После почти трех веков правления династии Романовых Российская империя вошла в XX столетие – прóклятое и благословенное. Прогресс проник во все сферы жизни. По улицам столичного Петербурга бок о бок с телегами и конными экипажами мчались трамваи и автомобили. Великолепные дворцы, возведенные в XVIII веке, и даже многоквартирные дома, где обитал средний класс, обзавелись новомодными звонками, лифтами, телефонами и туалетами со сливными бачками. В банках, на биржах, в универмагах и лавках кипела жизнь; процветали кафе, рестораны и ночные клубы. Кинотеатры были переполнены, а свежую газету можно было купить буквально на каждом углу. Полным ходом шла индустриализация: стремительно развивались финансовый и банковский секторы. Более того, все активнее проявляло себя гражданское общество, не зависящее от государства: напористый средний класс стремился поучаствовать в управлении страной.
Контролировать такую огромную, многоликую, сложную, постоянно меняющуюся империю – серьезная задача для любого правителя. Европейские идеи свободы и равенства, порожденные Французской революцией, проникли и в Россию и повлияли на самые разные слои общества. Бедняки, недавно перебравшиеся в город в поисках работы, косились на привилегированных сограждан с завистью и злобой. Крестьяне в деревнях, пусть и раскрепощенные, все равно жаждали заполучить собственность на землю, которая, как они считали, принадлежала им по праву. В приграничных регионах многочисленные малые народы требовали автономии. Росла потребность в политических свободах, которыми уже располагали подданные других европейских держав. Но судьба сыграла с Россией злую шутку, передав власть в этот переходный период императору Николаю II: во всей Европе не нашлось бы правителя, который был хуже подготовлен к принятию новых законов на фоне глобальных перемен. Вот как выразился американский историк Ричард Пайпс: «Роковым образом в России накануне двадцатого столетия в молодом царе воплотилось наихудшее сочетание этих качеств: при отсутствии знаний и воли, необходимых правителю, стремление исполнять роль самодержца»[1].
Николай появился на свет 6 мая 1868 г.[2] в семье императора Александра III и его супруги императрицы Марии Федоровны (в девичестве – принцессы Датской Софьи-Фридерики-Дагмар). Родился он в день праведного Иова Многострадального, что считалось дурным знаком. Сам Николай относился к этой примете серьезно. Религиозный и суеверный, император не раз повторял, что родился под несчастливой звездой. Этот фатализм он пронес сквозь всю жизнь, считая любую семейную или государственную трагедию результатом высшего промысла.
Дед Николая Александр II (годы правления: 1855–1881) прославился Великими реформами: отменой крепостного права, первыми шагами к современной судебной системе, военными преобразованиями и созданием земств – местных органов самоуправления. Увы, император, получивший прозвище Освободитель, не довел свои замыслы до логичного завершения: не создал конституцию, как того просила интеллигенция. Конец Великим реформам положили самодельные бомбы, брошенные в царя народовольцами в 1881 г., – в тот день он как раз подписал документ[3], который позволил бы привлечь представителей общественности к обсуждению государственных преобразований[4].
Отец Николая Александр III (годы правления: 1881–1894) истолковал произошедшее как знак того, что политический курс его предшественника был ошибкой, и провел серию контрреформ с целью укрепить самодержавие. Александр III обратился к идеям Московии XVII века – того периода, когда Петр I еще не «прорубил окно в Европу» – и задумал вернуться к традиционным российским ценностям, корнями уходившим в христианство. Он возродил популярный в эпоху Николая I девиз «Православие, самодержавие, народность»[5], представляя, как в империи, сплоченной единой верой, царь будет править без вмешательства иных сил. Ростом под два метра, статный, харизматичный, резкий (иногда до крайности), Александр III правил страной как истинный самодержец[6].
Окончательно повернуть время вспять он не мог, так как боялся, что положение России на мировой арене пошатнется. Руководствуясь наставлениями своего талантливого советника Сергея Юльевича Витте, Александр III способствовал индустриализации, а еще – профессионализации бюрократии. И тем не менее пути современности и самодержавных традиций начали расходиться.
Николай, старший сын императора, получил прекрасное образование, ведь его педагогами были блестящие ученые. Благодаря хорошей памяти он неплохо справлялся с учебой, но не отличался ни любознательностью, ни способностью к критическому мышлению – в общем, звезд с неба не хватал. Процесс его обучения скорее походил на зубрежку катехизиса. Единственным предметом, оказавшим существенное влияние на будущего государя, стало богословие. Преподавал его Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода. Он вдолбил Николаю в голову представление о несовместимости конституции и принципов парламентаризма с божественной природой самодержавия. Так само слово «конституция» стало для Николая ненавистным.
Томившийся во дворце в компании педагогов, будущий император полюбил проводить время с молодыми офицерами: этим он компенсировал недостаток общения со сверстниками. Ему нравилось проводить смотры на плацу, но он не понимал разницы между отточенностью парадных церемоний и настоящей армейской дисциплиной. Ему номинально присвоили звание полковника, но военной науки Николай не знал и боевого опыта не имел[7].
Отца Николай боялся, а вот мать обожал. Она души в нем не чаяла и постоянно наставляла сына в том, как подобает вести себя в присутствии старших. Ее уроки были весьма формальны и поверхностны, касались в основном этикета и манеры держаться и, уж конечно, никак не были связаны с государственными делами. Историки Грег Кинг и Пенни Вильсон описывали эти отношения так: «Она держала Николая в ежовых рукавицах, и он рос эмоционально зависимым от нее»[8].
Сам Николай постоянно боялся, что не оправдает родительских ожиданий. Его невысокий рост (всего около метра семидесяти), неопытность, заурядные умственные способности, «женственный» характер и робость неизменно разочаровывали Александра III. Он часто унижал сына в присутствии других: «Ты совсем как маленькая девочка!»[9] Возможно, именно из-за того, что мягкость характера наследника так беспокоила Александра, он поддержал страстный добрачный роман сына с балериной Матильдой Кшесинской[10].
Чтобы научить цесаревича тонкостям ведения дел, Александр III определил сына в Государственный совет. Как-то раз во время позднего завтрака в резиденции императора – Аничковом дворце – цесаревич начал гордо рассказывать о том, как плодотворно поучаствовал в обсуждении одного проекта. Александр грубо оборвал сына и отчитал за то, что тот влез в вопрос, о котором мало что знает, да еще и поднял тему политики за завтраком. Николай был унижен. Это событие произвело на него неизгладимое впечатление и стало уроком того, как подобает вести себя самодержцу[11].
Александр III был уверен, что у него достаточно времени на обучение цесаревича, но внезапно заболел пиелонефритом и в 1894 г. скончался в возрасте сорока девяти лет, оставив трон неготовому к правлению Николаю. Тот поделился своими опасениями с другом детства, великим князем Александром Михайловичем, который был мужем сестры Николая Ксении и в семейном кругу носил прозвище Сандро: «Сандро, что я буду делать? Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть царем! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами»[12]. Историк Бернард Пэрс комментировал эту ситуацию так: «Роль императора была для него не желанной целью, а тяжелой ношей, его крестом[13]. Ошибочно полагать, что монархия всегда способна породить наследника-самодержца[14].
Если бы Николай ослабил хватку, передав бразды правления в руки компетентных советников, а свободное время посвятил своим увлечениям, России бы это только пошло на пользу. Из него получился бы хороший конституционный монарх. Увы, стране не повезло: Николай был упрям и привержен чувству долга. Он был одержим идеей сохранить унаследованную от отца самодержавную власть и передать ее сыну в неизменном виде. Однако у Николая не было ни харизмы, ни силы воли, ни мощи, ни стати Александра III, и он прекрасно это понимал. К несчастью для страны и для династии, чем больше император осознавал свою некомпетентность, тем сильнее становилось его чувство долга.
В молодости Николай всегда подчинялся воле властных родителей, но было и одно исключение – его увлечение Аликс Гессен-Дармштадтской.
Принцесса Аликс приходилась внучкой британской королеве Виктории. Ее мать, вторая дочь Виктории принцесса Алиса, вышла замуж за великого герцога Гессен-Дармштадтского. 25 мая 1872 г. у них родилась дочь, которая с раннего детства не понаслышке знала о том, что такое смерть. Когда Аликс было два года, ее больной гемофилией брат Фридрих (Фритти) выпал из окна и умер от кровоизлияния в мозг. Великая герцогиня Алиса так никогда и не оправилась от горя. Через пять лет ее дети слегли с дифтерией, и болезнь унесла жизнь старшей сестры Аликс. Вскоре недуг сгубил и саму Алису. Аликс тогда было всего шесть лет. Боль утраты она пронесла с собой через всю жизнь[15].
