Подписав «манифест» об отречении, Николай снова отправился в путешествие на поезде. 3 марта в два часа ночи он выехал из Пскова, миновал Двинск, Полоцк, Витебск и Оршу и спустя сутки добрался до Могилева. Первое утро после отречения встретило бывшего царя ясным, солнечным небом и морозным воздухом. В дневнике Николай написал: «Спал долго и крепко. […] Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре»[1119].

Когда поезд остановился на небольшой станции Сиротино около Витебска, Николай телеграфировал Михаилу:

«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.

События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным тебе братом. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники»[1120].

Во время их прошлого разговора Михаил умолял брата учредить министерство доверия и столкнулся с категоричным отказом. Теперь Николай бесцеремонно всучил престол брату, не посоветовавшись и ни на йоту не сомневаясь, что тот согласится. Как бы то ни было, эту телеграмму Михаил так и не получил[1121]. Временное правительство по-прежнему предпочитало держать великого князя в изоляции и потому перехватывало все отправленные ему сообщения.

Бывший царь, сохранявший спокойствие и достоинство в течение напряженных переговоров с делегатами Временного комитета и не рискнувший выплеснуть свои чувства даже на страницы дневника, не мог до бесконечности держать себя в руках. После того как поезд отошел от Сиротино, Владимир Воейков зашел в купе государя, освещенное одной лишь тусклой лампадой. Бывший царь обнял коменданта и зарыдал[1122]. Остается лишь догадываться, как сильно Николаю в тот момент хотелось, чтобы его утешал не Воейков, а Александра.

По приказу генерал-адъютанта Михаила Алексеева в 36 километрах от Могилева, то есть за два часа до прибытия в Ставку, с Николаем встретился Николай Базили[1123]. Зайдя в Орше в отделанный золотом синий вагон императорского поезда, Базили прошел в купе царя. Позже он вспоминал, что короткая борода Николая была, как и всегда, аккуратно подстриженной, лицо – свежим, а выражение лица – спокойным, не выдающим никаких эмоций. Взгляд оставался привычно дружелюбным[1124].

Естественно, Алексеев устроил встречу Николая и Базили, чтобы дать бывшему царю возможность осознать, что Михаил отказался взойти престол и тем самым подписал смертный приговор монархии[1125]. Генерал хотел убедиться, что Николай в очередной раз не передумает[1126]. Бывший царь спокойно выслушал новости, встречая каждую словами «Да, конечно». Казалось, неожиданный поворот событий его не удивил. В конце разговора, когда Базили рискнул сказать, что все же следовало передать престол Алексею, Николай просто напомнил, что мальчик болен и он как отец не нашел в себе силы его оставить[1127].

Базили ушел, пораженный достоинством и выдержкой Николая. Но поведение бывшего царя оказалось отвлекающим маневром. Базили не догадался, что Николай снова передумал. Теперь он захотел отречься сам и передать власть сыну – именно такой вариант и предлагал Временный комитет до того, как царь все переиграл во время переговоров с Гучковым и Шульгиным. По словам генерала Антона Деникина, который бок о бок сражался с Алексеевым на стороне белых во время гражданской войны, свое новое решение Николай написал карандашом на листке бумаги. Если бывший царь и правда передумал, скорее всего, на такой шаг его толкнули полученные от Базили новости об отказе Михаила вступить на престол[1128].

Когда императорские поезда подъезжали к Могилеву, высшие офицерские чины Ставки собрались на вокзале. Всех генералов, начальников штабов и высокопоставленных чиновников пригласили встретить бывшего царя. 3 марта погода в Могилеве стояла угрюмая – было холодно и шел снег. Около тридцати офицеров Ставки ждали Николая в императорском павильоне. Как только им сообщили, что поезд отошел от ближайшей к Могилеву станции, все проследовали на платформу. В первых рядах выстроились старшие офицеры. Поезд медленно въезжал на перрон. Когда он остановился, Алексеев прошел в купе Николая[1129].

Свергнутый государь протянул генералу листок бумаги, на котором набросал новый план – передать престол Алексею, – и попросил начальника штаба вызвать Михаила Родзянко. Вероятно, Алексеева такой поворот событий поразил до глубины души, ведь он же отправлял Базили к Николаю и тот удостоверился, что бывший царь не передумал. Оба «манифеста» – об отречении Николая от престола и отказе Михаила его занять – уже напечатали в двух газетах, которые раздавали всем подряд, как листовки[1130]. События развивались быстро, и повернуть время вспять было просто невозможно. Алексеев взял у Николая бумагу и положил ее в карман[1131].

Генерал первым вышел из вагона, а за ним – бывший царь. На платформе мужчины обнялись. Но в этот раз никто не пел «Боже, царя храни!». Николай прошел мимо выстроившихся на перроне. Базили вспоминал:

«В тишине он приветствовал каждого из нас, пожимая руку и глядя в глаза. Все были крайне взволнованы, слышны были приглушенные рыдания. Император сохранял свое наружное спокойствие. Время от времени он свойственным ему движением отклонял голову назад. Слезы блестели в уголках его глаз, и он смахивал их рукой»[1132].

Николаю подали автомобиль и отвезли в дом губернатора, где все осталось по-прежнему[1133]. Пока Николай пил чай, Алексеев принес ему оба «манифеста». Возможно, в тот момент царь осознал весь масштаб происходящего. В дневнике он написал:

«Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой[1134] для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились – лишь бы так продолжалось дальше»[1135].

Николай винил брата, но сам при этом не подавал ни единого признака раскаяния или осознания собственной ответственности за такой трагический финал монархии.

В десять вечера, пока Алексеев выступал с докладом, в Ставку по аппарату Юза наконец позвонил Родзянко. Генерал-квартирмейстер Алексеева Александр Лукомский сказал ему: «Если председатель Государственной думы может мне передать то, что он хотел сказать генералу Алексееву, то я могу принять». «Положение тяжкое, – ответил Родзянко. – Когда вернется генерал Алексеев и подойдет к аппарату?» Лукомский сообщил, что Николай прибыл в Могилев и вызвал Алексеева к себе. «Но я в курсе всех вопросов, – успокоил генерал, – и могу, если вам угодно предложить мне вопрос, на него ответить». Тон Лукомского недвусмысленно намекал, что и Алексеев, и его подчиненные в Ставке были сильно недовольны Родзянко.

Стремясь компенсировать потерю влияния во Временном правительстве, Родзянко сообщил Лукомскому, что ситуация постепенно улучшается и порядок почти восстановлен. Причину происходящего он объяснил так: «Вчера пришлось войти в соглашение с левыми партиями и, установив несколько общих положений, заручиться их обещанием прекратить беспорядок. Начиналась форменная анархия, бессмысленная и неудержимая, и значительно более интенсивная, чем в 1905 году. Эти беспорядки были настолько велики, что грозили перейти в поголовную резню и общую потасовку населения и солдат». Потом Родзянко подробно рассказал о соглашении с левыми партиями. Правительство решило не только созвать Учредительное собрание, но и даровать некоторые свободы, обещанные еще в Октябрьском манифесте 1905 г., «которые крупными жертвами и пролитием крови на полях битвы русский народ вполне заслужил». Благодаря этим уступкам, объяснял Родзянко, «сегодня значительно тише, солдатские бунты ликвидируются, нижние чины возвращаются в казармы, и город мало-помалу принимает приличный вид». Потом председатель Думы добавил, что оба акта об отречении (Николая и Михаила) опубликуют на следующий день.

Родзянко рассказал, что, хотя «акты» об отречении еще не обнародовали, слухи уже распространились по городу, и люди ликуют. В Петропавловской крепости в честь нового правительства устроили салют в 101 залп. В заключение председатель Думы пообещал Лукомскому передать по аппарату Юза текст для присяги на верность новой власти.

