В 1914 г. с середины апреля и до конца лета почти во всей европейской части России не упало ни капли дождя. Гибли посевы, городские улицы желтели от пыли с сухих полей, а в воздухе стоял запах горелой травы. Анна Ахматова передала царившую вокруг атмосферу суеверного страха в стихотворении «Июль 1914»:

Несмотря на мрачный фон, в Петербурге после начала войны преобладал патриотический настрой. 20 июля 1914 г., около часа дня император Николай II и его супруга Александра в сопровождении дочерей отбыли из петергофского порта своей летней резиденции на яхте «Александрия». Цесаревича, которому нездоровилось из-за внутреннего кровотечения, оставили поправляться. В устье Невы царскую семью поприветствовали артиллерийским залпом два новых, самых мощных корабля российского флота – «Гангут» и «Севастополь». На Английской набережной император с родными пересел на паровое судно. Когда оно достигло Зимнего дворца, толпа, дожидавшаяся Романовых с раннего утра, встретила их ликованием. В едином порыве люди запели «Боже, царя храни!». Пушки Петропавловской крепости на другом берегу Невы прогремели, знаменуя прибытие государя[122].

В Малахитовой гостиной Зимнего дворца Николай подписал манифест об объявлении войны. В нем император обращался ко всем слоям общества, призывая их сплотиться вокруг монарха. Документ провозглашал: «В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага».

Подписав манифест, Николай проследовал с семьей в Николаевский зал – такой огромный, что легко мог вместить три тысячи человек. Там уже ждали многочисленные родственники Романовых, придворные, высокопоставленные чиновники, генералы, адмиралы, офицеры гвардейских полков, старшие офицеры Санкт-Петербургского военного округа и иностранные дипломаты. А вот думские депутаты отсутствовали, и неспроста. Николай зачитал манифест собравшимся высоким чинам, и отец Александр Васильев, духовник царской семьи, произнес молитву за победу России над врагами. После этого государь поклялся: «Я здесь торжественно заявляю, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли нашей». Точно такие же слова произнес Александр I, когда вступил в войну против Наполеона в 1812 г. Речь императора встретили громогласным ликованием, и многие из гостей плакали и опускались на колени[123].

Следующей остановкой царской четы стал задрапированный алым бархатом балкон, выходивший на Дворцовую площадь, где простые люди стояли с портретами Николая и Александры и размахивали российскими флагами. Когда император с супругой вышли на балкон, тысячи собравшихся на площади встали на колени, перекрестились и запели «Боже, царя храни!»[124]. Княгиня Юлия Кантакузина видела, как сотни глаз, обращенных к Николаю, когда тот повторял обет Александра I, наполнились слезами. Вот как она описывала эту сцену:

«Старый, умудренный опытом военный тихо произнес: “Посмотрите, как они серьезны и преданны, как сочувствуют своему императору, как жаждут ему помочь!” Другой сказал: “Хоть императора и вынуждают сыграть эту партию, но козыри у него припасены”. “Сегодня народ преподнес ему великий дар – свою преданность. И гордые дворяне, и простые крестьяне – все едины!” – добавил третий»[125].

Николай и Александра вышли с балкона в полной уверенности, что самодержец и его народ едины, что народ боготворит его и нуждается в нем. Позже в тот день в Петербурге разразилась гроза, но толпа еще долго стояла на Дворцовой площади после того, как царская чета скрылась из вида. Даже хлынувший стеной ливень не смог прогнать оттуда людей[126].

Членов Думы и Государственного совета Николай пригласил в Зимний дворец с запозданием, словно вспомнил о них в последний момент – 26 июля, в официальный день заседания палат. В обращении к членам парламента он призвал всех до конца выполнять свой долг. Председатель Думы Михаил Родзянко ответил: «Дерзайте, государь, русский народ с вами и, твердо уповая на милость Божию, не остановится ни перед какими жертвами, пока враг не будет сломлен и достоинство России не будет ограждено». Прослезившись, Николай перекрестился. Казалось, что царь и либеральная оппозиция заключили «священный союз».

После того как приглашенные вернулись в Таврический дворец, члены обеих палат, за исключением небольшой группы социалистов, торжественно поклялись поддерживать правительство. Центральный комитет кадетской партии – ядро либеральной оппозиции – единогласно решил помогать министрам, а с критикой повременить. Только еврей Федор Родичев, один из членов Центрального комитета, будто бы возразил: «Да неужели вы думаете, что с этими дураками можно победить?» Несмотря на скептицизм, заявление кадетов, записанное лидером партии Павлом Милюковым, гласило: «В этой борьбе мы едины; мы не ставим условий, мы ничего не требуем. Мы просто кладем на весы войны нашу твердую волю победы».

Однако за внешним единодушием скрывались существенные противоречия. Николай с радостью принял инициативу либералов приостановить критику правительства, чтобы поддержать страну, но ведь те сделали это не просто так. Они надеялись, что их жест доброй воли оценят и предложат бороться с общим врагом совместными усилиями[127]. Однако состав правительства не изменился: его по-прежнему возглавлял безоговорочно верный царю Иван Горемыкин. Николай не стал формировать военный кабинет и звать туда лидеров либеральной оппозиции. Таким образом, император упустил возможность создать правительство, которое бы объединилось в борьбе за спасение нации.

Внешне Россия казалась единой. Движение рабочих, в 1912 г. набравшее силу после расстрела бастующих на приисках Ленского золотопромышленного товарищества, достигло пика накануне войны, и в июле 1914 г. в Санкт-Петербурге была объявлена всеобщая забастовка, а улицы преграждали баррикады. Однако после начала войны протесты быстро стихли[128]. Патриотический порыв среди рабочих оказался настолько силен, что большевики признавали: даже высказываться против войны просто-напросто опасно для жизни[129].

Сквозь туман патриотической эйфории прорывались слова Анны Ахматовой, предрекающие страшную беду:

Постепенно стихийные патриотические сборища начали приобретать зловещий оттенок. 20 июля перед посольством Германии рядом с Исаакиевским собором прошла демонстрация, которая закончилась погромом. Толпа захватила здание, выкинула из окон документы и мебель, разожгла на площади костер, а в финале, под радостное улюлюканье собравшихся, сбросила с крыши венчавшую ее скульптуру Диоскуров. Пусть вандалы и поддерживали правительство, властям города радости от этого было мало: в драке убили одного из рабочих посольства. Градоначальник Петрограда (Петербург переименовали после всплеска антигерманских настроений) князь Александр Оболенский запретил любые народные собрания[131].

Несмотря на непоколебимую веру Николая в то, что простой народ поддерживает царя, Россию и борьбу против внешнего врага, вскоре ему пришлось столкнуться с первыми признаками того, что не все так однозначно. На правительственный призыв к мобилизации откликнулось относительно мало крестьян, а некоторые из них через несколько недель после объявления войны принялись бунтовать. В июле и августе мобилизованные и солдаты-резервисты, прибывавшие в пункты сбора по всей стране, сговаривались с родственниками и местными крестьянами, а потом нападали на полицейских и грабили магазины со спиртным и продовольствием. Мало того, что их посылали на фронт защищать некую «честь державы» (концепт столь абстрактный, что мало кто понимал его суть), так еще и отправляться на войну приходилось в трезвом виде, вопреки сложившейся традиции[132].

