3 марта после полуночи в Ставке было тревожно. Николай Базили, великий князь Сергей Михайлович и еще несколько офицеров собрались в комнате дежурного, расположенной прямо под кабинетом генерал-адъютанта Михаила Алексеева, рядом с телеграфной, где стоял аппарат Юза. В ожидании новостей военные беспрерывно курили. Время от времени заглядывал генерал Александр Лукомский, чтобы проверить, не произошло ли что-нибудь[1008]. В 01:30 напряжение достигло предела – пришла та самая телеграмма от начальника штаба Северного фронта Юрия Данилова[1009].

Взгляды всех присутствующих впились в бумажную ленту, медленно вылезающую из аппарата. Базили с изумлением прочитал самое важное: «Государь император изволил затем подписать акт отречения от престола с передачей такового великому князю Михаилу Александровичу». Хотя сначала юрист не понял, что именно читает, скоро пришло осознание, что из его проекта манифеста все упоминания регентства испарились, а Алексея заменили Михаилом. В конце манифеста офицеры заметили новый абзац о «ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу». По словам Базили, если бы речь шла о малолетнем царевиче Алексее, этот пассаж был бы бесполезным, поскольку несовершеннолетний не может дать присягу[1010].

Телеграф перестал печатать. От потрясения офицеры едва стояли на ногах. Великий князь Сергей Михайлович закричал: «Почему Михаил? Это какая-то шутка!» Он осел на диван, восклицая: «Это конец!» Все в маленькой заполненной сигаретным дымом комнатке были в недоумении. Было ли такое наследование законным? Мог ли Михаил, предпочитавший оставаться в тени, завоевать народное уважение? Окажись на встрече с представителями Думы не Рузский, а Алексеев, смог бы он отговорить Николая от странной затеи с двойным отречением?[1011]

Алексеев ничего не сказал, хотя Базили заметил, как тот потрясен. В два часа ночи начальник штаба Ставки отправил подписанный Николаем текст манифеста Михаилу Родзянко[1012]. Примерно через час он телеграфировал Николаю Николаевичу и сообщил, что того назначили Верховным главнокомандующим, а также попросил разрешения самому исполнять эти обязанности, пока Николай Николаевич не прибудет в Ставку. Хотя Алексеев приложил к обращению телеграмму Данилова с новостями о двойном отречении царя, в своем ответе Николай Николаевич только согласился с предложением собеседника, а шокирующий поворот событий комментировать не стал[1013].

Проинформировав Николая Николаевича и рассудив, что Рузский знает, что нужно делать, Алексеев начал сообщать о последних событиях остальным членам верховного командования. Он телеграфировал генералам Эверту, Брусилову, Сахарову, а также адмиралу Русину (Николаю Николаевичу начальник штаба больше не писал), процитировав царский манифест об отречении от престола, и приказал им передать по телеграфу текст во все армии и начальникам всех военных округов, а также распечатать его и распространить по всем войсковым частям[1014].

Теперь главной задачей Алексеева было обеспечить новому царю лояльность военных. Он срочно написал князю Львову, председателю Совета министров, попросив его как можно скорее опубликовать манифест Николая, чтобы армия и флот могли присягнуть Михаилу[1015]. Потом он еще раз телеграфировал Львову и только что назначенному министру иностранных дел Павлу Милюкову, призывая их оповестить глав союзных государств об отречении императора[1016]. Вопрос о законности и уместности всего происходящего оставался открытым, но теперь волноваться об этом предстояло Думе.