Заявление Родзянко представляло собой мешанину из противоречий, преувеличений, неточностей и откровенной лжи. Например, его описание «анархии» звучало совершенно неубедительно. Если она была «бессмысленна и неудержима», страшнее, чем события 1905 г., как тогда с ней удалось справиться за ночь, просто «войдя в соглашение с левыми партиями»? Если левыми партиями Родзянко называл Петроградский совет, то нельзя было сказать, что соглашение, достигнутое 2 марта членами его исполкома, Временным комитетом и Временным правительством, было навязано левыми. Либералы сами пошли на уступки, в том числе пообещали даровать основные права и свободы, а также созвать Учредительное собрание. Более того, к этому соглашению политики пришли еще до разговора Родзянко и Рузского 2 марта. Все это доказывает, что Родзянко преувеличивал или преуменьшал опасность анархии в зависимости от политической ситуации, подстраивая последовательность событий под свои замыслы, – теперь Алексеев об этом прекрасно знал. Кроме того, председатель Думы выдавал подписанный Николаем документ и никем не завизированный «манифест» Михаила за официальные акты, имеющие юридическую силу.

К тому моменту Алексеев вернулся в штаб и присоединился к разговору. Он сообщил тревожные новости о том, что слухи о «манифестах» проникли в армию, что матросы Балтийского флота устроили мятеж и что среди солдат уже распространялась информация о последних событиях. Генерал добавил, что Петроградский гарнизон «окончательно развращен пропагандою рабочих, против чего не принимается, по-видимому, никаких мер». Революция охватила все запасные полки, поэтому их стоило считать временно утраченными, пока в армии не будет порядка. Алексеев подчеркнул, что все силы нужно бросить на восстановление строгой дисциплины. Сам он надеялся, что новое правительство поможет армии выполнить эту задачу. Свое раздражение и гнев генерал ничем не выдал, но беседу попытался закончить довольно резко: «Более пока прибавить ничего не могу, кроме слов: Боже, спаси Россию!»[1136]

«Искренно жалею, что Ваше Высокопревосходительство так грустно и уныло настроены, что тоже не может служить благоприятным фактором для победы, – отозвался Родзянко. – А я вот и все мы здесь настроены бодро и решительно». По словам политика, его новости с Балтийского флота были не такими мрачными, как у Алексеева, поэтому он посоветовал командующим, да и армии в целом, следовать примеру Временного комитета и смотреть на ситуацию более оптимистично. Родзянко выразил уверенность в том, что, когда недомолвки и подозрения исчезнут, народ и армия объединятся. Также он настоял на немедленной публикации обоих «манифестов» и добавил: «Мы здесь тоже восклицаем: Боже, спаси Россию, но прибавляем: “Да здравствуют сильная великая матушка Русь, ее славная дружная армия и великий русский народ”»[1137]

Покровительственное самодовольство Родзянко вывело Алексеева из себя, и он переслал ему две телеграммы с Балтийского флота, в которых сообщалось, что бунт охватил все корабли и восставшие матросы начали убивать офицеров. «Вы видите, как быстро развиваются события и как приходится быть осторожным в оценке событий», – добавил Алексеев. Также он без лишних подробностей сообщил, что все офицеры, от высших до низших чинов, делают все возможное, чтобы сохранить боеспособность армии. Свою речь он завершил так:

«Что касается моего настроения, то оно истекает из того, что я никогда не позволяю себе вводить в заблуждение тех, на коих лежит в данную минуту ответственность перед родиной. Сказать вам, что все благополучно, что не нужно усиленной работы по оздоровлению, – значило бы сказать неправду»[1138].

Даже эта вспышка гнева была достаточно сдержанной. Стараясь спасти армию от распада, Алексеев не хотел вступать в полемику с человеком, который сделал все, чтобы выставить его дураком.

Родзянко ответил: «Ваше Высокопревосходительство, не сердитесь на меня. Я забыл справиться, как ваше здоровье и принесло ли вам пользу достаточную ваше пребывание в Севастополе?» Председатель Думы много раз разговаривал с Алексеевым, но о его самочувствии спросил впервые. Генерал сухо ответил, что с ним все в порядке, и, пожелав собеседнику не болеть, завершил разговор[1139].

Революция быстро затянула удавку на шее павшей императорской династии. 3 марта еще не закончилось, а исполком Петроградского совета уже принял резолюцию арестовать Николая II, посадить великого князя Михаила под домашний арест, а также перевезти великого князя Николая Николаевича в Петроград и установить за ним наблюдение. Планировалось, что решения об аресте женщин из семьи Романовых будут зависеть от степени их вовлеченности в дела прежнего режима. Это подразумевало, что бывшую царицу заключат под стражу. Произвести аресты поручили Военной комиссии Петросовета, а Николаю Чхеидзе и Матвею Скобелеву доверили сообщить о резолюции Временному правительству[1140].

Интересно, что в Петроградском совете эти решения приняли не экстремисты, не большевики, не левые эсеры и не бросавшие бомбы монархисты, а умеренные социалисты. До нас словно доносится эхо Луи Антуана Сен-Жюста, который на суде во время Французской революции выступал за вынесение смертного приговора Людовику XVI:

«Судить короля как гражданина! Эти слова поразят бесстрастных потомков. Судить – значит применить закон. Закон есть правовое отношение, но какое же правовое отношение может существовать между человечеством и королями? Что общего между Людовиком и французским народом, чтобы щадить его и после свершенного им предательства? […] Невозможно царствовать и не быть виновным; нелепость этого слишком очевидна. Всякий король – мятежник и узурпатор. […] Что до меня, то я не вижу среднего пути: этот человек должен или царствовать, или умереть»[1141][1142].

На следующий день Временное правительство приступило к обсуждению того, как поступить с Николаем и Михаилом. На заседании Павел Милюков сообщил, что Петроградский совет выступает за изгнание царской семьи за границу – как по политическим причинам, так и для безопасности бывшего монарха. Временное правительство полагало, что распространять эту меру на всех членов династии Романовых не стоит. Если же Николай II и великий князь Михаил с семьями захотят остаться в России, следует запретить им свободно передвигаться по стране и выделить для проживания определенное место[1143].

Керенский оказался в сложном положении. Он считал, что царскую семью необходимо изгнать, но не мог открыто выступать против радикальных резолюций, которые принимались на встречах рабочих. 7 марта во время заседания Московского совета в ответ на призыв казнить бывшего царя политик заявил: «Временное правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца»[1144]. Здесь стоит отметить, что в итоге именно Керенский – министр юстиции, вице-председатель Петроградского совета – определил судьбу царской семьи и других Романовых.

4 марта подполковник Василий Пронин по дороге в штаб увидел, что у входа в Могилевскую городскую думу висят два огромных красных флага. Вензеля Николая и Александры из разноцветных электрических лампочек уже сняли. Георгиевский батальон, маршировавший в сторону Ставки, нестройно исполнял «Марсельезу». Из окна своей резиденции бывший царь мог видеть, как лучшие солдаты армии, которых несколько дней назад отправляли подавить революцию, теперь праздновали свержение монархии[1145]. Даже в Ставке все уже перевернулось с ног на голову.

3 марта вдовствующая императрица Мария Федоровна получила от своего зятя Сандро новости об отречении Николая и тут же выехала из Киева в Могилев, чтобы повидаться с сыном. Великая княгиня Ольга Александровна, младшая сестра Николая, которая в то время жила с матерью, позже писала о ней: «Мама была в ужасном состоянии. Она твердила, что большего унижения она в жизни не испытывала… Во всем она винила Аликс»[1146]. В Могилев с Марией Федоровной поехал Сандро, а Ольга осталась в Киеве.