Один из крупнейших погромов произошел в Барнауле: несколько тысяч резервистов атаковали казенные здания, в том числе тюрьму и полицейский участок. Они разгромили и ограбили государственный винный склад, подожгли постройки на трех улицах и на целый день полностью захватили город. Мирные жители бежали. Только подразделениям регулярной армии, прибывшим на подмогу властям, удалось навести порядок. В результате волнений 112 человек были убиты, а 160 нарушителей арестованы. Похожие беспорядки вспыхнули в сорока трех губерниях. Погибло и было ранено свыше 500 бунтовщиков и около 100 стражей закона. Широкой общественности о происходящем не рассказывали[133].

Под гладью патриотической эйфории бурлила жажда насилия. Низшие слои населения были готовы при малейшей провокации броситься на любого врага, будь то немцы или просто люди с немецкими фамилиями, евреи или же чиновники, подозреваемые в измене.

Первая мировая война обнажила пропасть между новым веком, в который уже вступил весь мир, и старым, уходящим. Она стала первым вооруженным конфликтом, потребовавшим от стран полностью мобилизовать промышленный комплекс и перестроить экономику. На поле боя появлялись орудия, на тот момент знаменовавшие собой вершину технологического прогресса. Танки, самолеты, химическое оружие, подлодки – все они дебютировали во время сражений Первой мировой, отчего привычные военные стратегии тут же устарели. Когда пехота пользуется винтовками со скорострельностью 15 выстрелов в минуту и дальнобойностью 3 километра, от кавалерии нет никакого прока. Правда, танки того времени двигались медленно, и броня у них была не слишком прочной – они еще не стали главным оружием на поле боя, а значит, для быстрых маневров по-прежнему приходилось использовать конные войска, несмотря на их недостатки[134].

Такая война требовала серьезных преобразований в обществе. Экономику нужно было перевести на военные рельсы, чтобы запустить массовое производство вооружения. «Эта война, – пишет американский историк Лора Энгельштейн, – затронула все слои населения. От людей требовалась полная самоотдача, и это притом что государство считало любую гражданскую активность угрозой, а не ценным ресурсом»[135]. В конечном счете Россию уложили на лопатки, но не потому, что она была технологически отсталой по сравнению с противниками, а потому, что общество и государство не смогли справиться с напряжением, вызванным затянувшимся международным конфликтом. Перефразируя британского историка Нормана Стоуна, страна потерпела поражение, поскольку ввязалась в войну двадцатого века, оставаясь государством девятнадцатого.

Война выявила слабые места военно-политического устройства России. Театр военных действий растянулся от Балтийского моря до Минска и от Петрограда до Черного моря. Принятое в спешке положение «О полевом управлении войск в военное время» наделяло Верховного главнокомандующего неограниченной военной и гражданской властью в зоне активных боевых действий. Однако наладить взаимодействие между верховным командованием и правительством было трудно, так как полномочия Совета министров не распространялись на зону военной операции. Николай мог бы возглавить и военную, и гражданскую администрацию сам или же создать совет, который бы координировал усилия тыла и фронта вместо него, но не сделал этого[136].

Среди армейского командования возник неразрешимый конфликт. В нем столкнулись убежденные консерваторы, настаивавшие на важности фортификационных сооружений и кавалерии, которую возглавляли офицеры-дворяне, и сторонники модернизации, утверждавшие, что нужно делать ставку на пехоту и артиллерию. Раскол был как между полевыми командирами и Военным министерством, так и между Северо-Западным и Юго-Восточным фронтом. Верховный главнокомандующий Николай Николаевич (двоюродный дядя императора) разместил главное полевое управление – Ставку – в белорусских Барановичах, примерно в 300 километрах от линии фронта. Несмотря на репутацию вождя и прекрасного стратега, Николай Николаевич не отличался решительностью. Нельзя сказать, что на своем посту он был фигурой символической, но все командные решения доверял двум генералам, неспособным найти общий язык. Ярый ксенофоб начальник штаба Николай Янушкевич заведовал администрацией, а квартирмейстер Юрий Данилов – военными операциями[137].

Николай II никак не пытался уладить конфликты между военными: скорее всего, он не понимал, в чем причина разногласий. Те, кому император симпатизировал, даже самые бесталанные командиры, получали руководящие посты просто потому, что смогли ему угодить. Единственное исключение – назначение генерала Михаила Алексеева начальником штаба Ставки в 1915 г.[138] Он получил звание генерал-адъютанта, дававшее ему право обращаться к императору напрямую, без посредников.

В начале войны как враги, так и союзники не могли не учитывать Россию в своих планах. Например, немецкий генерал Альфред фон Шлиффен предполагал, что его страна не будет воевать на два фронта: сначала, до завершения мобилизации на русской территории, Германии предстояло расправиться с Францией, а потом напасть и на Россию. Французское же командование разработало План XVII с расчетом на то, что Россия атакует Германию, как только та вступит в войну. Российский Генеральный штаб собирался начать наступление с Австро-Венгрии, но под давлением союзников принял другое решение. Последовавший за этим провал задал тон всей кампании.

Как и предполагал План XVII, Россия начала наступление на Восточную Пруссию 21 июля, хотя в стране еще не завершилась мобилизация. За операцию отвечал главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта русский генерал польского происхождения Яков Жилинский, традиционалист и кавалерист, которому на тот момент исполнился шестьдесят один год[139]. Он хотел взять противника в клещи: 1-я армия под командованием генерала Павла фон Ренненкампфа, шестидесятилетнего дворянина балто-германских кровей, зашла бы с севера, а 2-я армия под предводительством генерала Александра Самсонова атаковала бы с юга. Так Жилинский рассчитывал уничтожить 8-ю армию Германии во главе с генералом Максимилианом фон Притвицем и вытеснить немецкие войска из Восточной Пруссии.

Наступательной операции России на Прусском направлении мешали «некомпетентное командование, сбои в коммуникации, проблемы с логистикой, недостаток продовольствия, вооружения и амуниции»[140]. Сначала Россия одержала победу при Гумбиннене, но вместо того, чтобы воспользоваться численным преимуществом и оттеснить отряды Притвица, скооперировавшись со 2-й армией Самсонова на юге, Ренненкампф опрометчиво пошел на укрепленный Кенигсберг. Начальник немецкого генштаба генерал Хельмут фон Мольтке отстранил Притвица и назначил командующими 8-й армией генерала Пауля фон Гинденбурга и его начальника штаба генерал-майора Эриха Людендорфа. Мольтке решил отойти от плана Шлиффена и послал подкрепление с Западного фронта.

Когда Гинденбург и Людендорф взяли командование на себя, успех Германии казался маловероятным. Однако немецким связистам удалось перехватить незашифрованное сообщение о том, что Ренненкампф не стал преследовать отступающую 8-ю армию. Воспользовавшись его оплошностью, немецкие генералы пошли ва-банк. Оставив на северных позициях минимальное количество войск, они направили основные силы 8-й армии на юг, к позициям Самсонова[141].