Как только Александр Гучков и Василий Шульгин вышли из императорского поезда, они отправили зашифрованную телеграмму во Временный комитет. Однако их послание достигло Таврического дворца только к трем часам ночи[1017]. Часом ранее Алексеев уже переслал Родзянко текст манифеста об отречении Николая от престола, хотя мы не знаем, получил ли его адресат и когда это произошло. Вполне вероятно, что обитатели Таврического дворца узнали обо всем раньше, когда Родзянко позвонил Бубликов, ответственный за каналы министерства путей сообщения, по которым и отправили самую первую телеграмму о смене власти[1018]. Члены Думы наверняка недоуменно чесали в затылках, узнав от Гучкова и Шульгина, что Николай уступил престол Михаилу. Бубликов позвонил Гучкову и попытался вызнать у него содержание манифеста и подробности связанных с ним событий. Когда разговор закончился, Бубликов вышел из кабинета и заявил всем, кто ждал у двери: «Поздравляю вас… Николай отрекся. Но только помните, пока акт не получен, это тайна. Ни гу-гу»[1019]. Но поскольку Гучков отправил текст манифеста по военной линии, а не по открытому каналу министерства путей сообщения, условия отречения Николая стали сюрпризом для всех.

Двойное отречение Николая погрузило Временный комитет и Временное правительство в пучину юридических и политических проблем. Чтобы манифест императора возымел силу, документ должен был одобрить Сенат, подписать министр юстиции, и только после этого его можно было представить народу. Поскольку Николай назначил Львова председателем Совета министров, князю предстояло заполучить оригинал документа, подтвердить, что манифест подлинный, поставить на него министерскую печать, отправить в Сенат, а потом опубликовать[1020]. Акт отречения Николая был адресован начальнику штаба и отправлен в Ставку, будто обычная телеграмма. Скорее всего, предполагалось, что в Ставке, где был составлен проект манифеста, сделают чистовой документ, озаглавив его «Высочайший манифест» – как Октябрьский манифест 1905 г. Потом премьер-министр Временного правительства Львов или министр юстиции Керенский заверят документ и отправят его в Сенат, где манифест с подписью Николая признают официальным. Но в Ставке документ переписывать набело не стали, поскольку и Алексеев, и Базили, и великий князь Сергей Михайлович прекрасно понимали, что двойное отречение от престола противоречит закону. Так что теперь выпутываться из непростого положения предстояло политикам[1021].

Однако ни Временный комитет, ни Временное правительство, оказавшиеся в эпицентре революционного вихря, не имели возможности выполнить все этапы этой юридической процедуры. Тем не менее, чтобы объявить народу об отречении царя, политикам требовался подлинник манифеста, пусть тот, несмотря на подпись Николая и заверяющую подпись Фредерикса, и не походил на официальный, имеющий юридическую силу документ. В лучшем случае то, что было написано, выражало намерение царя, которое потом следовало оформить юридически[1022]. Но беспрецедентная ситуация требовала отчаянных мер. Думские лидеры решили считать документ официальным манифестом и даже назвали его «актом», хотя ни тем, ни другим он не был[1023]. В Ставке тем временем с нетерпением ждали, когда армия сможет присягнуть новому государю (неважно, законному или нет), поэтому высшее командование делало вид, что «манифест» имеет юридическую силу.

Коварная попытка объявить документ, подписанный Николаем, официальным манифестом или даже актом об отречении привела к серьезным проблемам. Экземпляров было два, но они отличались друг от друга. Один Николай подписал карандашом, а второй – чернилами. Кроме того, не совпадало точное время составления документов. Эти несостыковки породили множество вопросов среди современных историков, побудили провести судебную экспертизу обоих экземпляров и привели к появлению теорий заговора о том, что манифест – подделка[1024].

Что еще важнее, время подписания документа указали неправильно. В три часа дня Николай собирался передать трон Алексею, но в итоге в одиннадцать вечера отрекся дважды – не только за себя, но и за сына – и передал трон Михаилу. Эти расхождения вызвали ряд сложных юридических вопросов. Считалось ли, что царь утратил свои властные полномочия, как только отрекся от престола? Если да, означило ли это, что в три часа дня Алексей автоматически стал императором? Или же Николай утратил власть, только когда подписал документ? В таком случае он пробыл царем до одиннадцати вечера. Если же не обращать внимания на уловку с точным временем и предположить, что Николай с самого начала собирался передать власть Михаилу, то стал ли тот императором Михаилом II, сам того не подозревая, пусть такой ход событий и нарушал закон о престолонаследии? После публикации «манифеста об отречении» передача власти Михаилу стала бы свершившимся фактом, который было бы трудно изменить. Следовало ли Временному комитету и Временному правительству убедить великого князя взойти на престол? Но в таком случае Временное правительство получило бы благословение от императора, взошедшего на трон незаконно. А может, стоило убедить Михаила отказаться от престола? Тогда следовало остановить публикацию «манифеста» Николая об отречении. Все эти вопросы были крайне серьезными, а ответы на них найти требовалось быстро – в течение нескольких часов.

