пытался посоветовать царю, как избежать возможного переворота, были поражены упрямством и спокойствием, с которыми Николай отвергал любые предложения. Многие чувствовали, будто от монарха их отделяет невидимая стена и государь не понимает, что ему говорят. В какой-то мере они были правы: после убийства Распутина Николай существовал в мире, далеком от реального. Свои обязанности царь воспринимал как нечто глубоко личное. Он не мог отделить политику от собственных убеждений и религиозных представлений. Критики предлагали альтернативу – пойти на компромисс с Думой, но для императора это было просто невообразимо, потому что шло вразрез с его представлениями о себе и власти. Он не мог пойти на такое, не предав свой священный обет перед Богом. В представлении об этом Николай и Александра оставались едины.

Теперь все внимание было сосредоточено на открытии Думы, запланированном на 14 февраля. Умеренные представители революционных партий, которые благодаря Центральному военно-промышленному комитету оказались под крылом Гучкова, Терещенко и Коновалова, настолько радикализировались, что призвали устроить в этот день забастовку. По их мнению, так либералы смогли бы объединиться и свергнуть правительство. Однако решительные сторонники революции, в том числе большевики, не доверяли либералам, поэтому не поддержали этот призыв и предложили устроить демонстрацию в другой день. Протопопов так встревожился, что принял меры предосторожности: арестовал лидеров умеренных социалистов, чтобы те не устроили митинг. Милюков тоже ощущал приближение революции, а потому опубликовал в кадетской газете «Речь» заметку, где просил рабочих не устраивать демонстраций; рядом разместили предупреждение Хабалова о том, что участие в подобных сборищах будет сурово наказываться. Разногласия революционных партий, предпринятые Протопоповым меры и официальное предупреждение Хабалова умерили пыл рабочих, и 14 февраля демонстрация напротив Таврического дворца не состоялась. Протопопов и Милюков вздохнули с облегчением.

В итоге день прошел спокойно, и Николай решил, что все встревоженные посетители были просто паникерами. Его впечатлило, какие мудрые советы дает Протопопов и как прекрасно обеспечивается охрана Петрограда. Царь был уверен, что, несмотря на усиливавшуюся критику, Дума не присоединится к революции, пока идет война, а армия так уж точно останется ему верна[461].

19 февраля император решил отправиться из Царского Села в Ставку, чтобы продолжить исполнять обязанности Верховного главнокомандующего. Отмахнувшись от дворцового коменданта, который советовал ему не покидать столицу в тот момент, когда политическая ситуация могла в любую минуту достигнуть точки кипения, Николай доверился Протопопову. Тот твердил императору, что ничего не случится и все меры, необходимые для обеспечения безопасности, приняты.

20 февраля царь принял Голицына и передал ему указ о приостановке работы Думы; дата в документе не была проставлена: ее председатель Совета министров мог выбрать по своему усмотрению[462]. За день до отъезда Николай снова встретился с Протопоповым, который еще раз подтвердил, что в Петрограде обстановка спокойная, и пожелал государю приятного пути. Как писала Е. М. Альмединген, «в конце февраля 1917 г. императору вовсе не требовалось ехать в Могилев. Проблем на фронте не было, а планы весеннего наступления уже составили»[463]. Возможно, Николай сделал это по наставлению генерала Алексеева, который хотел изолировать императора от Александры. Или же он просто устал от постоянных нравоучений супруги, требовавшей от него твердости, а потому хотел отдохнуть от мелких государственных дел и жены, неустанно напоминавшей ему вести себя как подобает истинному самодержцу[464].

22 февраля, солнечным морозным днем, Николай покинул Царское Село, где провел два месяца. Завтрак прошел в компании великого князя Михаила. Это стало последней встречей братьев перед отречением Николая. Когда царь с супругой выходили из дворца, солдаты Собственного Его Императорского Величества Конвоя и Лейб-гвардейского полка, а также служащие дворцовой полиции выстроились у ворот и хором прокричали: «Здоровия желаем Ваше Императорское Величество!» По пути к железнодорожной станции Николай с Александрой заглянули в Знаменскую церковь, чтобы приложиться к иконе Божьей Матери. Позже, на перроне, императрица поцеловала мужа. Это был последний раз, когда она видела его императором. За платформой сверкал золотом купол Феодоровского собора[465], а вокруг разносился колокольный звон[466].

После слезного прощания Александра пошла в Знаменскую церковь помолиться перед возвращением во дворец. Она провела там долгое время, плача от дурного предчувствия[467]. В ту ночь она написала Николаю: «Мой драгоценный! С тоской и глубокой тревогой я отпустила тебя одного без нашего милого, нежного Бэби. Что я могу сделать? Только молиться и молиться! Наш дорогой Друг в ином мире тоже молится за тебя – так Он еще ближе к нам. Но все же как хочется услышать Его утешающий и ободряющий голос!» А затем она снова завела привычную песнь о том, что Николаю надобно быть твердым и не бояться пригрозить окружающим кнутом, чтобы боялись[468].

Государь знал, что за приторными словами любви супруга прячет острые клыки осуждения и упрека. Еще долго после того, как «святого старца» убили, паре приходилось жить в тени Распутина. У Николая не нашлось смелости перечить жене. Он лишь хотел сбежать, чтобы исполнять свой долг, хотя тот и был синекурой – всего лишь ролью, освобождавшей царя от постоянных визитов и докладов министров, нудных нотаций жены и мрачного призрака убитого мистика.

По пути в Ставку Николай отправил жене телеграмму: «Едем хорошо. Мысленно со всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Спокойной ночи. Ники»[469]. А в дневнике он написал: «Читал, скучал и отдыхал; не выходил из-за кашля»[470]. На следующий день, 23 февраля, император проснулся в Смоленске, читал французскую книгу о Юлии Цезаре и к трем часам дня прибыл в Могилев[471]. Когда его телеграмма дошла до Царского Села, рабочие на Выборгской стороне Петрограда уже вышли на улицы, требуя хлеба. Началась Февральская революция.