2-я армия Самсонова была вымотана еще до начала битвы. Она прошла маршем по пересеченной местности через всю Польшу, при этом продовольствия войскам и корма лошадям не хватало. Ренненкампф был уверен, что немцы идут в атаку и что 2-й армии нужно будет лишь отрезать им путь к отступлению. Жилинский согласился, отправив Самсонову телеграмму: «Перед вами противник оставил, по-видимому, лишь незначительные силы». Тот даже не подозревал, что германская армия, вооруженная тяжелой артиллерией и существенно превосходящая русские войска по численности, движется в его направлении. Получивший от командира неверную информацию Самсонов отправил свои силы в погоню за якобы отступающим отрядом, но вблизи Танненберга они попали в засаду. Войска Самсонова застигли врасплох, окружили, накрыли шквалом артиллеристского огня и полностью разгромили. Более девяти тысяч солдат сдались, а сам генерал покончил самоубийством[142].

После сокрушительного разгрома 2-й армии Гинденбург и Людендорф принялись за 1-ю армию Ренненкампфа. 27 августа после решающего сражения у Мазурских озер Ренненкампф поспешно отступил. За это в военных кругах он получил язвительное прозвище Rennen von Kampf – «бегущий с поля боя».

Восточно-Прусская операция обернулась для России сокрушительным поражением. За первые тридцать дней наступления она унесла жизни более четверти миллиона человек[143]. В результате Николай Николаевич отстранил Жилинского и назначил командующим Северо-Восточным фронтом генерала Николая Рузского, а вот Ренненкампф еще некоторое время оставался командующим 1-й армией.

Несколькими неделями позже на Галицком фронте российские войска столкнулись с менее серьезным противником. Под командованием генерал-адъютанта Николая Иванова и его начальника штаба генерала Михаила Алексеева армиям Юго-Западного фронта предстояло взять реванш за поражение в Восточной Пруссии. Генералу Иванову помогали талантливые офицеры: командующий 3-й армией генерал Рузский (которого позже назначили командиром Северо-Западного фронта вместо Жилинского), командующий 4-й армией генерал Алексей Эверт и командующий 8-й армией Алексей Брусилов. Все они – генерал-адъютанты Иванов, Алексеев, Рузский, Брусилов и Эверт – сыграют важную роль в судьбе Николая II во время Февральской революции.

Успехи Иванова выглядели многообещающе: его войска одержали победу в сражениях на Золотой Липе и Гнилой Липе[144], а потом отбили у Австрии ключевую позицию – Львов. Но после побед снова начались разногласия. Иванов собирался преследовать австрийские войска в северном направлении. Для этого ему требовалась помощь армии Северо-Западного фронта, а Рузский, только заступивший на пост командующего вместо Жилинского, не хотел идти в наступление. Прошло две недели; конфликт между генералами так и остался неразрешенным, и австрийцы успешно ускользнули.

Встревоженные неминуемым поражением австрийской армии Гинденбург и Людендорф решили взять дело в свои руки. 9-й германской армии пришлось пройти маршем три сотни километров по пересеченной местности через леса и болота, поскольку поблизости не было железной дороги. Несмотря на то что на первый взгляд российская армия занимала выгодную позицию, Гинденбург решил прорваться через линию войск противника и взять стратегически важный город – Лодзь. Пусть у Германии не было численного преимущества, зато Гинденбург знал точное расположение российских войск и их стратегию, так как его разведчики перехватывали сообщения по радиосвязи.

Германия начала масштабное наступление, когда Рузский приготовился вести северо-западную армию на Силезию. Ставка приказала генералу повременить, но он снова не подчинился. Позже Рузский понял свою ошибку и отозвал войска, но было уже слишком поздно. Ставка попыталась укрепить защиту Лодзи, отправив туда на подмогу 14 тысяч человек, но по какой-то непостижимой причине все они были без ружей. После того как с запада подоспело немецкое подкрепление, Лодзь пала и до наступления Рождества оставалась под контролем Германии[145].

Первый год войны стал для России опустошающим во всех смыслах. Армия потерпела разгромное поражение в битве при Танненберге (которого можно было избежать) и в сражении у Мазурских озер, а потом потеряла Лодзь. Временный триумф в Галиции никак не компенсировал эти неудачи. До конца года российские потери ранеными, убитыми и пленными превысили полтора миллиона – а это примерно три четверти армии страны в мирное время[146].

У неудач России на поле боя было много причин, но ключевым фактором стала нехватка боеприпасов. Военный министр Владимир Сухомлинов и Главное артиллерийское управление (ГАУ) сильно недооценили, сколько ружей и патронов понадобится войскам. Отчасти это произошло потому, что во время совещаний между французским и российским Генеральными штабами командование пришло к выводу, будто военные действия завершатся за шесть недель. Оно не только просчиталось со сроками, но и не смогло правильно определить, сколько огнестрельного оружия требуется в современной войне. Исходя из расходов за время Русско-японской войны, в ГАУ предположили, что семи миллионов патронов хватит до конца конфликта. Как оказалось, запас истощился за десять дней. При этом Сухомлинов и ГАУ не планировали мобилизацию российской промышленности, чтобы справиться с повышенным спросом, а рассчитывали на абсурдно низкие мощности уже существующих заводов и фабрик. В 1914 г. большинство военных предприятий могли поставлять всего лишь девять тысяч патронов в месяц. Нехватка была просто катастрофической. Винтовок же нужно было ежемесячно производить по 100–150 тысяч штук, а российские оружейные заводы могли поставлять только 27 тысяч. В результате в первый год войны многие солдаты отправились на фронт без ружей; чтобы заполучить огнестрельное оружие, приходилось ждать смерти кого-то из товарищей – тогда можно было забрать себе его пистолет или винтовку[147].

Но кризис производства огнестрельного оружия был только началом российских проблем. За первый год боевых действий количество убитых, раненых и плененных офицеров превысило численность всего офицерского состава русской армии в 1914 г. более чем на 50%[148]. Не хватало кадров, чтобы обучать прибывавших на фронт рекрутов: те не обладали боевыми навыками и не умели соблюдать дисциплину. Офицеры постоянно возмущались низким уровнем солдат, которые «держали ружье как крестьянин мотыгу». Из-за этого к рядовым применяли чрезмерно жесткие меры наказания. Однако и офицеры, недавно прошедшие ускоренную подготовку, сами часто оказывались некомпетентны, поэтому солдаты не слушались, хамили и всячески отлынивали от исполнения приказов. В результате между командованием и рядовыми образовалась пропасть, которая с годами становилась только шире.

Человеческий ресурс считался основным преимуществом России. До мобилизации в регулярной армии страны значилось 1,4 миллиона человек – больше, чем где-либо в мире. Она превосходила по численности армии Германии и Австро-Венгрии, вместе взятые. В случае полной мобилизации у России было бы 5 миллионов солдат. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что и у легендарной российской армии есть слабые места.