Аликс была любимой внучкой Виктории, а потому Рождество и многие другие праздники проводила в Англии. Ее родное герцогство, Гессен-Дармштадт, принадлежало Германии, но в Прусско-австрийской войне выступило против Пруссии. Кроме него, с Германией Аликс больше ничего не связывало. Больше всего ее интересовали вопросы веры, причем настолько, что набожность стала ее отличительной чертой. Возможно, причиной послужили многочисленные смерти в ее семье, и это подтолкнуло Аликс искать смысл жизни в лютеранстве. Ее биограф писал: «Со временем вера станет для нее надежной крепостью, куда не сможет проникнуть ни один супостат»[16].
Аликс заинтересовалась Россией после того, как ее старшая сестра Элизабет (в семейном кругу – Элла) вышла замуж за дядю Николая, великого князя Сергея Александровича, и юная принцесса отправилась в Петербург на свадебное торжество. Там она впервые встретила своего будущего супруга. Николаю было шестнадцать, а Аликс – всего двенадцать. При дворе ее прозвали Солнышко[17] – из-за сияющих глаз и лучезарной улыбки. Но в то же время Аликс была робкой. Один из ее биографов, Эдит Марта Альмединген, писала: «Когда на Аликс нападал приступ робости, она вела себя холодно, глаза держала полуприкрытыми, а губы поджимала»[18]. В день первой встречи шестнадцатилетний Николай и двенадцатилетняя Аликс влюбились друг в друга, даже не подозревая, какую участь уготовила им судьба.
Браки в монарших семьях Европы всегда были вопросом государственных интересов, поэтому родители Николая не видели никакого резона в союзе с таким маловлиятельным герцогством, как Гессен-Дармштадт. Но в 1891 г. Николай заявил отцу, что женится только на принцессе Аликс. Александр III и Мария Федоровна прочили ему в жены принцессу Пруссии или Франции. Однако Николай оставался непреклонен. И его легко понять. Аликс была красивой, хорошо образованной, серьезной и очень набожной. А вот ее ответное увлечение Николаем плохо поддается объяснению. Образование цесаревич получил заурядное, красавцем его было назвать трудно, хотя глаза у него были выразительные, голубые. И все же он проявлял к Аликс доброту, когда та чувствовала себя одинокой, и это много для нее значило. Королеву Викторию перспектива брака между внучкой и русским цесаревичем тоже не радовала. Однако Аликс, как и ее избранник, проявила упорство и призналась, что ни за кого, кроме «Ники», замуж не пойдет.
Александр III тайно навел справки в Дармштадте и Англии о потенциальной невестке. Ему сообщили о двух ее отличительных чертах: остром уме и огромном упрямстве. Сейчас уже понятно, что расследование было не слишком тщательным, ведь императору не доложили о том, что Аликс с большой вероятностью была носительницей гемофилии, хотя свидетельств того, что эта болезнь передалась потомкам королевы Виктории, хватало.
В 1894 г. старший брат Аликс Эрнест праздновал свадьбу со своей кузиной в баварском городе Кобург. Аликс приехала на торжество, куда внезапно прибыл и Николай, чтобы попросить ее руки. Аликс приняла предложение. После этого она ворвалась в комнату к своей кузине, принцессе Марии Луизе, обвила ее шею руками и радостно воскликнула: «Я выхожу замуж за Ники!»[19]
Его родители наконец согласились на помолвку, но оставалось одно препятствие. Супруге будущего российского императора полагалось принять православие. Аликс была глубоко верующей лютеранкой и долгое время отказывалась переходить в другую веру. Элла, принявшая православие после венчания с великим князем Сергеем Александровичем, попыталась переубедить сестру, но та упрямилась. Незадолго до смерти Александра III Аликс приехала навестить будущего свекра. Тогда, в последние дни жизни царя, она наконец согласилась сменить веру, и последнее препятствие на пути к браку исчезло.
Аликс радостно готовилась к торжеству, но то пренебрежение, с которым родные Николая относились к ее жениху, выводило ее из себя. Она упрекала своего слабовольного суженого: «Будь тверд… Пусть обо всем сначала рассказывают тебе… Не позволяй другим перехватывать инициативу и оставлять тебя на вторых ролях. Ты – сын своего отца, а значит, тебе обо всем должны докладывать и всегда спрашивать твоего совета. Говори что думаешь, а остальные пусть не забывают, кто ты такой»[20]. С того момента она взяла на себя роль деспотичного тренера, поддерживая и упрекая своего мягкотелого супруга, чтобы тот проявлял твердость да держался со всей строгостью, как и подобает истинному государю.
Свадьбу запланировали провести в Санкт-Петербурге спустя всего неделю после похорон Александра III. Именно тогда, в процессии скорбящих, народ впервые увидел будущую императрицу. Александра ехала в карете одна, позади остальных членов царской семьи. Когда Аликс проезжала мимо, притихшая толпа вытягивала шеи, чтобы получше рассмотреть невесту государя. Старухи крестились и бубнили себе под нос: «Пожаловала в нашу жизнь вслед за гробом»[21].
Через неделю состоялось венчание. Поскольку в стране все еще продолжался траур, от праздничного банкета и медового месяца отказались. Свадьбу организовывали в такой спешке, что для новобрачных даже не приготовили покои, и чете пришлось довольствоваться шестью тесными комнатами в Аничковом дворце, в котором жила вдовствующая императрица. Каждый день за завтраком и обедом Александре приходилось сидеть между супругом и свекровью[22]. Тем не менее в первую брачную ночь Аликс написала в дневнике мужа: «Наконец-то мы соединены, связаны узами на всю жизнь, и, когда эта жизнь кончится, мы снова встретимся в мире ином и останемся навечно вместе»[23].
Аликс была робкой, немного несуразной и слишком серьезной, поэтому не снискала популярности в высшем свете Санкт-Петербурга, который отнесся к новой императрице с презрением и даже некоторым раздражением. Как-то на балу Александра увидела даму в платье со слишком глубоким (по ее мнению) декольте. Она отправила фрейлину передать незнакомке: «В Гессен-Дармштадте такие платья не носят». На что дама ответила: «Не угодно ли вам будет сообщить Ее Величеству, что у нас в России носят именно такие платья»[24].
По средам и воскресеньям в Мариинском театре показывали балет, и вся знать города стекалась на представление, чтобы насладиться прекрасным, а заодно пообщаться в антракте. Александра в театре бывала редко, а если и появлялась там, то «ни разу улыбка не смягчала сурового выражения ее лица», и она уходила с представления еще до антракта. Дочь британского посла Мириэл Бьюкенен однажды стала свидетелем того, как Александра уезжала из театра, и позже вспоминала: «По театру как бы пронеслась волна неудовольствия. Дамы перешептывались, пожимая плечами, мужчины переглядывались»[25].
Николай и Александра, избегая высшего света Петербурга, решили сделать своей основной резиденцией Александровский дворец, расположенный в Царском Селе в двадцати шести километрах от столицы. Как только супруги переехали в новый дом, они перестали устраивать званые ужины, приемы и балы.
Отвергнутая знатью, Александра почти ни с кем не подружилась. Исключением стала Анна Вырубова (в девичестве – Танеева), дочь начальника личной канцелярии императора. Симпатия между женщинами зародилась, когда императрица из жалости начала общаться с шестнадцатилетней девушкой. Французский посол Морис Палеолог описал ее так: «Физически она неповоротлива, с круглой головой, с мясистыми губами, с глазами светлыми и лишенными выражения, полная, с ярким цветом лица… Очень набожная, неумная»[26]. Анна была фанатично предана императрице и стала ее доверенным лицом[27].
Знать и родственники Николая Александру не любили, а простой народ вообще мало что о ней знал, пока не разразилась Первая мировая война[28]. В отличие от своего мужа, Аликс редко становилась персонажем сатирических карикатур – и во время Революции 1905 года, и даже когда на сцене появился Распутин. Да, ее критиковали за то, что она выгораживала «старца», но сама она не была главным объектом нападок. Лишь во время Первой мировой войны Александра навлекла на себя гнев всех слоев населения.
Николая венчали на царство в 1896 г. в Москве. Поклявшись быть для русского народа императором и самодержцем, одну корону он водрузил на свою голову, а вторую – на голову Александры. Когда супруги вышли на Красное крыльцо Кремля, толпа встретила их оглушительным ликованием[29]. Для Николая это была не просто церемония, а бесценный духовный и религиозный опыт. Самодержавие представлялось ему священной миссией, божественным даром. Александра же в тот день окончательно осознала, что покинула Дармштадт и Англию, чтобы стать императрицей – матушкой русского народа[30].
Но счастье монаршей четы длилось недолго. После коронации простой люд хлынул на Ходынское поле на окраине Москвы: там бесплатно раздавали эмалированные кружки с императорским вензелем и разливали пиво. Великий князь Сергей Александрович, бывший в то время московским генерал-губернатором, весьма халатно отнесся к организации народных гуляний, и в результате началась давка, в которой насмерть затоптали более тысячи человек[31].
Услышав новости, император с супругой пришли в ужас, но все же поддались на уговоры дядюшек Сергея Александровича и Владимира Александровича и отправились на прием к французскому послу. Бессердечие Николая и Александры, танцевавших на балу в тот момент, когда в ямах на Ходынке лежали сотни трупов, поразила народ до глубины души. После этого события император получил прозвище Николай Кровавый[32].