4 марта в десять утра Николай, как обычно, попил чаю и отправился к квартирмейстеру Ставки выслушать доклады Алексеева, будто ничего не случилось. Как и раньше, в кабинете присутствовали Лукомский и Клембовский, а Николай сидел за столом начальника штаба Ставки и слушал отчеты, что-то спрашивал у Алексеева и давал ему поручения. Когда тот закончил, свергнутый царь тихо сказал генералам, что ему было печально принимать доклад в последний раз (по настоянию Временного правительства и Петроградского совета Николаю перестали сообщать о событиях на фронте)[1147]. Николай пожал руки генералам и вместе с Алексеевым вышел из кабинета[1148]. Привычная рутина бывшего государя изменилась: теперь к завтраку и обеду никого не приглашали, кроме великих князей.

Около трех часов дня в Могилев прибыл поезд вдовствующей императрицы. Погода стояла холодная, ненастная. Выйдя из вагона, Мария Федоровна обняла Николая, а потом поздоровалась с Алексеевым и другими офицерами, собравшимися на перроне. Мать с сыном прошли в установленный на платформе деревянный павильон и проговорили два часа. Алексеев дежурил у двери. Свита и офицеры штаба молча стояли на другом краю платформы[1149]. Позже вдовствующая императрица написала в дневнике:

«Горестное свидание! Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем – чтобы спасти страну – предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он… наконец сдался и подписал манифест. Ники был неслыханно спокоен и величественен в этом ужасном унизительном положении…»[1150]

Когда Сандро вошел в павильон, «Мария Федоровна сидела и плакала навзрыд, Николай же неподвижно стоял, глядя себе под ноги, и, конечно, курил»[1151]. Винила ли она Александру за все те беды, которые приключились с ее сыном? Считала ли она, что именно из-за невестки произошла катастрофа, разрушившая то великое самодержавное наследие, которое родители передали Николаю? Пытался ли бывший царь оправдать супругу? Этого мы не знаем. Вот она, финальная сцена драматичной истории Романовых: Николай курит, потупив взгляд, а его мать, сидя на стуле, горько рыдает.

Оставив свиту и военных на вокзале, трое Романовых поехали в дом губернатора. «Мы обнялись, – писал в мемуарах Сандро. – Я не знал, что ему сказать. Его спокойствие свидетельствовало о том, что он твердо верил в правильность принятого им решения, хотя и упрекал своего брата Михаила за то, что он своим отречением оставил Россию без императора. “Миша не должен был этого делать, – наставительно закончил он. – Удивляюсь, кто дал ему такой странный совет”»[1152]. Выходит, по мнению Николая, в падении монархии был виноват брат, а не он сам.

Николай рассказал Сандро о причинах своего отречения: желании избежать гражданской войны, необходимости удержать армию в стороне от политики, вере в то, что Временное правительство сможет править Россией успешнее, чем он. Не прозвучала только истинная причина – желание жить вместе с сыном и родными. Потом он показал Сандро пачку телеграмм, в которых командующие призывали его отречься от престола. Бывший царь вытащил послание от Николая Николаевича: «Даже он!» – сказал Николай, и впервые за все время его голос дрогнул[1153].

На Могилев опустилась ночь. Стояла тишина, на улицах почти никого не было. В кабинете бывшего государя долго горел свет. Дмитрию Дубенскому казалось, что все, что случилось в тот день, последний день более чем трехсотлетнего правления Романовых, – просто сон[1154].

4 марта между 01:45 и 03:40, закончив говорить с Родзянко по аппарату Юза, Алексеев телеграфировал всем фронтовым командирам о том, что оба манифеста «подлежат немедленному опубликованию в армиях фронта и во всех крупных населенных пунктах района фронта». Генерал напомнил, что сплоченность в армии необходима для победы над врагом и междоусобные распри недопустимы[1155].

Однако капитуляция Алексеева перед Родзянко не прошла незаметно. Сразу после того, как начальник штаба Ставки отправил свой приказ, генерал-лейтенант Михаил Квецинский с Западного фронта поставил под сомнение подлинность «манифеста» Михаила, ведь он не был завизирован и ратифицирован Сенатом. Более того, «манифест» противоречил приказу армии и флоту № 1 от Николая Николаевича: в нем Верховный главнокомандующий упоминал «благо престола». Следовательно, нужно было удостовериться, что Николай Николаевич согласился с «манифестом», а также прийти к единогласию среди фронтовых командующих по поводу того, что делать с «манифестом» Михаила.

Еще один протест был заявлен с неожиданной стороны. 4 марта в 04:37 Юрий Данилов (начальник штаба Северного фронта) и квартирмейстер Ставки Александр Лукомский поговорили по аппарату Юза. У Данилова возникли вопросы относительно заглавия манифеста Николая[1156], который Алексеев пообещал отправить в дополнение к одной из телеграмм. Документ, который прочитал Данилов, был адресован начальнику главного штаба. Вполне понятно, что Данилов решил уточнить, почему проект манифеста, отправленный в Ставку, не соответствовал официальным требованиям оформления, в каком качестве там упоминался Михаил и как сам великий князь обозначил себя в последующем манифесте, который должен был прислать Алексеев. Предположительно, речь шла о том, считался ли Михаил императором Михаилом II до своего отказа от престола. Кроме того, как и Квецинский, Данилов поставил под сомнение законность «манифеста» Михаила, поскольку он не имел визирующей подписи. К тому же он противоречил обращению Николая Николаевича к армии, где упоминалось «благо России и престола». Помимо прочего, этот разговор доказывает, что руководство Западного и Северного фронтов общалось в обход Ставки.

На вопросы Данилова Лукомский ответил, что «манифест» Михаила был подлинным – за это поручились Родзянко и Гучков. О заглавии «манифеста» Николая квартирмейстер не сказал ничего, зато напомнил, что оба документа уже обнародовали в Петрограде. С приказом Николая Николаевича все было просто: тот вышел до того, как Верховный главнокомандующий узнал об отказе Михаила от престола. Если отложить публикацию «манифестов», последствия могут оказаться катастрофическими, ведь промедление уже привело к восстанию на Балтийском флоте. Алексеев был твердо убежден, что оспаривать «манифесты» не нужно. В Ставке считали, что военные должны признать свершившиеся факты, не углубляясь в юридические детали. В противном случае пострадает дисциплина и сплоченность армии, как это уже начало происходить на Балтийском флоте[1157].

По мнению Ставки, ситуация была критической. Беспорядки не только охватили Балтийский флот, но и начались в других местах[1158]. До Северного фронта дошли новости о Приказе № 1 Петроградского совета, и командование встревожилось, как это повлияет на взаимоотношения между солдатами и офицерами[1159]. Все силы Ставки были брошены на то, чтобы справиться с очагами волнений. Несмотря на манипуляции Родзянко, из-за которых высшее командование приняло отречение Николая, а монархия погибла, Алексеев и Ставка активно сотрудничали с Временным правительством, чтобы спасти армию от распада.

Для этого требовалось подавить недовольство генерала Эверта и тем самым помешать созданию альянса Северного и Западного фронтов.

Чтобы пресечь появление такой опасной коалиции, в Ставке решили обратиться к Николаю Николаевичу. Его убедили опубликовать приказ старшим и младшим командирам армии и флота. Это распоряжение, датированное 4 марта, предписывало признать оба «манифеста», а также «внушить и разъяснить чинам армии и флота, что после объявления обоих актов они должны спокойно ожидать изъявления воли русского народа и святой долг их оставаться в повиновении законным начальникам»[1160]. Фраза «изъявление воли русского народа» указывала, что Николай Николаевич, несмотря на изначальные возражения, все-таки одобрил созыв Учредительного собрания.