Начиная с 21 года пехотинцы проходили срочную полевую службу в течение трех лет, потом семь лет состояли в запасе первой очереди, а потом еще восемь – в запасе второй очереди. После этого резервисты пять лет числились в ополчении. За первые полгода Россия мобилизовала 6,5 миллиона человек: 1,4 миллиона служащих регулярной армии, 4,4 миллиона обученных резервистов первой очереди запаса и 700 тысяч новых рекрутов. С января по сентябрь 1915 г. мобилизовали еще 1,4 миллиона солдат первой очереди запаса.

К сентябрю 1915 г. в стране почти не осталось резервистов, прошедших военную подготовку, – только 350 тысяч служащих запаса первой очереди, резервисты второй очереди, ополчение и множество необученных новобранцев. Вторая половина войны еще не началась, а человеческий ресурс России уже исчерпался[149].

Русским солдатам было трудно справиться с тяготами и требованиями военного времени. Другие страны использовали армию в качестве инструмента, способного взрастить в человеке национализм, создав из массы рекрутов единую «нацию», однако в русской армии царила атмосфера, схожая с крепостнической. Многие солдаты были выходцами из крестьян, для которых понятие «Россия» оставалось далеким, абстрактным концептом: родная община заботила их куда больше[150]. Командующие офицеры обращались к рядовым на «ты», будто баре к холопам, и требовали, чтобы те называли их «ваше превосходительство».

И солдаты, и офицеры давали присягу царю – не Родине. И если авторитет монарха слабел, армия оказывалась в шаге от полного краха. Поэтесса Зинаида Гиппиус писала в дневнике: «Народ ни малейшей войны не ведает, он абсолютно ничего не понимает… Темная толща идет на войну по приказанию свыше, по инерции слепой покорности. Но эта покорность – страшна. Она может повернуть на такую же слепую непокорность, если между исполняющими приказы и приказывающими будет вечно эта глухая пустота, – никого и ничего. Или еще, быть может, хуже…» Останется ли народ покорным? Гиппиус задавалась вопросом: «Где выход? Ведь революция во время войны – помимо того, что она невозможна, – как осмелиться желать ее?»[151]

Несмотря на то что в начале войны всплеск патриотизма захлестнул российское общество, которое, казалось, сплотилось вокруг царя, унизительные поражения развеяли наваждение. Либералы снова начали критиковать правительство. Рабочие очнулись от спячки. Теперь Россия ощущала давление не только снаружи, но и внутри собственных границ.

После захвата Лодзи Гинденбург и Людендорф решили преследовать русскую армию. На Рождество было небольшое затишье, а потом немецкие 8-я и 10-я армии атаковали Лык, двигаясь по сходящимся направлениям к городу Августов. Русские командиры – сторонники традиционных подходов – бросили все силы на защиту крепости Августова, но эта тактика оказалась неудачной. Однако немецкую победу омрачило австрийское поражение. Полугодовая осада Перемышльской крепости, где находилась ставка австрийского командования, закончилась ее капитуляцией генералу Иванову[152]. Хотя тот предлагал усилить давление на австрийцев, ему снова помешал конфликт с Рузским, который настаивал, что нужно атаковать немцев. Ставка встала на сторону Иванова и направила подкрепление на Юго-Западный фронт, чтобы продолжить Карпатскую операцию.

В знак протеста Рузский подал в отставку, но и это не положило конец разногласиям. Когда Ставка назначила командующим Северо-Западным фронтом генерала Алексеева (бывшего начальника штаба Иванова), он сразу занял ту же позицию, что и Рузский, и начал требовать, чтобы к нему направили крупное подкрепление. Ставка выполнила его пожелание: изменила свое решение и отозвала войска, обещанные Иванову. Армии под командованием Иванова все же удалось взять Тарнов к середине марта, но Алексеев по-прежнему не желал поддержать наступление на Юго-Западном фронте, и в итоге Карпатская операция резко остановилась[153]. Именно эта вражда между командующими впоследствии определила судьбу Российской империи.

Решительное продвижение Иванова в карпатском направлении заставило немцев пересмотреть свою стратегию. Если Гинденбург и Людендорф старались взять врага в клещи, то начальник немецкого генштаба Эрих фон Фалькенгайн предпочел действовать более прямолинейно: он задумал нанести решительный лобовой удар по укрепленным позициям противника и прорваться сквозь них.

Эту тактику под названием «таран» разработал другой немецкий генерал, Август фон Макензен. Вот как описывал ее генерал Николай Головин: «Как громадный зверь, немецкая армия подползала своими передовыми частями к нашим окопам… Затем этот зверь-гигант подтягивал свой хвост – тяжелую артиллерию… У нас было не только мало артиллерии, чтобы им противодействовать, но и та, которая была, молчала из-за отсутствия снарядов»[154].

Макензен впервые испытал свою тактику в битве на небольшом участке протяженностью около 35 километров между Горлицей и Тарновом. В 11-й армии Макензена количество тяжелой артиллерии было самым высоким за все время Первой мировой войны. Под его командованием находилось около трети миллиона солдат, а противостояли им 219 тысяч со стороны 3-й русской армии под предводительством генерала Радко-Дмитриева. В количестве тяжелых артиллерийских орудий разница была просто громадной: у войск Макензена их было 334, а у Радко-Дмитриева – 4, и те неисправны.

18 апреля с девяти утра Макензен двенадцать часов подряд с тевтонским педантизмом обстреливал плохо подготовленную русскую армию, потратив почти 750 000 снарядов. От ее окопов не осталось ничего. Когда следующим утром пехота Макензена пошла в наступление, то не встретила никакого отпора. «Все русские, – вспоминает один из немецких солдат, – кто не погиб и не получил ранения, были контужены или оглушены»[155]. Из двухсот тысяч сорок отступили к реке Сан, а сто сорок попали в плен[156]. План Фалькенгайна оказался успешным, и армия Макензена совершила прорыв на восток, раз за разом сокрушая противника, как до того – на Тараново-Горлицком участке: размещала тяжелую артиллерию вне досягаемости русских орудий, открывала огонь на поражение по окопам, а потом отправляла пехоту разобраться с выжившими. К 19 мая войска Германии вернули себе контроль над Перемышлем, а к середине июня – над Львовом[157].

19 июня в штабе верховного командования Германии Фалькенгайн принял решение полностью вытеснить русскую армию из Польши, надеясь, что тем самым выведет Россию из войны. Армия Макензена зашла в Польшу с юга, а войска генерала Макса фон Гальвица – с севера. 22 июля пала Варшава. Ивангород русские войска уничтожили сами, чтобы он не достался противнику. А 5 августа в ожесточенных боях за стратегически важную Новогеоргиевскую крепость пало более 100 тысяч человек и были уничтожены 1600 орудий, из которых выпустили свыше миллиона снарядов. 13 августа силы Макензена прорвались к Брест-Литовску – и русских войск в Польше не осталось. Однако, как только немцы пересекли границу, их бодрое продвижение замедлилось, а потом и вовсе остановилось из-за экономической отсталости противника. От полного разгрома русскую армию спасли не тактика и не численное преимущество, а отсутствие обычных и железных дорог.