Одной из обязанностей Александры было произвести на свет сына – цесаревича, – чтобы тот унаследовал престол отца, как и его отец. После свадьбы императрица рожала почти каждые два года. Первой в ноябре 1895 г. родилась дочь Ольга, за ней семейство пополнилось Татьяной в июне 1897 г., Марией в мае 1899 г. и Анастасией в июне 1901 г., но мальчика все не было. Каждый ребенок приносил с собой счастье, но с привкусом разочарования, а еще – с оттенком зависти к сестре Николая Ксении, матери шестерых сыновей.
Возможно, это и подтолкнуло Александру к мистикам и прочим шарлатанам. Аликс и до брака с Николаем отличалась религиозностью, но при этом вслед за европейской модой увлекалась оккультизмом. Православие императрица изучала с пылким рвением неофита, а ее стремление к мистическому с годами лишь усиливалось[33].
Дядя Николая великий князь Сергей Александрович (тот самый, на котором лежит вина за Ходынскую давку) и его жена Елизавета (Элла, старшая сестра Александры) имели огромное влияние на царскую чету. Именно они погрузили Николая и Аликс в мир божественных откровений, чудес и культа святых[34]. А страстное желание монаршей пары иметь сына только усугубило ситуацию. Анна Вырубова, которой Александра многое доверяла, писала в мемуарах: «Их Величества говорили, что они верят, что есть люди, как и во время апостолов, не непременно священники, которые обладают благодатью Божией и молитву которых Господь слышит»[35].
Сначала мистицизм Александры привел ее к Филиппу Низье Антельму Лионскому – шарлатану-оккультисту, утверждавшему, будто он обладает даром целительства и другими особыми силами, в том числе умеет предсказывать пол будущего ребенка[36]. Француз появился в окружении императрицы благодаря дочерям князя Черногории, княжнам Милице и Стане, получившим прозвище «черные княжны»[37] из-за любви к спиритическим сеансам и всему потустороннему[38].
В 1901 г. сестры представили Филиппа Лионского царской чете, которая была очарована диковинным «целителем». С марта по июль 1901 г. Николай и Александра встречались с ним почти каждый день и называли своим другом. Оккультист не только проводил спиритические сеансы и молился вместе с супругами, но и давал им политические советы, которым те жадно внимали. Филипп наставлял «не проводить никаких политических реформ, способных ослабить единоличную власть царя», и утверждал, что принятие конституции приведет к краху России и самого Николая[39]. Он ошибочно предсказал, что следующим ребенком Александры будет мальчик, и при этом предупредил, что беременность нужно держать в секрете даже от врачей.
Вмешательство Филиппа в дела императорской семьи тревожило как родственников царской четы, так и влиятельных советников. И вдовствующая императрица, и сестра Александры Элла предупреждали супругов, что пускать такого проходимца во дворец и выполнять его предписания опасно. Князь Владимир Мещерский, публицист крайне правых взглядов и главный редактор журнала «Гражданин», увещевал Александру не якшаться с французским оккультистом. Та ответила, что никому не давала права это обсуждать и не позволяла вмешиваться в ее личную жизнь. Тогда Мещерский напомнил ей, что ее духовная жизнь – не просто частное дело и что общение с подобным негодяем непременно подорвет репутацию государя[40].
Поддавшись давлению, Николай нехотя согласился изгнать Филиппа Лионского из России. Но перед отъездом тот вручил Александре засушенные цветы, которых, по его словам, касалась рука Христа, а еще – икону и колокольчик, якобы способный зазвенеть, как только к императрице приблизится недоброжелатель. Уходя, он сказал императрице: «Будьте спокойны, Ваше Величество. Другой учитель придет и защитит вас, когда меня не будет рядом»[41].
Следующей фигурой, к которой царскую чету привело увлечение мистицизмом, стал Серафим Саровский (1754–1833), монах-аскет, более двадцати лет проживший в деревянном домике-келье. Он был известен своими видениями, предсказаниями и даром целительства. Слава его распространилась быстро, и паломники со всей страны стекались к его могиле. Николай и Александра призывали канонизировать Серафима, несмотря на протесты Константина Победоносцева (обер-прокурора Святейшего синода и бывшего наставника императора), который истово чтил церковные каноны и потому не хотел возводить в лик святых человека, не имевшего сана. Александра возразила, что государь может делать все что угодно[42]. В результате Николай с женой отправились в паломничество в Саров и участвовали в церемонии канонизации.
Когда в июле 1904 г. у Александры наконец родился сын Алексей, она уверилась, что это произошло благодаря вмешательству святого Серафима[43]. Но радостное событие быстро обернулось трагедией, как только царская чета поняла, что мальчик унаследовал от матери гемофилию[44]. Опасаясь, что неизлечимая болезнь лишит Алексея шансов на престол, император с супругой решили никому о ней не рассказывать[45]. Александра, столкнувшись с бессилием медицины, начала чаще молиться, надеясь на божественное вмешательство, и в результате еще больше замкнулась на семье и детях.
Императорское семейство было дружным. Дочери Николая и Александры называли себя ОТМА – по первым буквам своих имен[46]. Если не брать во внимание привилегии, которыми они пользовались, и торжественные формальности, с которыми им приходилось иметь дело, девочки вели обычную жизнь, куда более заурядную, чем во многих знатных семьях той эпохи. Они одевались без помощи горничных и спали на жестких койках. Ольга и Татьяна жили в одной комнате, а другую делили Мария и Анастасия.
Наследник Алексей стал центром семьи. Все внимание и забота родных были направлены на него. Он рос избалованным и непоседливым ребенком, постоянно шалил. Для предотвращения несчастных случаев к нему приставили двух членов экипажа императорской яхты «Штандарт» – Андрея Деревенько и Климентия Нагорного, ставших дядьками[47] и телохранителями цесаревича.
Пьер Жильяр, швейцарский педагог, который достаточно тесно общался с мальчиком с тех пор, как тому исполнилось девять с половиной лет, был уверен, что Алексею не хватает дисциплины. Он писал, что «ощущал исходившую от него молчаливую враждебность, которая иногда принимала форму открытого противостояния». Швейцарец был несогласен с лечащим врачом Алексея, который настаивал, что за мальчиком нужно тщательно следить, дабы уберечь от травм и кровотечений. Жильяр посоветовал императору с женой отказаться от постоянного надзора за цесаревичем, чтобы тот научился отвечать за себя.
Что удивительно, Николай и даже Александра прислушались к мнению педагога. Какое-то время все шло гладко, но однажды Алексей забрался на стул в учебной комнате, поскользнулся и ушиб колено. На следующий день он не мог ходить, а потом вся его нога распухла, причиняя мальчику невыносимую боль. Царская чета ни словом не упрекнула учителя; напротив, они пытались подбодрить его, чтобы Жильяр не занимался самобичеванием[48].
Педагог вспоминал о том, как трепетно Александра утешала Алексея после падения. Круглые сутки она проводила у его постели. Мальчик клал голову на руку матери и, постанывая от боли, бормотал: «Мамочка…». Жильяр писал:
«Мать целовала его лоб, волосы и глаза, как будто прикосновения ее губ могли облегчить страдания и удержать жизнь, которая покидала его. Подумайте только о мучениях этой матери, бессильной свидетельницы страданий своего сына, – матери, которая знала, что именно она является их причиной, что именно она “наградила” его болезнью, с которой не может справиться современная наука. Теперь только я понял темную трагедию ее жизни. Как легко теперь восстановить этапы этого долгого испытания»[49].
Ни один родитель, чей ребенок оказывался на грани смерти, не смог бы смотреть на эту сцену равнодушно. Как и любая мать в такой ситуации, Александра наверняка жаждала поменяться с сыном местами и принять на себя всю его боль и страдания. Царица знала, что современная медицина неспособна излечить Алексея от гемофилии. Как после этого винить ее за попытки найти утешение и спасение в молитвах и чудесах?
Проблема заключалась в том, что она была не просто матерью. Александра была императрицей, а Николай – правителем одной из величайших мировых держав. Здоровье Алексея оказалось не просто семейным горем, а проблемой государственной важности. Гемофилия у представителей правящих династий Европы тайной не была, но считалась «вопросом деликатным, который редко обсуждали в монарших кругах»[50]. Королева Виктория передала ген недуга нескольким своим детям. Например, от этой болезни погиб ее сын Леопольд. Родной брат Аликс Фритти, как я уже упоминал, умер в три года от осложнений, вызванных гемофилией. Испанский король Альфонсо XIII, женившийся на другой внучке Виктории – Виктории Евгении Баттенбергской, – имел четверых сыновей, и два из них родились больными. Монарх обвинил в этом супругу и, преисполнившись презрения и отвращения, охладел к ней[51]. Однако Николая и Александру болезнь Алексея, напротив, только сблизила[52]. Порой любовь – вещь дьявольски непредсказуемая.