4 марта между 04:34 и 05:55 Алексеев отправил фронтовым командующим телеграмму, в которой процитировал приказ Николая Николаевича о признании двойного отречения Николая и отказе Михаила взойти на престол, тем самым смиряясь с концом монархии. Алексеев распорядился, чтобы генералы опубликовали и распространили в войсках все необходимые документы[1161]. Их было пять: назначение князя Георгия Львова председателем Совета министров, назначение Николая Николаевича Верховным главнокомандующим, два «манифеста» об отречении, а также приказ Николая Николаевича. Эта телеграмма Алексеева забила последний гвоздь в крышку гроба монархии. Каких-то пять дней назад генерал и подумать не мог о подобном исходе, а теперь получалось, что начальник штаба Ставки сыграл в этих драматических событиях одну из ключевых ролей. Вскоре после полудня Алексеев оповестил Гучкова, что Ставка и командующие фронтами опубликовали «манифесты»[1162].

Тем временем революционные настроения проникли и в саму Ставку. Солдаты проводили собрания и праздновали свободу. На фасадах и внутри зданий вывешивали красные флаги. В Ставку начали поступать сообщения от местных командиров о самопровозглашенных «делегатах» Петроградского совета, которые отбирали оружие у железнодорожных жандармов и арестовывали местных офицеров. Закрыть глаза на революционную лихорадку, охватившую его солдат, Алексеев не мог. В стремлении поумерить «недружественные» настроения среди военных Ставки, генерал решил исключить из свиты Николая Воейкова и графа Фредерикса и выслать их из Могилева[1163]. Об этом он исправно доложил Гучкову, тем самым признав за военным министром право назначать и увольнять чиновников императорского двора – раньше это мог делать только государь.

В какой-то момент между 3 и 10 марта Ставка запросила у военного министерства разрешение переименовать те воинские подразделения, которые были названы в честь членов династии Романовых, а также отменить униформу для членов свиты. Как только монархия пала, Ставка поспешила избавиться от всех ее следов. Все это Алексеев сделал без одобрения Николая Николаевича[1164].

Свита бывшего царя редела. Однажды у ворот губернаторского дома Бубнов встретил человека в штатском пальто и нахлобученной на глаза барашковой шапке. Оглядевшись с опаской, тот спросил: «Правда меня так не узнают?» Это был Воейков, который пытался инкогнито покинуть Могилев, чтобы избежать ареста[1165].

3 марта, в тот же день, когда Николай приехал в Могилев, в Ставку вернулся генерал Иванов с Георгиевским батальоном, который три дня провел в Вырице без возможности продолжить путь. Из-за солдатских протестов Иванов не смог пройти в свой вагон поезда и был вынужден искать приют в гостинице[1166].

4 марта Николай составил черновой перечень гарантий, которые хотел получить от Временного правительства:

1. Беспрепятственный проезд в Царское Село для него самого и сопровождающих;

2. Безопасное пребывание в Царском Селе до выздоровления детей и других больных;

3. Беспрепятственный проезд в Мурманск [чтобы оттуда отправиться в Англию];

4. Возможность вернуться в Россию после окончания войны для постоянного проживания в Крыму[1167].

Очевидно, бывший царь окончательно признал власть Временного правительства и смирился с мыслью об изгнании в Англию. Он даже не подозревал, что его вскоре арестуют.

Алексеев встретился с Николаем в десять утра, а затем немедленно отправил Львову телеграмму с тремя первыми пунктами из списка Николая. Позже Лукомский объяснил, что Алексеев благоразумно не стал упоминать о далеком будущем, поскольку события развивались быстро. Вместо этого начальник штаба Ставки предпочел узнать, разрешит ли Временное правительство Романовым отправиться в ссылку в Англию[1168]. Возможно также, что генерал считал возвращение Николая в Россию политически рискованным шагом, поэтому хотел, чтобы бывший монарх оставался далеко за пределами страны.

Временному правительству присутствие Николая в Ставке мешало и даже казалось опасным, поэтому политики тоже стремились поскорее выслать бывшего царя[1169]. Кроме того, поскольку столичные революционные настроения начали распространяться и среди солдат Ставки, Алексеев, вероятно, беспокоился о безопасности Николая. В любом случае генерал хотел избавиться от него как можно скорее[1170].

Погода была скверная, но днем Николай отправился на прогулку, как и обычно. Он не мог изменить своим привычкам, даже несмотря на разворачивающуюся трагедию. Николай выпил чаю, а затем принял Алексеева и Фредерикса, который пришел попрощаться перед отъездом из Ставки. Старый слуга, верой и правдой служивший трем императорам, плакал. А вот Воейков даже не удосужился заглянуть к Николаю перед тем, как уехать из Могилева[1171].

Ранним утром 4 марта, после самого тяжелого испытания в своей жизни, великий князь Михаил Александрович уехал из Петрограда и отправился в Гатчину к своей жене Наталье Брасовой[1172].

5 марта «манифест» об отречении Николая и «манифест» Михаила об отказе от престола были опубликованы в первом выпуске официального правительственного издания – «Вестнике Временного правительства». Министр юстиции Керенский доставил оба документа в Сенат, где их зарегистрировали[1173]. Так «манифесты» стали официальными, хотя ни один из них не был составлен, подписан или заверен должным образом.

В холодное ветреное воскресенье – на третьи сутки после отречения Николая – в могилевском соборе Трех Святителей на берегу Днепра провели службу. В храме было не протолкнуться, ведь там собрались солдаты, офицеры и все генералы, включая Алексеева. Николай и Мария Федоровна тоже пришли на службу, причем заняли то место, где обычно стояла царская семья. Священник не зачитал молитву за «Самодержавнейшаго Великаго Государя нашего Императора Николая Александровича» – она была отменена приказом Святейшего Синода. Это вызвало замешательство, и люди возмущенно перешептывались. Когда служба закончилась, Николай с матерью сели в автомобиль. Офицеры, солдаты и простые горожане окружили машину. Военные отдавали честь, а гражданские снимали шапки[1174]. Но и теперь никто не запел «Боже, царя храни!»[1175]. Когда мать с сыном подъехали к дому губернатора, они увидели, что на фасаде здания городской управы вывесили два огромных красных флага[1176].

К этому моменту дипломаты в представительствах союзных государств узнали об отречении Николая II и забеспокоились, что Россия захочет заключить сепаратный мир с Германией. По инициативе Джона Хэнбери-Уильямса, члена британской военной миссии, союзники разослали всем командующим фронтами, а также Алексееву коллективные письма, в которых умоляли Россию продолжать войну. Вскоре иностранные представители получили ответы от Рузского, Сахарова, Эверта, Николая Николаевича и Алексеева. Генералы заверяли, что собираются биться с врагом до победного конца. Тем не менее начальник штаба Ставки, вероятно, был недоволен тем, что союзники не согласовали с ним этот шаг[1177].

Кроме того, иностранные представители, полагая, что Николай отправится в Царское Село на поезде, волновались о безопасности этого путешествия. Чтобы защитить бывшего царя, Хэнбери-Уильямс предложил вместе с несколькими другими членами союзных миссий сопроводить его.

Вечером 6 марта Хэнбери-Уильямса вызвали в кабинет Николая. Одетый по обыкновению в форму защитного цвета, бывший государь сидел за столом, но выглядел усталым – под глазами залегли темные круги. Однако, пожимая руку Хэнбери-Уильямсу, Николай улыбнулся. Он рассказал о своем решении отречься не только за себя, но и за царевича, потому что не мог вынести предстоящей разлуки с сыном. Потом он поделился, что не хочет покидать Россию и предпочел бы жить в Крыму, но при отсутствии такой возможности отправится в Англию. В записях Хэнбери-Уильямса о той встрече нет упоминаний о том, что Николай говорил с ним о падении монархии. В любом случае бывший император явно не догадывался, что вскоре их с супругой арестуют и они станут узниками Временного правительства[1178].