За лето 1915 г. Россия потеряла 2,4 миллиона солдат (из них – 1 миллион пленными), а также утратила контроль над территориями Польши, Галиции, балтийскими провинциями, Белоруссией и Волынью[158][159].

Отступая, русские войска применяли одобренную Ставкой тактику «выжженной земли» – совсем как генерал-фельдмаршал Михаил Кутузов во время войны 1812 г. Все, что могло пригодиться немецким и австрийским оккупантам, уничтожалось. Гражданских гнали из зоны боевых действий: поляки, евреи, украинцы, латыши, литовцы, белорусы и русские бросали свои дома и бежали вглубь страны[160]. Особенно жестоким было выдворение евреев. Глава штаба генерал Янушкевич считал их вражескими шпионами, а потому дал официальный приказ выселять их из западных приграничных областей. Лора Энгельштейн пишет: «Убегая от насилия, грабежей и убийств со стороны русских солдат, которые проходили через их поселения, лишенные крова евреи становились жертвами нападок местных жителей, которые забрасывали их камнями и обвиняли в воровстве»[161]. К концу 1915 г. миллион евреев остались без крыши над головой, и десятки тысяч из них погибли[162]. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин сказал: «Невозможно воевать сразу и с немцами, и с евреями»[163].

Беженцы стекались к городам. К декабрю 1915 г. в Петрограде их насчитывалось более 48 тысяч, а к марту 1916 г. – 100 тысяч. Внезапно беженцы стали составлять четверть населения Нижнего Новгорода и Екатеринослава, пятую часть жителей Харькова и треть – Самары[164]. Кривошеин назвал проблему беженцев самым неожиданным, угрожающим и непоправимым кризисом военного времени.[165].

Война приносила в Российскую империю катастрофу за катастрофой. Размах этих бедствий был беспрецедентным, и никто не мог справиться с ними[166]. Что касается царя и правительства, то они лишь усугубляли и без того тяжелую ситуацию.

В вопросах войны Николай II был в основном пассивным наблюдателем и командовать не стремился. Со 2 августа по 23 сентября, когда шла Восточно-Прусская операция, Николай в своем дневнике почти не упоминал боевые действия. 10 августа он отметил, что получил от Николаши хорошие новости о наступлении на немцев; 18 августа писал о «тяжелом известии» – поражении 2-й армии под предводительством Самсонова. 21 августа он снова порадовался хорошим новостям – теперь о взятии Львова и Галиции, а 9 сентября упомянул успехи русской армии в Галиции. В основном же его записи в то время были посвящены обыденным вещам: погоде, завтракам и чаепитиям в компании родных, прогулкам, катанию с дочерями на лодке. Узнав о поражении России в Восточной Пруссии, он никак не выразил свое сожаление[167].

Хотя Николай не осознавал всей серьезности проблем, с которыми столкнулась страна во время войны, он понимал, что его авторитет под угрозой. Пока бушевали бои в Восточной Пруссии, император посещал Ставку и позиции рядом с линией фронта, чтобы обозначить свою заинтересованность. Появляясь в окружении солдат и простого народа, он поддерживал свой публичный образ и демонстрировал, что царь и народ едины.

22 сентября во время визита императора в Ставку в Барановичах было снято фото, где Николай II, Николай Николаевич, Янушкевич и Данилов собрались вокруг стола, на котором разложена карта. Несмотря на то что снимок намекал, будто царь руководит военными операциями, на деле он почти не принимал участия в их подготовке. В одном из писем жене он так рассказывал о своих занятиях: «Мы склонялись над огромными картами, испещренными синими и красными черточками, цифрами, датами и пр.».[168][169] Тем не менее фото напечатали на открытках, которые разошлись по стране[170].

Находясь в Ставке, Николай задумал посетить крепость Осовец, возведенную на реке Бобры на северо-востоке Польши, в пятидесяти километрах от восточной российской границы. 8-я армия Германии подошла к Осовцу 13 сентября и провела обстрел тяжелой артиллерией, но крепость устояла, и немцы отступили. Появление Николая в зоне боевых действий должно было повысить его престиж и показать всем: царь готов рискнуть жизнью, чтобы поддержать армию. Николай Николаевич не одобрил эту затею, полагая, что император помешает военной операции, да и подвергать его опасности не стоило. Александра заподозрила, что Николай Николаевич пытается подорвать авторитет ее супруга, и при поддержке Распутина уговорила мужа отправиться в Осовец[171].

24 сентября Николай II без предупреждения приехал в крепость. Комендант Осовца генерал Карл-Август Шульман в спешке собрал солдат, а сам пошел сопровождать царя на церковной службе, несмотря на то что остальные в это время рыли окопы на передовых позициях[172]. И хотя рядовые называли визит государя в крепость поступком настоящего вождя, трудно было понять, что они думают на самом деле. Скорее всего, генерал Шульман и его солдаты испытывали раздражение, потому что приезд царя помешал их подготовке к предстоящей осаде. Не было никаких церемоний, никаких вручений наград, никаких криков «Ура!».

Далее последовало множество других тщательно спланированных визитов в города и форты. 9 марта 1915 г. царю доложили, что России удалось захватить Перемышльскую крепость, которую удерживали австрийцы. Николай II, несмотря на протесты Николая Николаевича, посчитал это удачным поводом отправиться в недавно завоеванную Галицию и заручиться поддержкой местного населения. В апреле император посетил Львов, столицу области, а потом поехал в Перемышль[173]. Однако, как мы помним, в мае боевая махина Макензена совершила прорыв на Тарново-Галицынском участке, продвинулась на оккупированные Россией территории, а потом отбила Перемышль, нанеся противнику унизительное поражение.

Несмотря на попытки пропагандистов привлечь внимание народа к визитам царя на фронт, до нас сквозь толщу лет дошли свидетельства повсеместного недовольства Николаем. Российский историк Борис Колоницкий приводит красноречивое высказывание одного из мещан: «Вот Вильгельм победит, потому что у него сыновья в армии, и сам он в армии со своими солдатами, а где нашему дураку ЦАРЮ победить… Он сидит в Царском Селе и переделывает немецкие города на русские»[174]. Ставропольская крестьянка так отозвалась о визите Николая в Екатеринодар: «Он не раненых посещал, а был целых два часа в б……м институте. Он такой же дурак, как Лукашка шестипалый, у него голова с мой кулачок, у него мозги совсем не работают». Жительница кавказской столицы заявила: «Вот дурак, приехал в Тифлис гулять, а Вильгельм не гуляет, он дело делает, берет русские города, возьмет Варшаву, возьмет другие города»[175]. Показательно и то, что народ называл царя дураком, и то, что сравнивал его с кайзером Вильгельмом, который куда лучше справлялся с обязанностями главы государства. Ирония в том, что чем сильнее чиновники пытались укрепить миф о единстве царя и народа, тем глубже становилась пропасть между ними.