Николай и Александра вели счастливую жизнь в окружении обожавших их детей, уделяли время религии, спортивным занятиям на свежем воздухе, лесным прогулкам и фотографии. Но отец семейства был еще и главой династии Романовых. В отличие от Александра III, который и с родными вел себя как истинный самодержец, Николай часто давал слабину, когда речь заходила о морганатических браках[53], чем вызывал недовольство и неуважение у некоторых членов семьи.
Никто из братьев и сестер Николая не был счастлив в браке. Его младшая сестра Ксения Александровна и ее муж Сандро произвели на свет семерых детей, но при этом оба друг другу изменяли, хотя так никогда и не развелись[54]. Младшая дочь Александра III, Ольга, вышла замуж за герцога Ольденбургского Петра, который был на четырнадцать лет ее старше. Все пятнадцать лет брака великая княгиня оставалась девственницей. Ольга нашла счастье на стороне, влюбившись в офицера Николая Куликовского. После того как ее брак с Петром был аннулирован, она вышла замуж за Куликовского, хотя тот и не принадлежал ни к какой королевской семье[55].
Второй сын Александра III, Георгий, умер в 1899 г. После этого следующим претендентом на престол после Николая стал третий сын – Михаил. Разница в возрасте у братьев составляла десять лет, поэтому они никогда не были близки. Когда Александра родила Алексея, Михаила назначили на роль регента на случай, если цесаревичу придется взойти на трон в юном возрасте. Свободный от тяжкой доли наследника, великий князь увлеченно крутил романы с женщинами, жениться на которых ему бы ни за что не позволила ни церковь, ни глава царской семьи – Николай. Тот дважды запрещал Михаилу связывать себя узами брака с избранницами. Первой была двоюродная сестра братьев Романовых, Беатриса Саксен-Кобург-Готская[56], а второй – фрейлина Ольги, Александра Коссиковская. Все это еще сильнее подорвало отношения между Михаилом и Николаем[57].
В 1907 г. великий князь Михаил повстречал женщину, которая изменила всю его жизнь, – Наталью Вульферт. Она была дочерью весьма успешного московского присяжного поверенного Сергея Шереметьевского. После развода с первым мужем Наталья вышла замуж за поручика Владимира Вульферта, служившего в гвардейском полку «синих кирасир»[58] в Гатчине. Командовал этим подразделением Михаил, который стал любовником Натальи. Взбешенный неверностью супруги, Вульферт вызвал Романова на дуэль. Разразился громкий скандал, запятнавший доброе имя царского семейства. Николаю пришлось подкупить Вульферта, чтобы тот развелся с супругой. При этом император был непреклонен, запретив Михаилу жениться на Наталье, поскольку она дважды состояла в браке и ни к какому царскому роду не принадлежала. Еще до развода она родила сына от Михаила, добавив к скандалу еще одну пикантную подробность[59].
В октябре 1912 г., находясь в польском охотничьем угодье Спала, Алексей получил травму и чуть не погиб. Когда новости о происшествии достигли Михаила, тот испугался, что, случись с цесаревичем непоправимое, он сам станет первым в очереди на престол и навсегда упустит возможность жениться на Наталье. В ноябре 1912 г., скрывшись от тайной полиции, которая по приказу Николая следила за каждым его шагом, брат императора сбежал с возлюбленной в Вену и обвенчался с ней в сербской православной церкви. Своевольный поступок Михаила настолько разозлил Николая, что он потребовал от брата развода с Натальей и официального отказа от права на престол. Михаил не захотел подчиняться, и тогда император выдворил чету из России, велев им никогда не возвращаться. Затем недовольный Николай издал одобренный Сенатом указ, согласно которому все имущество Михаила конфисковывалось и помещалось под опеку. Далее последовал манифест, провозглашавший, что брат императора больше не может претендовать на роль регента[60].
Некоторые резонно спросят, почему же Михаил, который и так не желал становиться государем, не захотел официально отказаться от права на корону, как того просил Николай. Стоит учитывать, что сам Николай не мог исключить брата из очереди на престол лишь из-за того, что тот вступил в морганатический брак. Годом ранее внутрисемейное расследование дома Романовых (1906–1907 гг.) постановило, что двоюродный брат Николая Кирилл Владимирович не мог быть лишен права наследования только потому, что женился на двоюродной сестре вопреки запретам церкви. В то время император не стал это оспаривать. Будучи государем, он обладал правом назначать регентом кого угодно и отзывать свое решение, но с жесткими предписаниями закона о престолонаследии ничего поделать не мог. Николай с Александрой считали, что на решение Михаила повлияла его жена Наталья[61].
Когда началась Первая мировая война, Михаил умолял брата позволить ему вернуться на родину, чтобы служить в армии. Николай смилостивился и разрешил им с супругой приехать в Россию. Наталья получила фамилию Брасова, но титул ей дарован не был (хотя ее часто называли графиней Брасовой). Кроме того, при дворе она осталась персоной нон грата. Николай и Александра с ней так и не познакомились, в отличие от многих навещавших ее членов императорской семьи[62].
До сих пор неясно, вернул ли Николай Михаилу статус регента. Как мы увидим позже, отсутствие ясности в этом вопросе во время Февральской революции будет иметь серьезные последствия.
По отцовской линии у императора было четыре дяди. Великий князь Владимир Александрович занимал пост главнокомандующего войсками Гвардейского корпуса, отвечая за охрану царской семьи и Александровского дворца. До смерти Александра III Владимир был груб и черств со своими племянниками, а к цесаревичу вообще относился с презрением[63]. После кончины отца Николай назначил Владимира, старшего из великих князей, главнокомандующим войсками Санкт-Петербургского военного округа. Но некомпетентность Владимира в итоге привела к расправе с демонстрантами в 1905 году. Жестокий разгон демонстрации протестующих рабочих получил название «Кровавое воскресенье» (о нем я расскажу чуть позже).
Старший сын князя, Кирилл Владимирович, был морским офицером. Он чудом выжил, когда в апреле 1904 г. в ходе Русско-японской войны флагманский корабль «Петропавловск» подорвался на мине в Порт-Артуре. После окончания боевых действий, в октябре 1905 г., Кирилл навлек на себя гнев императора, женившись против его воли. Особо возмутительной ситуацию делали некоторые подробности родственного характера: супругой Кирилла стала его двоюродная сестра Виктория Мелита Саксен-Кобург-Готская, расставшаяся со своим первым мужем – старшим братом Аликс великим герцогом Гессенским Эрнестом Людвигом. Разъяренный Николай лишил Кирилла титула и изгнал из страны. Владимир яростно спорил с племянником, кричал на него, колотил кулаком по столу, а потом сорвал с себя ордена и произнес: «Ты унизил моего сына, а потому я больше не желаю тебе служить».
Скандал привел к внутрисемейному расследованию, по результатам которого, как мы уже знаем, установили, что морганатический брак не был достаточным основанием для того, чтобы лишить Кирилла права на престол[64].
Владимир умер в 1909 г. от кровоизлияния в мозг. После смерти дяди Николай, сожалея, что обошелся с его сыном так жестоко, позволил Кириллу вернуться в Россию, а его жена (при российском дворе ее прозвали Даки – Уточка) получила титул великой княгини Виктории Федоровны. Так Кирилл стал третьим в очереди на трон – после Алексея и Михаила. Во время войны Кирилл служил в Гвардейском экипаже, расквартированном в Царском Селе. Задачей этого формирования была защита императорской семьи и дворца[65].
Тем не менее отношения между семьями Владимира и Николая оставались натянутыми. Вдова Владимира, великая княгиня Мария Павловна-старшая (среди близких – Михень) была женщиной волевой и стремилась приблизить своих сыновей к престолу[66]. Ее амбиции и неприязнь к Александре задали тон интригам, которые Романовы плели против императорской четы. История же с браком Кирилла в будущем подольет масла в огонь, когда во время Февральской революции разгорится драма с престолонаследием.
Великий князь Алексей Александрович, третий сын Александра II, построил карьеру морского военного и дослужился до звания генерал-адмирала российского флота, но кораблям предпочитал женщин. Равнодушный ко всему, что не касалось прекрасного пола, еды и выпивки, он противился любым изменениям во флоте, а государственные средства прикарманивал. Позже отсутствие необходимых реформ привело к унизительному поражению Балтийского флота в 1905 г. во время Русско-японской войны – в Цусимском морском сражении[67][68].
Как мы уже знаем, в 1884 г. другой дядя императора, великий князь Сергей Александрович, женился на принцессе Елизавете Гессен-Дармштадтской – Элле, старшей сестре Александры. Детей у пары не было. Сергей был истово набожным человеком. Элла, перейдя в православную веру, тоже полностью посвятила себя новой конфессии. Так главными узами, объединившими эту семейную пару, стала религия. Считается, что именно Элла с Сергеем подтолкнули Николая и Александру узнать больше о Серафиме Саровском и отправиться на церемонию канонизации святого.