5 марта Алексеев телеграфировал князю Львову и Родзянко, прося Временное правительство прислать в Могилев своих официальных представителей, чтобы гарантировать безопасное путешествие Николая до Царского Села[1179]. Он также отправил Базили в Петроград, чтобы обсудить с министром иностранных дел Милюковым, можно ли разрешить царской семье отправиться в Англию. Тот ответил, что, хотя сам он старается организовать ссылку для бывшего царя и его родных, этот вопрос зависит не только от него. Милюкову удалось заручиться поддержкой Керенского, но Петроградский совет выступал категорически против[1180]. Новый орган власти, во время отречения державшийся в тени, теперь решил показать клыки. Это было первым намеком на те проблемы, с которыми позже столкнулась императорская семья, пытаясь выехать из страны. Против выступали не только умеренные члены Петросовета. Даже двоюродный брат Николая, король Великобритании Георг V, оказавшись под политическим давлением, не захотел приютить у себя семью опального государя.

В тот же день перед штаб-квартирой Ставки проходило построение. Военные встали в шеренгу, и священник зачитал им присягу, но вместо слов «служить Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику» прозвучала другая, куда более простая фраза: «обязуюсь повиноваться Временному правительству». Затем последовал благодарственный молебен, во время которого впервые за 304 года не упомянули государя. Николай был в тот момент у себя и, вероятно, видел эту церемонию[1181]. Мало кто задумывался о том, как можно присягнуть правительству, которое называлось временным.

Незадолго до полуночи 5 марта военный министр Временного правительства Александр Гучков и новый командующий Петроградским военным округом генерал-лейтенант Лавр Корнилов явились во дворец к теперь уже бывшей императрице. Сославшись на восстание в царскосельском гарнизоне, они заявили, что хотят обеспечить безопасность резиденции и царской семьи. Гучкова и Корнилова сопровождало около двадцати человек – офицеры, солдаты и рабочие, входящие в новый городской комитет Царского Села. Гофмаршал двора граф Павел Бенкендорф встретил посетителей на крыльце дворца и сообщил, что императрица легла спать. Однако гости оказались настойчивы, и ему пришлось проводить их в гостиную. Александра, ожидавшая ареста, надела форму сестры Красного Креста и вышла к непрошеным гостям. Позади нее стоял великий князь Павел Александрович, готовый при необходимости защитить жену Николая[1182].

Сначала Александра была ожидаемо холодна, даже высокомерна и отказалась пожать руку своему давнему врагу Гучкову и новому командующему Петроградским военным округом. Говорила она только с Корниловым, а военного министра игнорировала. Однако предложение Гучкова помочь больным детям растопило холодность бывшей государыни. Александра попросила сохранить больницы, которые она создала и в которых работала, и Гучков пообещал это сделать. После этого тон Александры сделался более вежливым, хотя руки она все равно никому пожимать не стала[1183].

6 марта Николаю разрешили воспользоваться телефоном, чтобы впервые с начала революции поговорить с женой. Камердинер Александры вспоминал, что, когда он сообщил ей о звонке мужа, она «сбежала по лестнице, как девушка». Постоянные боли, на которые она жаловалась, внезапно исчезли, и Александра бросилась в другую комнату, чтобы подойти к аппарату[1184]. Николай спросил только: «Ты знаешь?» Александра ответила: «Да». Этих немногих слов было достаточно, чтобы супруги друг друга поняли. Затем разговор шел только о больных детях. Больше ничего обсуждать не стали, поскольку телефон прослушивался Временным правительством[1185]. Когда Александра вернулась в Сиреневый кабинет, на лице ее сияла улыбка, но глаза блестели от слез. Услышав, что Николай жив и скоро вернется домой, Александра испытала невероятное облегчение[1186].

Для Николая 6 марта стало счастливым днем, потому что он получил два письма от «дорогой Аликс» и два письма от Марии. Весточки от жены и дочери ему тайком передал капитан Головкин из Финляндского полка. Около восьми часов вечера Николай с шофером поехал на вокзал, чтобы повидаться с матерью, которая жила в личном вагоне. В отсутствие Александры Мария Федоровна стала для бывшего государя главной опорой[1187].

7 марта Николай Николаевич выехал из Тифлиса в Могилев, чтобы официально принять пост Верховного главнокомандующего[1188]. Толпы народа провожали его на вокзале, хотя пели при этом «Марсельезу» и размахивали красными флагами. На каждой станции великого князя приветствовали. В Ставке в его кабинете, который пока еще занимал Николай, повесили портрет нового главнокомандующего с подписью «любимый и уважаемый вождь». Заметьте, что во время войны самого Николая II никогда не называли вождем. Чтобы не допустить неловкой встречи дяди и племянника, которые друг друга ненавидели, Алексееву надо было выпроводить бывшего царя из Могилева до приезда великого князя.

Как обычно, Алексеев знал больше, чем говорил. Днем ранее князь Львов и Гучков сообщили ему, что Временное правительство решило отказать Николаю Николаевичу в должности Верховного главнокомандующего из-за неприязни народа к Романовым. Тем не менее Алексеев рекомендовал Львову все же назначить великого князя на этот пост, полагая, что уважение военных к дяде Николая поможет укрепить авторитет Временного правительства. Однако премьер-министр откровенно признал: он и его коллеги опасаются, что армию возглавит столь популярная персона. Львов объяснил, что еще месяц назад народ принял бы Николая Николаевича в роли вождя нации, но после революции ситуация изменилась: теперь судьбу страны решал не фронт, а тыл. Временному правительству приходилось считаться с настроениями людей, которые в основном выступали против Романовых. Кроме того, политики боялись появления русского Бонапарта – популярного военного лидера с династическими связями, который мог бы бросить вызов власти Временного правительства и начать контрреволюцию. При поддержке Ставки правительство уже избавилось от всех Романовых в армии, но Николай Николаевич стал исключением. Алексеев в первую очередь стремился сохранить сплоченность войск и боевой дух, надеясь, что харизма великого князя вдохновит военных на подвиги[1189]. Однако под напором Львова и Гучкова генерал сдался и пообещал, что передаст Николаю Николаевичу письмо с рекомендациями Временного правительства[1190].

Выглядело это как насмешка судьбы. До Февральской революции Львов и Гучков сами пытались устроить заговор, чтобы свергнуть Николая II, а своими соучастниками хотели сделать Николая Николаевича и Алексеева. Теперь же, когда трон опустел, великий князь перестал быть полезен. Именно поэтому политики и старались не допустить, чтобы он приобрел в армии еще большее влияние, став Верховным главнокомандующим.

Николай Николаевич еще не добрался до Могилева, а Керенский, министр юстиции Временного правительства, уже объявил в Москве, что великий князь не будет назначен Верховным главнокомандующим. Керенский считал, что такой важный пост должен занимать «вождь революции», и в этой роли видел себя[1191]. Дядя Николая II не знал, что Петроградский совет уже приказал выдворить его из страны, но признался великому князю Андрею Владимировичу, приехавшему в Тифлис повидаться с ним, что ждет ареста в любой момент. Он посоветовал Андрею остаться в Кисловодске вместе с матерью и никуда не выезжать. Гарантировать безопасность родственников Николай Николаевич не мог, но по крайней мере в том районе обстановка была спокойнее[1192].

По словам Андрея Владимировича, Николаша отзывался о Николае II с презрением и покровительственно называл его «мальчиком». Хоть дядя и считал племянника приятным и добродушным человеком, он подмечал, что за Николаем постоянно тянулся неприятный след. Он также жестоко высмеивал наивную любовь государя к казачьей форме, в которой тот появлялся на торжественных мероприятиях. До Николая Николаевича доходили слухи, что казаки вовсе не считали Николая своим атаманом, как тот наивно полагал. Напротив, говорил великий князь, обсуждая царя, они нередко прибегали к нецензурной брани.