По мере того как немцы оттесняли русских солдат из Польши, Николай все чаще становился объектом нападок. Колоницкий описывает, как 62-летний чернорабочий из Перми распекал государя за то, что тот сдал Варшаву, и заявлял, что даже пьяница с его завода, чистивший отхожие места, справился бы лучше. Один донской казак высказался еще более резко: «Нашего государя нужно расстрелять за то, что он не заготовил снарядов. В то время, как наши противники готовили снаряды, наш государь гонялся за сусликами»[176]. Более того, недовольство появилось среди офицеров и представителей элиты[177]. На встрече Совета министров министр внутренних дел князь Николай Щербатов заявил: «В своих докладах я неоднократно обращал внимание Его Величества [на рост революционных настроений] и предъявлял полученные через военную цензуру письма людей из разных классов общества, до самых близких к дворцовым сферам. В этих письмах ярко видно недовольство правительством, порядками, тыловою разрухою, военными неудачами и т. д., причем во многом винят самого Государя»[178]. Все эти нелестные замечания показывали, что с каждым унизительным поражением миф о единстве народа и царя рассыпался все больше.

Пока Николай вдали от Царского Села проводил смотры и позировал для фото, императрица Александра писала ему почти ежедневно. В этих письмах она сумбурно рассказывала на английском, что стала сестрой милосердия, а две старшие дочери – медсестрами в военном госпитале при Екатерининском дворце, делилась новостями о здоровье Алексея и других семейных делах.

С началом войны Александра с головой погрузилась в благотворительную деятельность. Она привлекала женщин из самых разных слоев общества шить необходимые вещи для отправки солдатам на фронт, переоборудовала дворцы под полевые госпитали и склады и даже сама стала сестрой милосердия. Старшие дочери Ольга и Татьяна последовали примеру матери. Сестра Николая Ольга открыла военный госпиталь в Ровно, а позже – еще один в Киеве. Великая княгиня Мария Павловна-младшая, дочь великого князя Павла Александровича, служила в Красном Кресте сестрой милосердия на опасном Восточно-Прусском фронте, а когда армия отступила, стала старшей сестрой в Пскове – главном штабе Северного фронта.

Александра и ее дочери посвятили себя уходу за ранеными: помогали им переодеваться и мыться, меняли повязки и постельное белье, измеряли температуру и пульс, выдавали лекарства, общались с пациентами и часто ассистировали на операциях. 19 сентября 1914 г. Ольга написала в дневнике: «Была операция Корженевскому 102-го Вятского полка, Татьянин, убирали гнилые кости из левой кисти»[179]. 21 октября 1914 г. Александра с гордостью сообщила мужу: «В первый раз побрила ногу солдату возле раны. Я сегодня все время работала одна, без сестры или врача…»[180]

Александра была сестрой милосердия не ради одобрения публики. Она глубоко чувствовала страдания раненых, а потому изо всех сил пыталась им помочь. Императрица гордилась своей работой – как и Ольга с Татьяной. У княжон сложились хорошие отношения со старшей медицинской сестрой Валентиной Чеботаревой. Они не только выполняли свои утренние обязанности, но и по собственной инициативе позже возвращались в госпиталь продезинфицировать инструменты, а письма к наставнице подписывали «сестра Романова I» (Ольга) и «сестра Романова II» (Татьяна). Ольга была тайно (и безответно) влюблена в одного из пациентов, но Татьяна и Валентина об этом знали; когда объект ее симпатий вернулся на фронт, Ольга плакала.

По письмам Александры можно проследить, как Распутин все глубже внедрялся в царское семейство. Он редко посещал дворец: императрица встречалась с ним в доме своей близкой подруги Анны Вырубовой. В переписке Александра часто упоминала двоюродного дядю мужа, великого князя Николая Николаевича. Она прекрасно запомнила, что изначально супруг задумывался о том, чтобы самому заступить на пост Верховного главнокомандующего, но потом назначил на него дядю. Так уж сложилось, что Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич были женаты на черногорских «черных княжнах» – Стане и Милице, ранее близких с Александрой. Но к тому моменту отношения испортились, а вскоре императрица с Распутиным ополчились и против Николаши, чье назначение Верховным главнокомандующим глубоко раздосадовало их обоих.

По наставлению Распутина Александра развернула против Николая Николаевича масштабную кампанию, длившуюся многие месяцы. Еще 20 сентября 1914 г. Александра написала мужу, что Николаша, заручившись помощью «черной княжны», замышляет отнять у него трон[181]. 29 января 1915 г. императрица в письме возмущалась, что Николаша постоянно принимает решения самостоятельно, будто изображая государя. Она настаивала, что «этому следовало бы положить конец. Никто не имеет права перед Богом и людьми узурпировать твои права, как он это делает… Меня это ужасно оскорбляет»[182]. 5 марта Александра советовала супругу: «Не говори Н[иколаше] и поезжай куда тебе нужно и где никто не ожидает». В ее понимании великий князь намеренно мешал Николаю II ездить на фронт и повышать свой престиж в глазах солдат[183]. 4 апреля 1915 г. она написала мужу: «Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга [Распутина] так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т. д. твоим стилем, – он должен бы писать более просто и скромно». Опасаясь, что Николай подумает, будто она вмешивается не в свое дело, Александра напоминала царю: «Женщина порою яснее видит и чувствует, чем мой слишком кроткий друг. – А потом продолжала наставлять своего слабого мужа: – …монарх должен чаще проявлять свою волю. Будь уверен в себе и действуй, никогда не бойся – ты лишнего никогда не скажешь»[184].

План Николая II посетить недавно захваченный Перемышль не понравился Распутину, который прокомментировал это так: «Господь пронесет, но безвременно (слишком рано) теперь ехать». Тем не менее император был настроен решительно. Тогда Распутин предложил Николаю отправиться туда одному, без Верховного главнокомандующего. Александра его совет полностью поддержала[185]. Однако Николай ответил жене с несвойственной ему строгостью: «Душка моя, я не согласен с тобой, что Н. должен остаться здесь, когда я поеду в Галицию. Напротив, именно потому, что я еду во время войны в завоеванную провинцию, главнокомандующий должен сопровождать меня». Император не собирался присваивать себе победу русских военных, ведь он не имел к ней прямого отношения[186]. Кампания Александры не сразу смогла настроить Николая II против дяди. Когда всего через два месяца австро-германские войска отбили Перемышль, превратив торжествующего русского императора в посмешище, его супруга увидела в словах Распутина знак свыше. Александра стала еще настойчивее убеждать Николая отстранить дядю от командования, постоянно напоминая о том предупреждении от «их Друга», которое ее муж проигнорировал.

Благодаря влиянию императрицы Распутин начал постепенно проникать в политику страны. 10 июня Александра, полагаясь на его совет, настаивала, что Николаю следует отказаться от предложения Ставки мобилизовать еще солдат. В своем письме она поясняла: «На Н. лежит только забота об армии и победе – ты же несешь внутреннюю ответственность и за будущее… Нет, слушайся нашего Друга, верь Ему, Его сердцу дороги интересы России и твои. Бог не даром Его нам послал»[187]. Недовольный, Николай ответил ей довольно сухо[188]. На следующий день Александра снова напомнила супругу о совете Распутина не ездить в Перемышль, а до этого – не вступать в войну (оба Николай проигнорировал), и взмолилась: «Пожалуйста, слушайся Его совета, когда говорится так серьезно, Он из-за этого столько ночей не спал! Из-за одной ошибки мы все можем поплатиться»[189].