Сергей занимал пост московского генерал-губернатора. Именно на нем лежала ответственность за трагедию на Ходынском поле в день коронации Николая II. Он же, вместе с Владимиром, уговорил Николая с супругой отправиться на прием к французскому послу, несмотря на ужасные события того дня. С братом Александром III Сергея объединяла преданность самодержавию и другим консервативным идеям. Первое, что он сделал, заступив на должность генерал-губернатора, – изгнал 20 000 евреев из Москвы и подавил студенческое движение. Это решение превратило его во врага революционеров. В феврале 1905 г., когда Сергей выезжал из Николаевского дворца в Кремле, его разорвало бомбой, брошенной членом Боевой ячейки эсеров (партии социалистов-революционеров). Элле пришлось собирать тело супруга по кусочкам, которые разбросало по снегу во все стороны. С того самого дня она окончательно ушла в религию и основала Марфо-Мариинскую обитель. Позже Элла критиковала царицу за то, что та поддалась влиянию Распутина. Александру это разозлило, и она разорвала отношения с сестрой.
Дяди Николая – Владимир, Алексей и Сергей – оказали существенное влияние на молодого и неопытного императора, когда тот только вступил на трон. Александра раздраженно наблюдала со стороны, как ее супруга шпыняют старшие родственники, и не раз призывала его проявить твердость и вести себя как подобает государю.
Единственным дядей по отцу, не унижавшим Николая и не давившим на него, был младший сын Александра II великий князь Павел Александрович. Он женился на греческой принцессе Александре, и у них родилась дочь Мария Павловна-младшая. Однако в 1891 г., вскоре после появления на свет их сына Дмитрия, Александра умерла от послеродовых осложнений. Позже молодой вдовец начал ухаживать за Ольгой Карнович – замужней дамой с тремя детьми. В 1902 г., после того как она развелась с супругом, Павел женился на ней, несмотря на недовольство родных и запрет Николая II. Великого князя изгнали из России. Его детей – Марию и Дмитрия – воспитывали Сергей и Элла. Однако незадолго до начала Первой мировой войны Николай сменил гнев на милость. В мае 1914 г. Павел с женой, получившей титул княгини Палей, поселились в отдельном доме в Царском Селе.
Семья Владимира была сплоченной – ее даже прозвали кланом Владимировичей. Состояла она из вдовы Владимира Михень (Марии Павловны-старшей), возглавившей семью после смерти мужа, и ее сыновей – Кирилла, Бориса и Андрея. Еще одна группировка – клан Михайловичей – сформировалась вокруг отпрысков великого князя Михаила Николаевича (сына Николая I и дяди Александра III). Сын Михаила, еще один Николай (в семье он носил прозвище Бимбо), был историком и открыто придерживался либеральных взглядов. А вот его братья – Александр и Сергей[69] – в детстве водили дружбу с будущим императором. Позже Александр женился на сестре Николая II, Ксении. Сергей, повзрослев, стал полевым генерал-инспектором от артиллерии и сдружился с генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым. Будущий император доверял Сергею, а потому, вынужденно разорвав отношения с Матильдой Кшесинской, поручил ему заботиться о ней. В итоге за балериной ухаживали и Сергей Михайлович, и Андрей Владимирович, за которого она в результате вышла замуж. Возможно, как раз из-за того, что Сергей опекал бывшую любовницу Николая, Александра считала его своим заклятым врагом.
Еще один заслуживающий нашего внимания родственник государя – великий князь Николай Николаевич, двоюродный дядя императора, а для родных – просто Николаша. Он стал первым из Романовых, кто окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Николай Николаевич принимал участие в Русско-турецкой войне и за мужество был награжден орденом Святого Георгия. Великий князь возглавлял Совет государственной обороны и после поражения России в Русско-японской войне поддержал стремление молодых офицеров провести реформу армии. Когда в 1905 г. началась революция, Николай Николаевич был главнокомандующим Санкт-Петербургского военного округа. Вместе с Витте он порекомендовал государю подписать Октябрьский манифест, чтобы избежать революционного переворота. Александра так никогда и не простила это великому князю[70].
Высокий, почти два метра ростом, подтянутый, широкоплечий, с проседью в волосах, суровым решительным лицом, аккуратной бородкой и усами, уложенными на английский манер, Николай Николаевич, в отличие от самого Николая II, обладал харизмой военного лидера, вождя. Стоит ли удивляться, что император завидовал родственнику, а Александра вела себя так, будто тот был соперником ее супруга, замышлявшим дворцовый переворот? Когда Николаша женился на черногорской «черной княжне» Стане, его отношения с императорской четой стали еще более напряженными.
Историй о Григории Распутине, сибирском крестьянине, который смог проникнуть в высшие эшелоны российской власти, не счесть. Большинство из них описывают его поразительный дар целителя, благодаря которому удавалось спасать жизнь цесаревичу Алексею. Николай и Александра, которым была не в силах помочь наука, увидели в чудесах, сотворенных Распутиным, лучик надежды на спасение сына, а с ним – и российского престола[71].
Сказ о том, как Распутин перебрался из маленького сибирского села Покровское в столицу, какое влияние имел на Николая и Александру и какую роль сыграл в ослаблении и падении российской монархии, – не просто повесть о «чудотворце-целителе».
Кем же был Распутин? Он не был ни рукоположенным священником, ни монахом. Он вообще никак не был связан с православной церковью. Не был он и старцем – затворником, стремящимся в уединенных молитвах достичь духовного совершенства. Но и конокрадом, как ходили слухи, он не был тоже, да и в юности не вел разгульную жизнь. Распутин был паломником: путешествовал от одного святого места к другому – так он научился сопереживать самым разным людям и хорошо понимать, что те чувствуют и думают.
Центром деревенской жизни было православие, с его ритуалами, но «на задворках по-прежнему была сильна вера в языческих духов, колдунов и домовых»[72]. Простой люд часто обращался за исцелением к странствующим паломникам и старцам, ждал от них чудес. Они были лицом народного христианства, хотя и не принадлежали к церкви официально. Распутин знал Священное Писание и мог проповедовать простым языком, а когда нужно – цитировать подходящие отрывки религиозных текстов. Его талант привлек внимание церковных сановников, и Григорий воспользовался этим, чтобы пробраться в высшие круги общества.
Этот «святой человек» не мог отказаться лишь от одного – зова плоти. Искренние религиозные убеждения Распутина смешивались с жаждой плотских утех, а потому он объединил одно с другим в удобную установку: «Грех на то и дан, чтоб раскаяться, а покаяние – душе радость». Григорий был непревзойденным психологом и интуитивно понимал причины людских тревог, недовольства, страданий, а еще прекрасно умел успокоить точной цитатой из Писания и нежным прикосновением. Все, кто когда-либо встречался с Распутиным, впечатлялись его пронзительными серо-голубыми глазами, которые, казалось, могли заглянуть прямо в душу. Постепенно он обрастал последователями, почитавшими его слова, будто слово Божье, и вокруг его фигуры образовался своеобразный культ.
Распутин был умелым манипулятором. Карабкаясь по социальной лестнице, он пользовался всеми, кто его поддерживал, а как только нужда отпадала или бывшие поклонники начинали критиковать его за то, что собственным проповедям он не следовал, – без зазрений совести провозглашал оппонентов неугодными и объявлял, что с ними надо расправиться. Первые его сторонники среди православного духовенства, например архимандрит Феофан, иеромонах Илиодор и архиепископ Гермоген, представившие Распутина высшему свету Санкт-Петербурга, со временем стали его заклятыми врагами. Его отношения с Милицей и Станой, «черными княжнами», благодаря которым Григорий попал в императорский дворец и познакомился с Николаем и Александрой, тоже постепенно охладели.
Не стоит удивляться, что немытый сибирский мужик, одетый в мешковатую рубаху и штаны, от которых несло скотиной, смог очаровать утонченных обитателей светских салонов. Вспомните другие известные культы, которые возникали вокруг Чарльза Мэнсона, Джима Джонса, Сёко Асахары (главы тоталитарной японской секты «Аум синрикё»[73]), конспирологического движения QAnon, MAGA (фанатичных сторонников Дональда Трампа), – все они привлекли множество преданных последователей. В то время в России полным ходом шла модернизация, традиционные устои пошатнулись, и многие были в растерянности: привычный балласт вроде бы исчез, но и моральный компас сбился. Людям нужен был способ заглушить тревогу и заполнить духовную пустоту. Некоторые представители элиты, даже образованные, ударились в оккультизм, устраивали спиритические сеансы, другие увлеклись масонством. Культ Распутина стал отражением духа времени. Не получи Григорий доступа к представителям верховной власти, он и его поклонники просто бесследно растворились бы в глубинах российской истории.