В какой-то момент кто-то из Думы (скорее всего, Родзянко) позвонил Юрию Ломоносову и убедил его найти и поскорее отправить в Таврический дворец текст манифеста об отречении. Профессору сказали, что документ нужно срочно опубликовать, поскольку работники типографий бастуют, а ресурсы правительства ограничены. Ломоносов предложил напечатать «манифест» в министерстве путей сообщения, поскольку тогда задачу получится выполнить быстро и секретность будет соблюдена. Звонивший попросил срочно выслать экземпляр в Думу и начать готовить текст к печати, а затем еще раз напомнил, что нужно торопиться[1025].

К трем часам ночи 3 марта Родзянко и Львов покинули Таврический дворец, чтобы забрать копию «манифеста об отречении» из здания Генерального штаба, а потом отправились в резиденцию военного министра поговорить с Рузским и Алексеевым по аппарату Юза. Вернулись политики почти через шесть часов, но в их отсутствие между членами Комитета Думы и Временного правительства разразился жаркий спор[1026]. Начались стремительные политические перестановки.

Группировка, которая замышляла добиться отречения и в результате достигла своей цели (в противовес той, которая поддерживала умеренные конституционные реформы в духе Родзянко), состояла из двух лагерей, по-разному относившихся к роли монархии. В первый лагерь входил Павел Милюков, считавший, что легитимность Временного правительства должен подтвердить монарх, законно занимающий престол, а не Дума. Второй лагерь, члены которого заявляли, что представляют интересы восставшего народа, возглавлял Александр Керенский при поддержке коллег-масонов Николая Некрасова, Михаила Терещенко и Александра Коновалова. Они выступали за создание республики и хотели вообще избавиться от монархии, но до поры до времени (пока Временный комитет склонял Николая II к отречению) поддерживали общий план и Милюкова. Теперь же, когда встал вопрос законности двойного отречения, они вышли из коалиции и заявили о своих истинных намерениях.

Республиканцам-керенцам решение Николая дало прекрасную возможность всадить нож в спину монархии. Если бы Керенскому удалось убедить Михаила отказаться от престола, политик укрепил бы свой авторитет и стал главным связующим звеном между Временным правительством (где он был министром юстиции) и Петроградским советом (где занимал пост вице-председателя). Керенский заявлял, что представляет интересы восставших масс, а во Временном правительстве выступает в роли «заложника демократии»[1027].

Иронично, но именно Милюков, заклятый враг Николая, теперь был единственным, кто сражался за сохранение монархии. Он считал, что Временное правительство должно работать с благословения нового царя, который после изменения режима станет фигурой номинальной. Милюков понимал, что укрепить новый порядок может только привычный для народа символ власти, то есть монархия. «Одно Временное правительство, без опоры на этот символ, просто не доживет до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений»[1028], – писал политик. Он знал, что поддержать Временное правительство должны не только революционно настроенные жители Петрограда, но и большинство русских людей, пока относившихся к столичной революции нейтрально. Милюков осознавал, что политическая власть – явление не только юридическое или институциональное и что для народного сознания огромное значение имели церемонии, ритуалы, культура и история[1029]. Поэтому он предложил Временному правительству переместиться из Петрограда в Москву, где, по его мнению, ситуация была более стабильной.

Проблема была в том, что если двойное отречение не имело правовой силы, то великий князь не мог унаследовать престол от Николая, а значит, и утвердить Временное правительство. Но для Милюкова политическая целесообразность была важнее юридических тонкостей. Хотя среди думских лидеров он оказался в меньшинстве, его поддержали офицеры, подавшие во Временное правительство петицию с призывом не устанавливать никакую форму правления, пока ее не одобрит Учредительное собрание[1030].