В отсутствие мужа ее личный бой против Николая Николаевича не прекращался ни на миг; мы можем смело предположить, что, когда император вернулся в Царское Село 27 июня, Александра только усилила напор, хотя у нас и нет писем или иных документов, которые бы это подтверждали.

В начале войны правительство возглавлял лояльный императору Иван Горемыкин, еще в январе 1914 г. заменивший на посту председателя Совета министров Владимира Коковцова. Но Горемыкина затмевали два других влиятельных члена Совета: консервативно настроенный министр внутренних дел Николай Маклаков и придерживающийся прогрессивных взглядов главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин[190].

Маклаков настаивал на полном роспуске Думы, а Кривошеин призывал сотрудничать с ней, поэтому предложил начать заседания следующего созыва не позднее 1 февраля 1915 г. В итоге Совет министров пошел на компромисс, согласившись с Кривошеиным, но при этом заседания были перенесены на более поздний срок. Николай одобрил это решение. Пока депутаты Думы поддерживали «священный союз» и не возражали против длительного перерыва после однодневного заседания в июле, причин спорить с Маклаковым и нарушать хрупкое равновесие не было[191]. В то же время Николай не возражал против репрессий в отношении либеральной оппозиции. В день объявления войны в России ввели цензуру, и Министерство внутренних дел начало преследовать общественные организации. Так, два умеренных либерала Василий Маклаков (брат Николая Маклакова) и Петр Струве были арестованы за то, что защищали в суде русского еврея Менахема-Менделя Бейлиса, в 1913 г. обвиненного в «ритуальном убийстве». Тем не менее депутаты Думы безропотно согласились ее распустить. По словам Реймонда Пирсона, в 1914 г. государству удалось сделать то, что не получалось осуществить в мирное время: превратить Думу из законодательного органа в совещательный[192].

Однако военные поражения накапливались, и Дума постепенно становилась центром либеральной оппозиции[193]. Октябристы, составлявшие в Думе большинство, были ослаблены внутренним расколом, а потому за ее пределами быстро утратили влияние на другие фракции со схожими взглядами. Перед ними стоял непростой вопрос: как отделить свои монархические убеждения от монарха, который без лишних раздумий следует недальновидным советам супруги и Распутина?

Консервативную оппозицию возглавлял Родзянко. Он не только стремился улучшить репутацию Думы, провозглашая ее голосом народа, но и пользовался авторитетом среди дворян. Однако по мере того, как влияние октябристов слабело, интеллектуальными лидерами российских либералов постепенно становились кадеты. Под предводительством Милюкова эти ярые националисты горячо поддерживали войну, заявляя, что каждый подданный империи, вне зависимости от национальности и социального положения, должен делать все возможное на благо победы. Кадеты критиковали правительство, поскольку не были уверены, что у Николая и его министров получится мобилизовать население и обеспечить успех на поле боя.

Вне Думы либералы распространяли свои взгляды, создавая общественные организации. 30 июля 1914 г. на съезде уполномоченных губернских земств был основан Всероссийский земский союз; его целью провозгласили помощь больным и раненым. Чуть позже муниципальные органы самоуправления последовали этому примеру, учредив Союз городов. Первую организацию возглавлял князь Георгий Львов, а вторую Михаил Челноков, оба – прогрессисты. Они начали активно помогать больным и раненым, снабжали госпитали и санитарные поезда, поддерживали эвакуированных, боролись с эпидемиями и раздавали продукты голодающим.

Несмотря на задачи, которые они перед собой ставили, земские и муниципальные активисты делали это не только из патриотических соображений. Историк-иммигрант Георгий Катков утверждал, что либералы использовали общественные организации в качестве троянского коня, чтобы захватить государственную машину изнутри. На первый взгляд, его вывод может показаться необоснованным, однако здравое зерно в его словах есть: некоторые активисты Земского союза и Союза городов хотели сделать эти организации инструментом политических реформ. Именно по этой причине министр внутренних дел Николай Маклаков выступал против создания общественных организаций, а когда они появились, пытался помешать их деятельности. Когда Родзянко попросил устроить съезд представителей земств, чтобы обсудить поставку обуви в армию, Маклаков отказал, мотивируя это тем, что земства воспользуются ситуацией и потребуют принятия конституции[194]. Несмотря на его протесты и попытки помешать, Союз городов и Земский союз принялись активно заниматься военными нуждами. Деятельность этих организаций стала настолько важна для успеха кампании, что правительство не могло их игнорировать. Во времена, когда разногласия между государством и обществом должны были вот-вот достигнуть точки кипения, такая взаимная зависимость стала характерной чертой отношений либералов и правительства.

Весной 1915 г. недовольство либералов государством привело к выдвижению трех требований: позволить представителям общественности активнее помогать военным; возобновить работу Думы; отстранить от должности тех министров, которые не пользовались народным доверием. После череды унизительных поражений на фронте Николаю пришлось в конечном итоге пойти на уступки.

Отступление армии ранило гордость русских патриотов, уверенных, что причина поражений – нехватка снарядов. Весной и летом 1915 г. дефицит достиг пика, резервы были исчерпаны, а новые заказы от военного министерства не поступали. В начале мая Родзянко с петроградскими финансовыми и промышленными магнатами подали прошение царю, призывая создать орган, отвечающий за поставку вооружений. Николай согласился, и 14 мая прошло первое заседание Особого совещания по усилению артиллерийского снабжения действующей армии[195]. В него вошли три октябриста – делегаты Думы, – представители военного министерства, а также два представителя частного бизнеса, петербургские магнаты. Уступка императора знаменовала начало примирения.

Кадеты отказались участвовать в Особом совещании, так как его возглавлял военный министр Владимир Сухомлинов, один из главных виновников дефицита боеприпасов[196]. Вместо этого они подготовили законопроект о создании централизованного органа, который бы заведовал всеми военными поставками и при этом находился под более жестким контролем Думы. В ответ на критику правительство попыталось реструктурировать Особое совещание. Теперь в нем стало четыре подразделения, и каждое возглавлял свой министр: Особым совещанием по обороне руководил военный министр, Особым совещанием по перевозкам – министр путей сообщения, Особым совещанием по продовольственному делу – главноуправляющий землеустройством и земледелием, а Особым совещанием по топливу – министр торговли и промышленности. Правительство пошло на уступки либералам, пригласив в Совещания представителей Думы, промышленников, членов Земского союза и Союза городов. При этом бюрократический контроль над Совещаниями остался у возглавлявших их министров, каждый из которых имел право вето.

Московские и мелкие провинциальные промышленники возмущались тем, что в мае их не пригласили в Особое совещание: туда попали только петроградские олигархи. Это недовольство вылилось в создание военно-промышленных комитетов (ВПК). Московские предприниматели, противопоставившие себя петроградским магнатам, успешно захватили лидерство над ВПК, выбрав председателем Центрального ВПК Александра Гучкова, а его заместителем – предпринимателя и политика Александра Коновалова[197].