Впервые Распутина в Царское Село привезла Милица. 1 ноября 1905 г. Николай II записал в дневнике: «Познакомились с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губернии». Держался Распутин так, чтобы наверняка понравиться царской чете. «Он был почтителен, но никогда не заискивал. Громко смеялся и без стеснения высказывал критические замечания. В речь свою то и дело вставлял цитаты из Священного Писания и старинные русские пословицы. Обращаясь к царю и царице, он говорил не “Ваше Величество” или “Ваше Императорское Величество”, а “Батюшка” или “Матушка”, как это принято у русских крестьян»[74]. «Он добрый религиозный русский крестьянин, – описывал Распутина государь. – Когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтоб тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным». Александра в своей оценке нового знакомого выказывала еще больший восторг и утверждала, что он «святой, посланный Богом для спасения ее самой, ее супруга и всей России». Роберт Масси, известный писатель-историк, посвятивший большую часть своей работы изучению жизни Николая и Александры, четко подмечает значение этой встречи для царской четы: «Ведь все признаки налицо: это крестьянин, преданный царю и православной вере. Он представлял триединство Царь – Церковь – Народ»[75].
Многие очевидцы утверждали, что в присутствии Распутина у Алексея проходили боли, связанные с гемофилией, – иногда хватало одной лишь телеграммы от целителя. После происшествия в Спале все доктора опускали руки и семья уже готовилась публиковать некролог, но тут императрица получила телеграмму от Распутина: «Бог воззрил на твои слезы. Не печалься. Твой сын будет жить. Пусть доктора его не мучат». В другой раз врачи снова сказали, что больше не в силах помочь, и тогда Александра попросила Вырубову позвать Распутина. Тот вошел в комнату, посмотрел на цесаревича и произнес, что переживать не стоит, потому что ничего страшного не случится. А потом вышел прочь. Мальчик уснул, а на следующий день выздоровел.
Скептики считают, что это простое совпадение. Распутин всегда так подгадывал прибытие телеграммы или свое появление, чтобы заявить о себе, когда доктора уже проделали все возможные манипуляции. Другие добавят, что при дворе у Григория были информаторы, в том числе Вырубова: она прекрасно знала обо всем происходящем и якобы помогала ему выбрать лучшее время для визита. Третьи же укажут на обтекаемые формулировки, которые использовал в своих высказываниях Распутин, оставляя себе пути к отступлению. Когда во время страшной железнодорожной аварии в январе 1915 г. Вырубова чуть не погибла, Григорий поспешил на место происшествия и сказал императрице: «Бог вернет ее вам, если она нужна вам и стране. Если же ее влияние дурно, то Он заберет ее к себе. Я не претендую на то, чтобы знать Его волю»[76]. Это был хитрый способ не предсказать ни один исход, ни другой[77].
Нужно подчеркнуть, что Распутин никоим образом не излечил Алексея от гемофилии. Несмотря на его вмешательство, страдания цесаревича продолжились. В лучшем случае Распутину удавалось остановить кровотечение. Возможным объяснением может послужить то, что между болезнью и психическим состоянием существует не установленная наукой связь. Александра искала утешение в молитвах, и Распутин его предоставлял, а вместе с ним – надежду, которая ослабляла материнское волнение. Алексей же во всем зависел от матери, а потому, когда та преисполнялась уверенности, успокаивался и сам. Биограф Распутина Дуглас Смит пишет:
«Важнее всего было то, что Алексей будет жить, пока жив Распутин – и этого для несчастной матери было достаточно. (Впрочем, следует отметить, что после смерти Распутина Алексей от своей болезни не умер.) Александра была убеждена, что жизнь ее сына сохраняется благодаря вере – ее собственной и Распутина. И все действия Распутина она воспринимала сквозь призму веры, поэтому они превращались для нее в чудеса»[78].
Вскоре после того, как Николай взошел на трон, перемены начали расшатывать самодержавную Россию, несмотря на все попытки царя сохранить статус-кво. Первые трещины появились, когда страна потерпела серию унизительных поражений в Русско-японской войне 1904–1905 гг.: сдача Порт-Артура, разгром в Мукденском сражении, уничтожение Балтийского флота возле Цусимы. Немногим позже, 9 января 1905 г., в воскресенье, тысячи рабочих под предводительством священника Георгия Гапона двинулись к Зимнему дворцу, распевая государственный гимн «Боже, царя храни!», чтобы вручить императору петицию с просьбой защитить права рабочих. Войска открыли огонь по демонстрантам; сотни человек были убиты или ранены. Это событие, названное Кровавым воскресеньем, стало предвестником революции 1905 г., во время которой против царской власти выступили не только недовольные рабочие, но и образованные граждане и взбунтовавшиеся против помещиков крестьяне. Историк Ричард Уортман охарактеризовал суть кризиса так: «Революция 1905 года явно подрывала базовую предпосылку национального мифа – представление о непоколебимой преданности русского народа своему царю, избавлявшей Россию от западных политических переворотов»[79].
Но тогда монархия согласилась пойти на уступки и тем самым продлила свою жизнь, хоть и ненадолго. Прислушавшись к совету Сергея Витте и великого князя Николая Николаевича, 17 октября 1905 г. император подписал Октябрьский манифест, которым предоставлял подданным основные гражданские права и свободы, такие как свобода вероисповедания, слова, собраний и объединений, а также пообещал учредить законодательный представительный орган – Государственную думу. Это в корне изменило государственное устройство страны. Однако Николай считал такой поворот событий всего лишь временным отступлением. Будучи создателем новой системы, он полагал, что «вправе изменить ее, когда ему заблагорассудится»[80]. Вскоре он пожалел, что согласился обнародовать манифест, а Витте и Николая Николаевича никогда не простил за то, что они уговорили его так поступить[81].
Вслед за этим последовала череда политических попыток повернуть в обратном направлении, в результате чего 23 апреля 1906 г. вышло новое издание «Свода основных государственных законов Российской империи»[82][83]. Согласно этой редакции, верховная самодержавная власть принадлежала императору. Николай хотел назвать ее «неограниченной самодержавной властью», но, столкнувшись с возражениями, отказался от дополнительного эпитета. Однако царь отступил не потому, что смирился с ограничениями, а потому, что считал слова «неограниченный» и «самодержавный» синонимами, а значит, смысла уточнять не видел[84]. Николай был уверен, «что он сохраняет за собой высшую законодательную власть, позволившую ему издать Октябрьский манифест, и что он был создателем новых учреждений, а следовательно, он один может их изменить»[85].
К разочарованию либералов, новый законодательный орган должен был стать двухпалатным. Помимо Государственной думы, учреждался Государственный совет, половина членов которого назначалась лично царем. На Думу навесили всевозможные ограничения. Один из ярких примеров беспомощности Думы – статья 87 «Основных законов», в случае необходимости наделявшая правительство правом принимать законы, даже когда Дума не проводила заседания. Также она не могла влиять на назначение и отставку министров: это оставалось прерогативой императора. Совет министров был неподотчетен парламенту. Дума не имела законного права контролировать действия царя и подчиненных ему бюрократов. Иными словами, новая система не была в полной мере парламентской – такой, в которой законодательная власть контролирует исполнительную. Тем не менее появление двухпалатного законодательного органа ощутимо изменило государственное устройство. Россия больше не была абсолютной монархией, хотя и парламентской в чистом виде не стала[86].
Нет сомнений, что Николай отменил бы Октябрьский манифест и распустил Думу, имей он такую возможность. Но политическая ситуация после 1906 г. была иной: зарождалась партийная система, и события активно освещались прессой, поэтому императору, пусть и неохотно, приходилось уживаться с новой государственной моделью. Вопрос в том, был ли у Николая шанс создать некое подобие правового государства, в котором власть монарха ограничена. Прислушайся царь к советам Витте, ему удалось бы изменить исторический курс России, но он упрямо цеплялся за идею самодержавия[87].
Николай II не только был против Думы, но и недолюбливал государственных бюрократов. Несмотря на низкую эффективность и печально известную коррупцию, российский бюрократический аппарат продолжал развиваться после административной реформы Александра I, породив таких видных деятелей, как Сергей Витте, Михаил Сперанский, Павел Киселев, Дмитрий Милютин и Петр Столыпин. Как подмечает историк Доминик Ливен, к 1905 г. «государственные служащие научились быть преданными не царской династии, а государству и отечеству»[88]. Однако сам Николай считал, что министры – назойливые чужаки, которые встают между царем и народом. Он терпеть не мог такого рода вмешательства. Николай не любил Витте и Столыпина: они обладали лидерскими качествами и сильным характером, а значит, могли затмить государя. Император стравливал министров друг с другом, чтобы повысить свой престиж. Поскольку не существовало государственного механизма, который бы регулировал политику разных министерств, между ними постоянно вспыхивали конфликты, разгоралось соперничество, плелись интриги. Брюс Меннинг описал эту ситуацию словами «разделяй – и властвуй как попало»[89].
У Николая II не было ни канцелярии, ни личного секретаря (кого-то вроде главы аппарата Белого дома), чтобы анализировать поток информации, лившейся на императора со стороны министерств и ведомств, и доносить до него самое важное. Каждый министр лично подавал отчеты государю, не согласуя их содержание с коллегами. В большинстве случаев Николай без особых церемоний подписывал документы от министерств, если они были ему неинтересны или непонятны, но при этом ревностно оберегал свою прерогативу назначать и снимать министров с должности[90].