Милюков даже угрожал подать в отставку, если Михаил откажется от престола. Остальные члены Временного правительства и Временного комитета смогли отговорить коллегу, пообещав, что у него будет шанс поделиться своими соображениями с князем позже, при личной встрече[1031]. В итоге обсуждение зашло в тупик и политики условились оставить решение за Михаилом.

3 марта в 05:55, после совместного заседания Временного комитета и Временного правительства, Керенский позвонил великому князю Михаилу и предупредил, что сейчас Временный комитет Думы в полном составе и члены Временного правительства придут к нему в квартиру для переговоров[1032]. То, что с братом Николая связывался Керенский, а не Милюков, показывало, как сильно вырос авторитет эсера среди коллег.

Ко всеобщему удивлению, за последние несколько часов те, кто хотел покончить с монархией, обрели неожиданного союзника в лице Родзянко. Еще в начале вечера он всеми силами старался сохранить в стране монархический строй, а услышав новости о двойном отречении, даже позвонил адвокату Иванову и попросил его уговорить Михаила принять власть[1033]. Однако события прошлых дней сильно повлияли на его взгляды. Беседа с великим князем вечером 27 февраля разочаровала политика. Теперь он считал, что у Михаила нет силы воли и харизмы, необходимых лидеру. Яростное возмущение мятежников речью Милюкова о сохранении монархии испугало Родзянко. Когда он ушел из Таврического дворца в Генеральный штаб, чтобы получить текст «манифеста об отречении», то уже сменил точку зрения. Теперь председателю Думы казалось, «что Великий Князь процарствовал бы всего несколько часов, и немедленно произошло бы огромное кровопролитие в стенах столицы, которое бы положило начало общегражданской войне»[1034]. Не обошлось и без политического расчета. Чтобы сделать Думу и Временный комитет законными институтами послереволюционной России и снизить влияние своего оппонента – Милюкова, – Родзянко решил встать на сторону Керенского, заключив своеобразную сделку с дьяволом[1035].

Разница между монархией с ответственным министерством и республикой огромна. Хотя в обоих случаях председатель Думы может назначать правительство, в первом по-прежнему есть царь, который обладает некоторой властью, согласно «Основным законам». Но без царя председатель Думы получил бы неограниченную власть. Именно он, а не царь стал бы воплощением политической воли государства и народа. Неудивительно, что Родзянко поспешил ухватиться за такую возможность.

Как мы помним, в три часа ночи Родзянко и Львов вышли из Таврического дворца, чтобы забрать текст «манифеста» об отречении Николая из здания Генерального штаба, куда пришла телеграмма. В пять утра они отправились к военному министру, чтобы по аппарату Юза поговорить с Рузским. Что же они делали после того, как забрали документ, но до встречи с министром? Согласно историку Семиону Ляндресу, коллеги отправились вздремнуть: Львов – в квартиру давнего знакомого Дмитрия Щепкина, а Родзянко – к старому другу М. Вонлярлярскому[1036]. А вот Андрей Николаев утверждает, что Родзянко, Львов и Керенский встретились в квартире, где остановился Львов (предположительно, у Щепкина), и там договорились убедить Михаила отказаться от престола[1037]. Возможно, именно там и образовался нечестивый союз этих трех политиков.

В четыре часа утра Родзянко телеграфировал Алексееву и командующим всех четырех фронтов о том, что Временный комитет назначил Временное правительство, и перечислил имена министров[1038]. У сообщения было две цели. Во-первых, Родзянко подчеркивал, что Временное правительство выбрал не император, а Временный комитет. Таким образом, законность исходила не от царя, а от Думы. Во-вторых, Родзянко ставил высшее командование перед тем фактом, что Временное правительство учреждено. Этот шаг был необходим, чтобы перейти к следующему этапу – не дать Михаилу взойти на престол. Предположительно, Родзянко отправил телеграмму уже после того, как сговорился с Львовым и Керенским.