Создав новые структуры, российское правительство смогло привлечь к решению военных проблем представителей гражданского общества. Но либералам этого было мало: им нужно было найти козлов отпущения.

В середине мая во время аудиенции у царя Родзянко порекомендовал отстранить четырех министров: Николая Маклакова (министра внутренних дел), Владимира Сухомлинова (военного министра), Ивана Щегловитова (министра юстиции) и Владимира Саблера (обер-прокурора Святейшего Синода). Одновременно с этим либералы продолжали требовать возобновления работы Думы: заседания приостановили после начала войны, и с тех пор она созывалась только один раз, всего на три дня в январе 1915 г., чтобы одобрить бюджет. Требования оппозиции устроить созыв и отправить в отставку непопулярных министров понравились даже некоторым представителям правительства. Семь министров под предводительством главноуправляющего землеустройством Кривошеина встретились в квартире министра иностранных дел Сазонова и решили, что работу Думы следует возобновить как можно скорее, с либералами нужно сотрудничать, а четырех министров требуется отстранить. Даже Горемыкин поддержал такой план действий[198].

Александра и Распутин выступали против подобных перемен. Однако Николай, который из-за военных неудач подвергался все более жесткой критике, проигнорировал их мнение и 5 июля согласился отправить Николая Маклакова в отставку.

Затем либералы сосредоточили свое внимание на Сухомлинове. Они считали его виновным в ужасающей нехватке снарядов в 1915 году. Позор поражения можно было заглушить только чужим унижением, и не существовало никого, кто подходил бы на роль козла отпущения лучше, чем Сухомлинов, пользующийся расположением царской четы. Требования либералов поддержали и противники министра среди военных.

В феврале зыбкий авторитет Сухомлинова пошатнулся еще сильнее: по подозрению в шпионаже арестовали его протеже – полковника Сергея Мясоедова. Тот предстал перед военным трибуналом, а потом был приговорен к казни, хотя весомых доказательств его вины представлено не было. Этот процесс стал «судебным убийством», спланированным врагами Сухомлинова, в том числе человеком, который позже пришел на его место, – генералом Алексеем Поливановым. Так началась череда жестоких интриг, кривотолков и необоснованных обвинений, в которые народ тем не менее верил. Итогом стал крах Сухомлинова, а затем – полная утрата доверия общественности к императорскому правительству[199].

Перед лицом нарастающего давления – сначала со стороны либералов и генералов, а потом и большинства членов правительства – Николаю ничего не оставалось, кроме как распрощаться с министром. «Я думаю, для него самого было бы это лучше, во избежание скандала», – успокаивала Александра супруга[200]. 11 июня Николай, не имевший возможности лично сообщить Сухомлинову плохие новости, отправил ему письмо. На следующий день Саблер, убежденный сторонник Распутина, и Щегловитов, стоявший за печально известным делом Менахема Бейлиса, были отправлены в отставку несмотря на горячие возражения Александры[201]. Заклятого врага Сухомлинова – Поливанова, против которого она пыталась настроить Николая, – назначили на пост министра военных дел[202]. Единственным консерватором в Совете министров остался его председатель, Горемыкин.

Александре не удалось убедить Николая сохранить посты непопулярных министров, а вскоре ей пришлось снова наблюдать за крушением своих планов: царь уступил требованиям либералов и согласился вновь созвать Думу 19 июля.

После череды политических побед в рядах оппозиции опять начали возникать разногласия о том, какой тактики стоит придерживаться. Прогрессист Иван Ефремов нападал на Милюкова и требовал выдавить Горемыкина из Совета министров[203]. Раскол внутри кадетской партии усилился. Левые критиковали лидерские качества Милюкова и осуждали его пассивность на фоне усиливающегося кризиса. Они настаивали на пересмотре партийной программы, в том числе хотели учредить «ответственное министерство» – правительство, подотчетное парламенту.

Милюков был решительно против. Он считал, что для успешного завершения войны нужно сотрудничать с правительством, ведь именно победа и была основным приоритетом кадетов, а значит, и требования должны были преследовать именно эту цель. Милюков предложил сделать ставку на лозунг «правительство общественного доверия». Различие было не в игре слов. Выражение «правительство общественного доверия» символизировало признание положительных сторон бюрократической рутины. Плюс был и в том, что такая формулировка не требовала изменений в «Основных законах». Подразумевалось, что в правительство войдут представители общественности и наступит «священное единение». А вот выражение «ответственное министерство», напротив, было равнозначно требованию учредить конституционную монархию. «Правительство общественного доверия» – это коалиция между бюрократией и либералами, а в «ответственном министерстве» лидерство принадлежало бы либеральной оппозиции. Василий Маклаков, относившийся к правому крылу кадетов и не разделявший консервативных взглядов брата, Николая Маклакова, заявил: «Лозунг ответственного министерства при данной конъюнктуре является лозунгом революционным». Следовательно, от такой риторики стоило воздержаться[204]. Милюков и Маклаков опасались, что эскалация требований снова спровоцирует массовое недовольство. И в самом деле, уже в июле 1915 г. количество забастовок резко возросло. Милюков сказал, что «не поддержать сейчас правительство – это значило бы шутить с огнем»[205].

Дума возобновила заседания, а ситуация на фронте становилась все хуже. 16 июля, когда немцы прорвались в Польшу, новый военный министр генерал Поливанов объявил, что отечество в опасности. В реакции на это заявление либералы разделились на две группы. Первая, в которую входил Милюков и его сторонники, призывала реформаторов действовать осторожно, а более радикальные оппозиционеры, такие как Николай Некрасов, пришли к выводу, что пора усилить давление на правительство. Он предложил однопартийцам-кадетам «взять всю власть и ответственность в свои руки». Милюков, напротив, увещевал правительство «снять путы, дать дорогу общественным организациям, дать стране внутренний мир…». Несмотря на настойчивые требования прогрессистов учредить ответственное министерство, большинство депутатов Думы согласились с умеренным предложением Милюкова – сформировать правительство общественного доверия[206].

В июне 1915 г. умер великий князь Константин Константинович, известный также под поэтическим псевдонимом К. Р[207]. Его похоронили в семейном склепе Романовых в Петропавловском соборе, но церемония была необычной. Традиционное траурное шествие от Мраморного дворца до Петропавловской крепости не проводилось. Публике посетить похороны запретили. Никто не знал, приедет ли туда император с супругой, но когда те отправились на церемонию, то выбрали кружной путь, и сопровождала их усиленная охрана. Если раньше появление царской четы на балконе Зимнего дворца встречали ликованием, то теперь им приходилось пробираться на похороны члена семьи, будто беглым преступникам[208].

Трещины в «священном союзе» невозможно было игнорировать. По совету Распутина Александра в письмах настаивала, чтобы Николай не забывал о своем статусе самодержца, но он был серьезно настроен пойти на примирение с либеральной оппозицией. А потом разразился кризис лета 1915 г.