Император стремился сохранить традиции самодержавия, а либеральные группировки, напротив, требовали реформ. Его оппозицию можно условно поделить на два лагеря. Умеренных либералов – октябристов – возглавляли Александр Иванович Гучков и Михаил Владимирович Родзянко, считавшие, что между императорским правительством и Думой возможен рабочий компромисс. Родзянко, из-за крепкого телосложения носивший прозвище Медведь, придерживался монархистских взглядов, но считал, что из Думы может получиться законодательный орган, который будет прекрасно сдерживать исполнительную власть. Гучков тоже был убежденным монархистом, но со временем начал критиковать не только императрицу и ее тесную связь с Распутиным, но и самого государя. Однако если Родзянко верил в мирное урегулирование конфликта между правительством и либеральной оппозицией (по крайней мере, пока не вспыхнула Февральская революция), то Гучков со временем укрепился во мнении, что единственный способ сохранить монархию – устроить дворцовый переворот и свергнуть Николая и Александру[91].
Другая группа, под предводительством Павла Николаевича Милюкова – преподавателя истории из Московского университета, называлась Конституционно-демократической партией (сокращенно – кадеты). Они настаивали на введении полноценной парламентской системы. Потрясающе умный, горделивый догматик Милюков держал партию в узде, сохраняя хрупкое равновесие между ее правым крылом, возглавляемым Василием Маклаковым (братом консервативно настроенного министра внутренних дел Николая Маклакова), и левым крылом под предводительством Николая Некрасова. Отстаивать интересы отдельного класса кадеты считали ниже своего достоинства и выступали за свободу и благосостояние всего народа[92]. Более левых взглядов придерживалась Прогрессивная партия, созданная московскими промышленниками. Возглавляли ее братья Павел и Василий Рябушинские, а также Александр Коновалов.
Еще один оппозиционный лидер – социалист Александр Федорович Керенский – ратовал за революцию и свержение монархии. Он прославился как адвокат, представлявший интересы угнетенных граждан, и стал депутатом Думы IV созыва. Его пламенные речи, обличающие правительство и призывающие единомышленников присоединиться к революционному движению, часто подвергались цензуре, но благодаря им Керенского стали воспринимать как лидера, способного наладить контакт между простым народом и либеральной оппозицией. Он также возглавлял масонскую организацию, с помощью которой оброс связями и создал огромную сеть активистов[93].
Важная особенность Российской империи заключается в том, что уважение к системе в целом зависело от репутации самодержца и мнения о нем. При Николае II авторитет монархии таял на глазах. Историк Борис Колоницкий утверждает, что авторитет династии Романовых пал, потому что народ считал Николая слабым, некомпетентным военачальником, не соответствовавшим идеалу вождя и верховного лидера[94].
Но больше всего репутацию самодержца подорвало его общение с Распутиным. По мере того как слава «старца» росла, множились и расползались слухи и правдивые истории о его разврате и скандальных похождениях. Это одинаково тревожило и родственников Николая, и чиновников.
Одним из первых влиятельных политиков, поделившихся с императором беспокойством по поводу Распутина, стал Петр Столыпин. В 1908 г. он предупредил Николая об опасности такого знакомства, подкрепив свои слова информацией, полученной от главы тайной полиции, который заключил, что этого грязного и грубого развратника нельзя и на пушечный выстрел подпускать к царскому дворцу. Но Николай наотрез отказался слушать доводы собеседника.
«Это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы, я и моя жена, не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со всеми, кто нас интересует?» – ответил император. Столыпин напомнил Николаю, что правитель не может делать все, что ему вздумается, даже когда речь идет о личной жизни, добавив, что общение с Распутиным запятнает моральный облик государя. Но император пропустил совет мимо ушей, зато самому политику стал доверять меньше[95].
Пресса публиковала все новые слухи о Распутине, и вот уже в дело вмешалась Дума[96]. 9 марта 1912 г. Гучков выступил с громкой речью, в которой заявил, что церковь и государство в опасности. Он назвал Распутина изувером-сектантом, который пробрался в «альков» к правителю и теперь творит свои темные делишки. Была принята резолюция о начале расследования, и председатель Думы Родзянко взял на себя обязанность собрать необходимую информацию. Он составил доклад о всех прегрешениях Распутина и дважды встречался с Николаем, чтобы донести до него правду, но царь не внял ему. Тогда Родзянко нарушил обещание держать результаты расследования в секрете и поделился ими с коллегами. После этого и Николай, и Александра стали считать Родзянко и Гучкова своими заклятыми врагами[97].
Все это время близкие императора все больше волновались из-за пагубного влияния Распутина. Вдовствующая императрица Мария Федоровна поделилась своими горестями с бывшим премьер-министром Владимиром Коковцовым: «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя. Она искренно верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастие»[98]. Родственники Николая потихоньку сближались с думскими либералами, чтобы выступить против Распутина и императрицы.
Пытаясь ослабить нарастающую критику, государь устроил праздничные гуляния, посвященные историческим событиям; так он хотел напомнить людям о нерушимой связи между самодержцем и народом. В 1909 г. отмечали двухсотлетие Полтавской битвы, в 1912 г. – столетие Бородинского сражения, а в 1913 г. – трехсотлетие дома Романовых[99]. Последнее праздновалось особенно пышно, несмотря на то что в стране все чаще критиковали монархию. Либералы все громче заявляли о своем недовольстве (в частности, после знаменитого дела Бейлиса 1913 г.[100]), а движение рабочих набирало силу, вылившись в июльские забастовки 1914 г. в Санкт-Петербурге.
По мере того как усиливался внутренний раскол, Россия столкнулась и с кризисом в международных отношениях. В первое десятилетие XX века влиятельные государства Европы поделились на Тройственный союз (в него входили Германия, Австрия и Италия) и Антанту (коалицию России, Великобритании и Франции). России была нужна стабильность, чтобы после унизительной Русско-японской войны восстановить военную мощь и авторитет на мировой арене. Но договоренности и военные соглашения между членами Тройственного союза и Антанты создали взрывоопасную ситуацию, при которой небольшой кризис мог обернуться войной мирового масштаба. Новая эпоха, начавшаяся после революции 1905 г., еще больше осложнила внешнюю политику России. Императору и его правительству приходилось считаться с мнением народа, активно выступавшего против Германии и Австрии[101].
В 1907 г. Австрия решила аннексировать Боснию и Герцеговину, которую оккупировала с 1878 г., что вызвало бурное негодование со стороны сербов. Российская империя, хоть и провозгласила себя защитницей славян на Балканах, не обладала достаточной военной мощью, чтобы оспорить решение Австрии. Министр иностранных дел Александр Извольский провел переговоры с австрийским министром иностранных дел Алоизом фон Эренталем и договорился, что Россия признает территориальные притязания Австрии, если та согласится не препятствовать проходу российских судов через Босфор и Дарданеллы из Черного моря в Средиземное. Однако Эренталь предал Извольского еще до того, как тот предал сербов. В марте 1909 г. Вена потребовала от России и Сербии официального признания аннексии, угрожая в противном случае вторгнуться в Сербию. Германское правительство поддержало Австрию и направило в Россию ультиматум: «Нам нужен четкий ответ: да или нет. Любые недомолвки и неясности будут расценены как отказ». Империи, утратившей и политическую, и военную силу, пришлось уступить. Россия признала аннексию Боснии и Герцеговины, а доступа к средиземноморским проливам так и не получила[102]. Боснийский кризис 1908–1909 гг. повлек за собой усиление антигерманских и антиавстрийских настроений не только у царя, но и в правительстве, а также среди широкой общественности. Доминик Ливен подметил: «Боснийский кризис стал одним из ключевых моментов, определивших позицию России в 1914 году»[103].
В феврале 1914 г., на фоне резко обострившихся русско-немецких отношений, бывший министр внутренних дел консервативный монархист Петр Дурново подал императору записку. В ней он предупреждал, что Британия и Германия конфликтуют, а значит, в Европе может начаться война. Если такое случится, противостояние затянется и станет для России испытанием по всем направлениям: проверкой военной мощи, финансовой прочности, транспортной инфраструктуры, политической силы. Империя была к такому не готова. Русские вооруженные силы уступали в боеспособности другим странам, да к тому же война подобного масштаба требовала расходов, превышающих ограниченные финансовые возможности державы. Любое поражение на поле боя повлекло бы за собой всплеск оппозиционных настроений, и они не только затронули бы политическую сферу, но и неизбежно вылились в социалистическую революцию, ведь народ – и рабочие, и крестьяне – симпатизировал идеям социализма. Либеральная же оппозиция состояла сплошь из представителей интеллигенции. Между ними и простым людом зияла непреодолимая пропасть, поэтому думские либералы, не обладавшие, по мнению обычных людей, реальной властью, не смогли бы направить волну народного недовольства в нужное русло. Потому, считал Дурново, Россия должна любой ценой избегать войны. Записка была пророческой, и нежелание Николая прислушаться к ценным советам дорого ему обошлось[104].