В Харькове Николай Николаевич встретился с генерал-адъютантом Гусейном Нахичеванским – одним из немногих офицеров, решительно выступивших против отречения Николая II. Вместе с Феликсом Юсуповым и его отцом, графом Феликсом Сумароковым-Эльстоном, он пытался отговорить великого князя от поездки в Могилев. Они верно рассудили, что город перешел под контроль Временного правительства, которое не даст великому князю занять высокий пост. Николай Николаевич посовещался с братом Петром, генералом Николаем Янушкевичем и своим окружением, после чего все же решил отправиться в Ставку[1193]. Вероятно, он уже понимал, что любые вооруженные попытки спасти монархию обречены на провал.

7 марта Временное правительство приняло постановление, согласно которому Николая и Александру следовало лишить свободы. При этом предполагалось, что генерал Алексеев все подготовит, после чего Николая перевезут в Царское Село. С этой целью Временное правительство направило в Могилев делегацию из четырех думских депутатов во главе с Бубликовым, которому поручили обеспечить безопасность бывшего императора[1194].

Петроградский совет не возражал. Возможно, члены Временного правительства начали беспокоиться о безопасности царской семьи, поскольку не могли не заметить ту лютую ненависть, которую испытывали к Николаю и Александре вспыльчивые, радикально настроенные солдаты и рабочие. Арест было решено произвести в Царском Селе, где стражи порядка смогли бы оградить Романовых от ярости толпы. Стоит отметить, что приказ об аресте не распространялся на детей бывшего царя, однако Николай и Александра даже не думали отправить их за границу, подальше от всяких напастей. Жизнь без детей была для царской четы просто немыслима. Вот только Николай с женой не знали, какая страшная опасность нависла над их семьей.

Перед тем как Бубликов отправился в Могилев арестовать бывшего царя, он запросил письменный приказ и получил его не от рядового члена Временного правительства, а от самого Родзянко. Это значит, что председатель Думы все еще обладал огромной властью и влиянием.

Вечером 6 марта Николай подготовил черновик своего последнего приказа – прощального обращения к армии. Это поставило Алексеева в неловкое положение. Николай больше не был Верховным главнокомандующим и не имел права издавать приказы. Однако Алексеев согласился включить послание бывшего государя в свою телеграмму и разослать ее по армейским частям.

Николай начал так: «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска» – и далее: «После отречения моего за себя и за сына моего от престола российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему». Бывший царь призвал солдат и офицеров «повиноваться Временному правительству, слушать своих начальников», а также продолжать войну до победного конца. Завершалось обращение словами: «Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте своих начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу»[1195].

Однако сразу после того, как Алексеев получил текст обращения Николая, поступил приказ от Гучкова, запрещавший печатать и распространять прощальные слова бывшего царя. Несмотря на то что в обращении Николай призывал поддерживать Временное правительство, военный министр не желал повышать престиж свергнутого императора[1196]. Алексеев подчинился, так как теперь его главной задачей было сохранить порядок в армии. В последние дни Ставку заваливали донесениями об арестах офицеров, самоуправстве солдат и нарушениях дисциплины. Два новых приказа Петроградского совета – Приказ № 1 и Приказ № 2 – дошли до армейских частей, подорвав субординацию между офицерами и солдатами. У солдат нововведения (создание солдатских комитетов и новый порядок обращения к офицерам) вызвали восторг, а вот офицеры-консерваторы встретили их с опаской. Привычный порядок в имперской армии и на флоте рушился. В таких условиях у Алексеева, который всеми силами пытался предотвратить дальнейший распад вооруженных сил, просто не оставалось иного выбора, кроме как сотрудничать с Временным правительством.

7 марта генерал-майор Владимир Кисляков, товарищ министра путей сообщений на театре военных действий, обратился к генералу Николаю Тихменеву. Еще 28 февраля Кисляков перешел на сторону восставших и за спиной Тихменева, начальника военных сообщений, поддерживал связь с Бубликовым и Николаем Некрасовым. Однако теперь он не мог понять, кто вызывает у него больше сочувствия: Временный комитет или свергнутый царь. Кисляков сообщил Тихменеву, что получил зашифрованную телеграмму то ли от Бубликова, то ли от Некрасова о том, что четыре комиссара во главе с Бубликовым направляются в Могилев, чтобы задержать царя и доставить его в Петроград. Также Кисляков признался, что ему запрещено разглашать эту информацию и что он получил приказ тайно подготовить поезд для перевозки арестованного царя.

Тихменев строго велел Кислякову немедленно явиться к Алексееву и доложить об этом. Позже Тихменев узнал, что, когда Кисляков заговорил, Алексеев перебил его, заявив, что знает, как надо поступить. Ранее начальник штаба Ставки сам просил Временное правительство предоставить охрану, чтобы сопроводить Николая в Царское Село, и ему сообщили, что для этого в Могилев отправят четырех комиссаров. Теперь он понял, что они едут в Ставку не защищать бывшего царя, а арестовывать его. Хотя Алексеев относился к Николаю с неприязнью, он никогда не думал, что того возьмут под стражу. Так или иначе генерал либо не нашел в себе сил рассказать Николаю ужасающую новость, либо побоялся его реакции и возможных протестов со стороны офицеров-монархистов. Поэтому Алексеев решил держать все в тайне. Он рассудил, что лучше сообщить Николаю о готовящемся аресте в последнюю минуту[1197].

Можно предположить, что Временное правительство запретило Алексееву устраивать торжественные проводы бывшего царя с участием офицеров, солдат и иностранных военных представителей. Возможно также, что генерал сам посчитал недальновидным собирать на платформе сотни офицеров, потому что не знал, как они отреагируют на новость об аресте царя. Несомненно, поступившее от Хэнбери-Уильямса предложение отправить с Николаем в Царское Село несколько военных из союзных стран поставило Алексеева в затруднительное положение, ведь он знал, что еще в Могилеве Николая заключат под стражу.

В итоге генерал решил провести церемонию прощания с государем в штабе дежурного генерала, где раньше находился окружной суд. К десяти утра всем офицерам Ставки приказали собраться в зале и привести с собой по одному выбранному лично командиром солдату – всего 25 рядовых[1198]. Затем Алексеев сообщил Хэнбери-Уильямсу, что представители союзных стран не приглашены на церемонию, но смогут позже попрощаться с Николаем лично, а сопровождать бывшего царя на поезде не понадобится[1199].

Утром 7 марта подполковник Пронин вошел в зал и сразу заметил, что портрет Николая в полный рост, раньше висевший на стене, сняли: теперь там зияла пустота[1200]. Алексеев стоял в центре зала, ожидая прибытия низложенного царя. Позади него выстроились великие князья – Александр Михайлович, Сергей Михайлович и Борис Владимирович. Атмосфера была напряженной. Ровно в одиннадцать в зал вошел Николай в черкеске и с шашкой через плечо – левая рука покоилась на эфесе, а правая была опущена и сильно дрожала. Бывший государь обменялся приветствиями с Алексеевым, а затем повернулся направо и «поздоровался с солдатами негромким голосом, как здоровался в комнатах».

Солдаты ответили громко и четко: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!»

Лицо Николая было бледным и слегка подергивалось, выдавая нервозность. Он помедлил мгновение, а затем быстро вышел в центр зала и начал говорить, громко и четко, но сбивчиво, делая нелогичные паузы: «Сегодня… я вижу вас… в последний раз… такова воля Божия и следствие моего решения». Это было то самое последнее обращение, которое Николай хотел разослать солдатам, но ему не позволили. Бывший царь говорил о своем решении отречься в пользу Михаила, который, однако, также «отрекся». Теперь, говорил бывший государь, судьба России в руках Временного правительства. Он поблагодарил собравшихся офицеров и солдат за верную службу ему и Родине. Затем Николай призвал их служить Временному правительству и продолжать борьбу с врагом.