Сразу после этого он решил связаться с Рузским. Беседа началась в пять утра и продлилась до шести[1039]. Родзянко, только что решивший убедить Михаила отказаться от престола, не хотел, чтобы «манифест» Николая об отречении распространили. Он боялся, что в таком случае народ, в особенности солдаты на фронте, начнет праздновать избавление от старого царя и радостно приветствовать нового – Михаила II. Чтобы этого не случилось, Родзянко задумал уговорить Рузского придержать документ об отречении Николая.

Стоя вместе с Львовым рядом с аппаратом Юза, политик отправил генералу просьбу: «Чрезвычайно важно, чтобы манифест об отречении и передаче власти великому князю Михаилу Александровичу не был бы опубликован до тех пор, пока я не сообщу вам об этом. Дело в том, что с великим трудом удалось удержать в более или менее приличных рамках революционное движение, но положение еще не пришло в себя, и весьма возможна гражданская война». Родзянко продолжил: «С регентством великого князя и воцарением наследника цесаревича помирились бы, может быть, но воцарение его как императора абсолютно неприемлемо». Далее председатель Думы попросил Рузского принять необходимые меры, чтобы отсрочить публикацию «манифеста» об отречении Николая.

Генерал пообещал сделать все возможное, но предупредил, что не может гарантировать успех этой затеи, поскольку прошло слишком много времени. Потом он поинтересовался, почему Гучков и Шульгин не рассказали высшему командованию о реальном положении дел в столице. На это Родзянко заявил, что делегатов не стоит винить. Очередной солдатский бунт «неожиданно» разразился уже после их отъезда, причем сильнее, чем прежде. Зачинщиками, по его словам, выступали уже не солдаты, а простые неграмотные мужики, которые решили воспользоваться шансом и «все свои мужицкие требования заявить». В толпе раздавались крики: «Земли и воли!», «Долой династию!», «Долой Романовых!», «Долой офицеров!». Многих офицеров убили, к солдатам присоединились рабочие, и анархия достигла апогея.

Родзянко продолжил объяснять, как пытался остановить распространение анархии: «В результате долгих переговоров с депутатами от рабочих удалось прийти только к ночи сегодня к некоторому соглашению, которое заключалось в том, чтобы было созвано через некоторое время Учредительное Собрание для того, чтобы народ мог высказать свой взгляд на форму правления, и только тогда Петроград вздохнул свободно, и ночь прошла сравнительно спокойно. […] Провозглашение императором великого князя Михаила Александровича подольет масла в огонь, и начнется беспощадное истребление всего, что можно истребить. Мы потеряем и упустим из рук всякую власть, и усмирить народное волнение будет некому».

Родзянко успокоил генерала, что «при предложенной форме возвращение династии не исключено, и желательно, чтобы, примерно до окончания войны, продолжал действовать Верховный Совет и ныне действующее с нами Временное Правительство». Политик заверил, что так получится восстановить мир и добиться решительной победы в войне, «так как, несомненно, произойдет подъем патриотического чувства, все заработает в усиленном темпе, и победа, повторяю, может быть обеспечена».

В беседе Родзянко упомянул некий Верховный совет, о котором раньше не говорил. Это стало первым намеком на то, что теперь главными органами государственного управления станут тот самый Верховный совет и Временное правительство, а монархия прекратила свое существование – по крайней мере до созыва после войны Учредительного собрания.

Однако Рузский, судя по всему, не уловил подтекст. Генерал лишь повторил, что постарается остановить публикацию «манифеста об отречении», но сделать это будет сложно, поскольку цель распространения документа была и в том, чтобы поддержать дисциплину в армии. Рузский сказал, что Николай уже уехал в Могилев, а все дальнейшие обсуждения нужно по закону перенести в Ставку начальника штаба, который заведовал переговорами во время отсутствия Верховного главнокомандующего. Если планы относительно отречения изменились, их придется обсудить со Ставкой после того, как Николай прибудет туда.