15 июня 1914 г. во время визита в боснийское Сараево австрийский эрцгерцог и наследник престола Франц Фердинанд и его жена София Хотек были убиты. Преступление совершил молодой серб Гаврило Принцип, член тайной националистической организации «Черная рука». Это убийство повлекло за собой цепь событий, приведших к началу Первой мировой войны.
Несмотря на грозовые тучи, сгущавшиеся над европейскими столицами, императорское семейство отправилось в небольшой круиз вдоль балтийского побережья на яхте «Штандарт». Поднимаясь на борт, цесаревич Алексей подвернул ногу. В результате у него началось внутреннее кровоизлияние, причинявшее невыносимую боль[105]. Во время того же круиза императора с супругой настигли и другие скверные новости. Распутин отправился в Покровское, и там его серьезно ранила, ударив ножом, Хиония Гусева – безумная последовательница иеромонаха Илиодора, врага Григория[106]. Легко предположить, что в тот момент чету Романовых больше волновало здоровье Алексея и судьба Распутина, чем события, последовавшие за убийством эрцгерцога в Сараево.
Кризис после смерти Франца Фердинанда становился все серьезнее, и теперь не только Дурново высказывался против войны России с Германией. У него появились неожиданные единомышленники в противоположных углах политического ринга – Сергей Витте и Григорий Распутин. Витте говорил друзьям, что война ради престижа страны – «романтическая, вышедшая из моды химера»[107]. Что до Распутина, то он был близок к простым крестьянам, а потому знал, что им придется платить за войну собственной кровью и благополучием. Все еще прикованный к постели после тяжелого ранения, он отправил Анне Вырубовой телеграмму с просьбой «не затевать войну, с войной будет конец России и им самим [Романовым], и положат всех до последнего человека»[108].
10 июля австрийское правительство объявило Сербии ультиматум, в котором среди прочего требовало, чтобы та признала результаты австрийского расследования убийства Франца Фердинанда. Ответ нужно было дать в течение двух суток. На следующий день министр иностранных дел Сергей Сазонов ознакомился с текстом ультиматума и воскликнул, что это начало войны в Европе[109]. После этого ситуация стала стремительно ухудшаться.
Очевидно, что Николай не желал войны. Получив новости об австрийском ультиматуме, он сказал, что никто из лидеров других стран не захочет развязывать войну ради интересов балканских государств, ведь она станет для мира губительной, да и остановить ее будет сложно[110]. Однако в тот же день на заседании Совета министров ему пришлось согласиться на частичную мобилизацию в четырех военных округах, граничащих с Австрией. 15 июля Австрия, не удовлетворенная ответом Сербии на ультиматум и ее попытками достичь примирения, объявила войну.
На следующий день император неохотно принял предложение Сазонова и других министров о всеобщей мобилизации. Но тут Николай получил телеграмму от кайзера Вильгельма (до женитьбы Николая он был его троюродным дядей, а после они формально стали считаться двоюродными братьями); в ней говорилось, что, если Россия начнет готовиться к войне, Вильгельм не сможет организовать мирное урегулирование конфликта между Австрией и Сербией. Тогда император заменил всеобщую мобилизацию частичной. 17 июля Сазонов и главноуправляющий землеустройством и земледелием Александр Кривошеин, убежденные, что война неизбежна, попытались надавить на государя, чтобы тот все же объявил всеобщую мобилизацию. Лицо Николая залила мертвенная бледность, и он выдавил: «Подумайте об ответственности, которую вы советуете мне принять! Подумайте о том, что дело идет о посылке тысяч и тысяч людей на смерть!»[111] Но государь в конце концов уступил и в тот же день между шестью и семью часами вечера подписал указ о всеобщей мобилизации[112].
И все же он цеплялся за надежду, что кайзеру удастся уладить ситуацию и войны не будет. Николай решил отправить посла в Берлин, чтобы воззвать к благоразумию двоюродного брата, хотя и понимал, что мобилизация снизит шансы на успех. А вот министры, собравшиеся в Петергофе 18 июля, были уверены, что война неизбежна. Николай был готов отменить всеобщую мобилизацию, если бы это помогло гарантировать мир, но министры ему не позволили. Император был слишком слабоволен, чтобы пойти против них, но и сил бросить вызов Вильгельму ему не хватало. На следующий день Германия объявила войну России.
Да, Николай не хотел войны, но при этом действовал недостаточно решительно, чтобы ее предотвратить. Записи из императорского дневника с 11 по 20 июля звучат на удивление отстраненно, хотя описывают события, которые приведут к жуткому кровопролитию[113].
Именно министры, в особенности Кривошеин и Сазонов, заставили царя смириться с войной. Они убедили его, что Австрия проявляет агрессию потому, что ее поддерживает Германия. Более того, настаивали министры, честь и престиж России находятся под угрозой, и общественность не стерпит новых уступок[114]. Они решительно не хотели допустить унижения, подобного тому, которое страна пережила в результате Боснийского кризиса. Надо занять позицию силы, увещевали министры, и тогда Германия больше никогда не посмеет запугивать Россию. Все они находились во власти той самой «романтической, старомодной химеры», о которой предупреждал Витте.
Николай надеялся, что его двоюродный брат кайзер Вильгельм, которого сам император называл просто Вилли, сможет избежать войны. Министр финансов Петр Барк вспоминал: в день, когда стало известно об австрийском ультиматуме, Николай сказал, что не может поверить, будто тот, кто двадцать лет назад сидел в соседней комнате во время его с Александрой помолвки, способен осознанно развязать войну, которая может поглотить всю Европу[115]. Переписка двух правителей во время этих судьбоносных событий ясно дает понять, что Николай действительно искренне верил в желание двобродного брата разрешить конфликт миром, а вот Вильгельм пользовался наивностью российского государя. В день, когда Николай отказался проводить всеобщую мобилизацию, он отправил Вильгельму примирительную телеграмму: «Мы далеки от того, чтобы желать войны. До тех пор, пока продолжаются переговоры с Австрией по сербскому вопросу, мои войска не произведут никаких провокационных действий. В этом торжественно даю тебе мое слово». Послание он подписал: «твой преданный Ники». Император все еще цеплялся за надежду, что войну удастся предотвратить. Но позже в тот же день Николай получил от Вильгельма телеграмму, в которой кайзер самым наглым образом требовал отменить даже частичную мобилизацию против Австрии, настаивая на том, что любые подобные действия со стороны России сведут на нет все усилия Вильгельма выступить посредником в урегулировании австро-сербского конфликта. Так кайзер подстелил соломку: случись война, виноватым оказался бы Николай[116].
В эти десять важнейших дней царем помыкали и министры, и двоюродный брат Вилли; они втянули Николая в роковую войну, которой сам он не хотел. Такая картина весьма далека от образа могущественного самодержца, способного взять быка за рога и задать курс событий, вместо того чтобы покорно сносить удары судьбы.
18 июля в 11 часов утра во время заседания Совета министров Николай объявил собравшимся, что в случае войны будет главнокомандующим. Те не могли сдержать удивления. Все знали, что император ни разу не военный стратег – его бы стали винить за поражения и ошибки в ведении боевых действий. Кроме того, вступление на пост главнокомандующего потребовало бы от императора перебраться из столицы в орган полевого руководства войсками – Ставку, что не только помешало бы нормальной работе госаппарата, но и дало бы императрице и Распутину возможность вмешиваться в государственные дела. Несогласие с планом Николая было единогласным. Даже обычно сговорчивый и мягкий председатель Совета министров Иван Горемыкин высказался против. Николай молчал, явно недовольный тем, что неспособен подавить волю министров. На следующее утро он назначил главнокомандующим Николашу[117]. А 19 июля в семь вечера Германия объявила России войну.
Николай узнал об этом, находясь в петергофском дворце Коттедже, когда перед ужином с домашними отправился к себе в кабинет. Император вышел к родным, и лицо его было бледным. Он сказал семье, что началась война. По лицу его супруги потекли слезы, а дочери разрыдались[118].
После полуночи Николай с Александрой пили чай в ее комнате; тут принесли телеграмму от Вильгельма, отправленную еще до объявления войны. Послание гласило: «Немедленный, точный, ясный утвердительный ответ твоего Правительства – вот единственный способ избежать бесконечных невзгод. Увы, пока я такового не получил, а значит, я не в состоянии говорить по существу твоей телеграммы. По большому счету я должен попросить тебя немедленно приказать твоим войскам ни в коем случае не предпринимать ни малейших попыток нарушить наши границы»[119].
Николай читал и перечитывал телеграмму, не в силах понять, чего требует от него двоюродный брат. Он даже зачитал ее Александре. Та спросила: «Ты, конечно, не будешь на нее отвечать?» Николай заверил, что, конечно, не станет этого делать. Он наконец осознал лицемерие Вильгельма и понял, что тот его предал. Николай чувствовал себя так, будто между ними все кончено раз и навсегда[120]. Он никогда не простит брата, в мирные намерения которого так искренне верил.
На следующий день, 20 июля, Россия объявила войну Австрии и Германии. Мировая война началась.