В зале воцарилась мертвая тишина. Все взгляды были устремлены на бывшего царя. Многие плакали, утирая слезы.

Затем Николай начал обход собравшихся: с кем-то обменивался парой реплик, кому-то пожимал руки. Двое офицеров потеряли сознание и рухнули на пол. Внезапно в зале началась неразбериха – крики, рыдания. У Николая на глаза навернулись слезы. Он больше не мог сохранять самообладание и поспешил к выходу. Алексеев догнал его и сказал: «Ваше Императорское Величество! От лица офицеров Штаба Верховного Главнокомандующего разрешите поблагодарить Ваше Величество за все то доброе, что офицеры Штаба видели от Вас. Счастливого Вам пути, Ваше Императорское Величество, счастливой Вам жизни, Ваше Императорское Величество!» Трудно сказать, что именно имел в виду Алексеев, когда желал Николаю «счастливого пути и счастливой жизни», ведь он знал, что «Его Императорское Величество» скоро арестуют.

Бывший Верховный главнокомандующий обнял начальника штаба, трижды его поцеловал и быстро покинул зал[1201]. Несмотря на атмосферу, царившую на проводах бывшего царя, никто не попытался уговорить Николая изменить свое решение[1202].

Когда бывший царь вышел из зала, в коридоре и на лестнице было не протолкнуться – там собрались солдаты, которых не пригласили на церемонию. Николай обратился к ним:

– Приветствую, братья!

Солдаты хором ответили:

– Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!

– Прощайте, братья! – сказал Николай.

– Счастливого пути, Ваше Величество! – отозвались солдаты.

Наблюдая за этой сценой, один из офицеров прошептал полковнику Сергеевскому: «Неужели у нас действительно революция?»

Однако прямо за углом, куда свернула машина Николая, виднелась городская дума с красными знаменами на фасаде – верными спутниками русской революции[1203].

Николай вернулся в дом губернатора попрощаться с представителями союзных стран. Обычно невозмутимый Джон Хэнбери-Уильямс, глава британской военной миссии, не мог сдержать слез. Глава сербской военной миссии Бранислав Лонткевич был настолько взбудоражен, что даже не смог опуститься на колени и поцеловать руку императора – лишь пробормотал, что России без царя не бывать[1204]. Позже Николай записал в дневнике: «Сердце у меня чуть не разорвалось!»[1205]

После прощаний бывший царь приказал водителю отвезти его на вокзал к матери, которая все еще жила в вагоне императорского поезда. Там он и провел свои последние часы в Могилеве. Николай, Мария Федоровна и ее свита вместе позавтракали. Затем мать и сын проговорили до 16:30. После этого Николай попрощался с Сандро, Сергеем и Борисом[1206].

В 15:00 поезд Бубликова прибыл в Могилев. Хотя Николай находился на вокзале в императорском поезде матери, Бубликов и думские комиссары сразу же направились в штаб Алексеева, где попросили начальника штаба Ставки вручить бывшему царю ордер Временного правительства на арест. Бубликов утверждал, что лучше, если Николай получит ордер от человека, с которым у него были близкие отношения. Позже он признался, что, хотя сам вызвался поехать в Могилев, встречаться с опальным государем не хотел[1207]. Арест бывшего императора – непростое задание, и в последний момент у Бубликова не выдержали нервы. Потому он и переложил свою ношу на плечи Алексеева[1208].

Отдав генералу ордер на арест, Бубликов со спутниками вернулся на вокзал. Императорский поезд «А» стоял с правой стороны платформы, а напротив – поезд Марии Федоровны. Доктор Сергей Федоров и еще кто-то из свиты подошли к Бубликову и предложили ему выпить чаю с Николаем. Комиссар отказался. Во время этого короткого разговора Бубликов заметил, что личный врач Николая срезал со своего пальто императорский вензель[1209].

Бубликов приказал сцепить императорский поезд со своим. Затем он назвал тех членов свиты Николая, которые могут его сопровождать. Флаг-капитана Константина Нилова[1210] Бубликов исключил из списка, поскольку не хотел, чтобы рядом с бывшим царем оставался кто-то способный давать опасные военные советы[1211].

Князь Василий Долгоруков пригласил делегатов Думы на ужин в вагон-столовую, но те отказались. Они не хотели быть гостями будущего пленника. Их грубый отказ удивил Николая. Раньше никто не отвергал его приглашения на ужин. Бывший государь еще не осознал, что оказался в большой опасности, так как полагал, что комиссары приехали его защищать[1212].

Бубликов наблюдал, как Николай прощается с матерью – их силуэты были видны в окне поезда, – а потом выходит из вагона. Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нее, а потом спустился на перрон. Николай салютовал собравшимся на платформе (их было около 30 человек) и быстрым, бодрым шагом направился в свой поезд. Позже Бубликов вспоминал: «На лице у него совершенно не отражались трагические события, которые им переживались. По-видимому, все окружающие были больше взволнованы, чем он»[1213].

Алексеев вошел в императорский поезд вслед за Николаем. Именно тогда начальник штаба показал ему ордер на арест от Временного правительства. Прошло несколько минут. Генерал вышел из вагона и отдал документ Бубликову.

Мы не знаем, как Николай отреагировал на этот приказ и что чувствовал Алексеев, вручая ему ордер. Согласно одному свидетельству, когда бывшему царю зачитали документ, он побледнел и отвернулся от генерала[1214]. Однако в вагоне в тот момент находились только Николай и Алексеев – никаких очевидцев не было. Несомненно, начальнику штаба было мучительно сообщать об аресте бывшему Верховному главнокомандующему. Родзянко, Гучков, Керенский, Бубликов – ни у кого из них не хватило смелости это сделать. Все эти люди, вырывшие могилу российской монархии, струсили, когда дело дошло до ареста ненавистного самодержца. Возможно ли, что Алексеев согласился зачитать Николаю приказ об аресте, потому что считал это задание неизбежным последствием своих собственных решений? Или же генерал сделал это, чтобы избавить бывшего государя от унижения быть арестованным врагом – Бубликовым? Этого мы не знаем.

Что же до Николая, то он записал в дневнике: «Тяжело, больно и тоскливо»[1215]. Наверно, когда он отрекся, то думал, что проведет остаток жизни в изгнании вместе с родными. Отказался бы он от престола добровольно, если бы знал, что его арестуют? Стал бы биться за трон до последнего? А если бы Алексеев знал, что государя арестуют, стал бы он склонять Николая к отречению? Ответов на эти вопросы у нас тоже нет.

Бубликов приказал составам трогаться. В 16:45 паровоз издал протяжный свист, и поезд медленно поехал прочь. Бывший государь – теперь уже арестант – стоял перед большим окном своего вагона и молчал. Одетый в простую гимнастерку защитного цвета, Николай улыбался и махал рукой[1216]. Даже в тот момент он продолжал исполнять ритуалы, к которым привык в бытность самодержцем: они стали его второй натурой.

Когда поезд отошел от платформы, Алексеев снял фуражку, низко поклонился, а затем замер в воинском приветствии. Должно быть, в тот момент его посетило множество мыслей и сожалений. Этот прощальный жест генерал адресовал не только Николаю, но и умирающей монархии. Возможно, то была попытка повиниться за участие в низложении императора и крушении всей монархической системы – поступка, который Алексеев так и не смог себе простить.

Мария Федоровна со слезами на глазах наблюдала, как уезжает поезд сына. Едва состав скрылся из виду, вдовствующая императрица приказала отправляться обратно в Киев. В тот день она видела Николая в последний раз[1217].

8 марта, на следующий день после приказа Временного правительства арестовать свергнутого царя и его супругу, генерал Корнилов в сопровождении коменданта гарнизона Царского Села полковника Евгения Кобылинского, нового дворцового коменданта капитана Павла Коцебу и нескольких офицеров прибыл, чтобы объявить Александре о заключении под домашний арест. Почему этим занялись военные, а не чиновники министерства внутренних дел во главе с Львовым, неизвестно, но, возможно, князю просто не хватило смелости взяться за такое неприятное и сложное дело.

Бывшая императрица встретила Корнилова, одетая в форму Красного Креста. Пожать руку человеку, который пришел ее арестовывать, супруга Николая отказалась.

Тем временем Корнилов вызвал к себе командира и офицеров Сводного полка Его Величества и объявил, что их служба во дворце окончена и их заменят войсками гарнизона Царского Села, а дворцовым комендантом станет капитан Коцебу. Затем Корнилов собрал слуг и сообщил, что они могут уйти, а если решат продолжить свою работу, то должны будут подчиняться новому коменданту. Также он рассказал всем присутствующим об ограничениях. Телефонами (кроме аппарата в комнате дежурного офицера) пользоваться запрещалось. Все наружные двери заперли и опечатали. Исключением стала дверь на кухню, но за ней устанавливалось наблюдение. Главным входом могли пользоваться только официальные посетители. Всю входящую корреспонденцию проверял дворцовый комендант, он же читал и запечатывал письма, подлежащие отправке. Граф Бенкендорф, несколько фрейлин, врачи и педагоги решили остаться во дворце, хотя тот стал похож на тюрьму[1218].

Затем генерал Корнилов попросил разрешения переговорить с Александрой наедине. Он заверил ее, что арест – всего лишь мера предосторожности для защиты царской семьи, что Николай тоже арестован и уже завтра вернется в Царское Село. Генерал также пообещал, что, как только дети поправятся, Временное правительство отправит всю семью в Мурманск, а оттуда на британском лайнере Романовы смогут добраться до Англии. Прощаясь с Корниловым, Александра сердечно сжимала обе его руки[1219].

В два часа дня в Царское Село прибыла рота гвардейцев Первого гарнизонного полка, чтобы сменить Сводный пехотный полк Его Величества. К трем часам рота Сводного полка, которая всегда охраняла дворец императора, выстроилась перед парадным входом, но не захотела передавать знамя другим военным. Офицеры и солдаты отказались покидать дворец и твердо решили приветствовать бывшего царя, когда тот вернется. Но Александра убедила их разойтись, чтобы не повторить судьбу швейцарской гвардии во время Французской революции – отряда, который перебили на мраморной лестнице дворца Тюильри. Полк был распущен[1220].

Когда Корнилов ушел, Александра попросила учителя Алексея Пьера Жильяра сообщить мальчику о том, что его отец отрекся от престола. Дочерям она решила рассказать обо всем сама. У Татьяны и Анастасии до сих пор сильно болели уши. Татьяна почти ничего не слышала, поэтому сестры писали ей записки. Мы не знаем, как дочери Николая отреагировали на новости, но вполне вероятно, что они приняли их со смирением, сочтя проявлением Божьей воли.

Жильяр сообщил Алексею об отречении Николая и отказе Михаила взойти на престол. Алексей спросил: «Но кто же тогда будет царем?» Наставник ответил: «Не знаю, скорее всего, никто…» Позже педагог писал в мемуарах: «Ни слова о себе, ни единого намека на свои права наследника престола. Он был очень возбужден, щеки его пылали». Алексей удивился: «Но если не будет царя, то кто же будет править Россией?»[1221] Двенадцатилетний цесаревич, законный наследник престола, вырос с мыслью, что однажды станет императором, и потому задал вполне уместный вопрос: что же станет с государством без государя?

9 марта Николай прибыл в Царское Село. Бубликов высадил его на станции у императорского павильона и передал под охрану[1222]. Конвой, состоявший из военных, направленных Петроградским советом, довез бывшего царя до дворца. Сопровождал Николая только князь Долгоруков, сын Бенкендорфа. У запертых ворот разыгралась унизительная сцена. Вышедший из дворца дежурный офицер крикнул часовому: «Кто там?» Часовой рявкнул в ответ: «Николай Романов». «Открыть ворота бывшему царю!» – приказал офицер. Только тогда Николая и сопровождающих пустили внутрь[1223].

Николай зашел во дворец. В передней собралось много людей. Бывший государь поздоровался с Павлом Бенкендорфом и Петром Апраксиным, пожал им руки, а потом молча прошел в покои супруги[1224]. Там Николай и Александра, оставшись наедине, бросились друг другу в объятия. Со слезами на глазах бывшая императрица уверяла его, что как супруг и отец ее детей он ей гораздо дороже, чем как царь, престол которого она пыталась защищать всю свою жизнь. Наконец Николай не выдержал. Он уткнулся лицом в грудь жены и разрыдался, как ребенок[1225].

Николай Николаевич должен был прибыть в Могилев 10 марта. Алексеев пригласил Львова и Гучкова приехать в Ставку, чтобы обсудить с великим князем «деликатный вопрос» о его назначении Верховным главнокомандующим. Однако председатель правительства и военный министр отказались от поездки и предпочли «вести переговоры» с великим князем по телеграфу[1226]. 7 марта Алексеев написал Львову и Гучкову, что назначение Николая Николаевича Верховным главнокомандующим встретили с восторгом повсюду, в том числе на Балтийском и Черноморском флоте. Именно поэтому генерал посоветовал поддержать великого князя, который мог бы восстановить единство в армии и повысить престиж Временного правительства[1227]. Однако, как мы помним, именно популярность Николая Николаевича пугала политиков.

Львов направил в Ставку письмо для Николая Николаевича, в котором требовал от великого князя добровольно отказаться от поста Верховного главнокомандующего. В качестве аргумента он указал нежелание народа видеть членов семьи Романовых на высоких должностях. Письмо Николаю Николаевичу должен был передать Алексеев[1228]. На генерала снова возложили обязанность сместить с высокого поста члена царской династии. И снова Алексеев не стал возражать.

Когда 10 марта Николай Николаевич прибыл в Могилев, его встретили с восторгом. Он издал семь приказов, но ни один из них не был передан армии, так как Алексеев их придержал.

11 марта Николай Николаевич получил письмо Львова и согласился оставить пост Верховного главнокомандующего «ради блага Родины». На его место назначили Алексеева, а временным начальником штаба сделали Клембовского. Затем великий князь подал Львову прошение об отставке и заверил, что «сегодня примет присягу на верность отечеству и новому государственному строю»[1229]. Великий князь попросил, чтобы Временное правительство позволило его семье выехать в Крым и остаться там жить, а Алексеев рекомендовал, чтобы князя и его родных сопровождал комиссар или член Государственной думы. Генерал настаивал, чтобы Львов и Гучков как можно скорее организовали отъезд бывшего Верховного главнокомандующего из Ставки[1230].

Перед отставкой Николай Николаевич успел принять одно решение – отстранить от должности командующего Западным фронтом генерала Эверта и вместо него назначить генерала Гурко. Эверту, который до последнего поддерживал Николая II и не желал признавать гибель монархии, не было места в постреволюционной России, где всем заправляло Временное правительство.

Когда Николай II, уехавший из Царского Села 22 февраля, наконец вернулся к жене и детям, он перестал быть царем, а Алексей – цесаревичем. Теперь Романовы стали узниками Временного правительства и Петроградского совета.

Великий князь Михаил вернулся к себе в Гатчину вести тихую семейную жизнь со своей супругой, но находился под пристальным наблюдением властей.

Николай Николаевич, самый влиятельный представитель дома Романовых, подал в отставку и 13 марта покинул Могилев.

На этом правление династии Романовых в России завершилось.