Затем генерал сообщил, что войска на Северном фронте пока присягу давать не будут, а также пообещал держать Родзянко в курсе относительно того, приведут ли военных к присяге в штабе и регионах Северного фронта. Здесь возникает интересный вопрос. Почему Рузский отложил исполнение приказа Алексеева о том, что всем командующим необходимо распространить информацию об отречении Николая и привести войска к присяге новому государю, Михаилу II? Поддерживал ли генерал контакт с кем-то, кто убедил его этого не делать, или принял решение сам? Если сам, то каковы были его мотивы? У нас нет однозначных ответов на эти вопросы. Возможно, Рузский уже пришел к выводу, что воцарение Михаила – вариант неподходящий, а кроме того, спорный с точки зрения закона о престолонаследии.

Чуть позже Рузский поинтересовался у Львова, который находился рядом с Родзянко, не хочет ли тот дополнить слова коллеги. Но вместо него ответил Родзянко: «Николай Владимирович, все сказано, князь Львов ничего добавить не может». Уступил ли Львов первую скрипку Родзянко по собственному желанию? Или Родзянко просто боялся, что князь расскажет генералу о плане уговорить Михаила отказаться от власти? Может, председатель Думы просто хотел показать, что обладает бóльшим авторитетом, чем председатель Временного правительства? Был ли вообще Львов рядом с Родзянко в тот момент? Ответов на эти вопросы у нас тоже нет.

Родзянко попытался закончить разговор, но Рузский был слишком взволнован, поэтому задал еще один вопрос:

«Михаил Владимирович. Скажите, для верности, так ли я вас понял? Значит, пока все остается по-старому, как бы манифеста не было, а равно и о поручении князю Львову сформировать министерство. Что касается назначения великого князя Николая Николаевича главнокомандующим повелением Его Величества, отданным вчера отдельными указами государем императором, то об этом желал бы знать также ваше мнение; об этих указах сообщено было вчера очень широко, по просьбе депутатов, даже в Москву и, конечно, на Кавказ»[1040].

Скорее всего, генерал полагал, что сомнения Родзянко связаны с порядком передачи власти Михаилу и политик хочет вернуться к первоначальному плану: царем сделать Алексея, а Михаила – регентом. Рузский даже не догадывался, что вопрос был не в том, кто станет следующим царем, а в том, продолжит ли монархия свое существование.

Родзянко растерялся, а потому ответил уклончиво:

«Сегодня нами сформировано правительство с князем Львовым во главе, о чем всем командующим фронтами посланы телеграммы. Все остается в таком виде: Верховный Совет, ответственное министерство и действия законодательных палат до разрешения вопроса о конституции Учредительным Собранием».

Рузский настаивал: «Скажите, кто во главе Верховного Совета». На что Родзянко заявил: «Я ошибся: не Верховный Совет, а Временный Комитет Государственной Думы под моим председательством»[1041]. Тем не менее за время разговора он дважды упомянул некий «Верховный Совет». Возможно, он намеревался превратить Временный комитет в орган, руководящий Временным правительством.

Правильно ли Родзянко оценил ситуацию в Петрограде, подчеркнув, что воцарение Михаила повлечет за собой анархию и гражданскую войну? Нельзя отрицать, что после речи Милюкова прошло множество незаконных обысков, арестов и задержаний офицеров солдатами. Как мы помним, самому Милюкову пришлось взять свои слова обратно и заверить всех, что он лишь выражал личное мнение[1042].

Полковник Генерального штаба Лев Туган-Барановский отвечал за коммуникацию с мятежными солдатами и хотел вступить в Военную комиссию Временного комитета. По его свидетельству, 2 марта солдаты были настроены радикально, а в Таврическом дворце внезапно появились плакаты с надписью «Долой Романовых». По словам полковника, «назревал кризис; кровопролитие начало казаться неотвратимым». Антимонархические настроения были настолько сильны, что Туган-Барановский вместе с другими офицерами предложил Савичу, Милюкову и Шингареву забыть о спасении монархии[1043]. Пусть россказни Родзянко о лютом солдатском восстании и были преувеличением, призывы революционеров действительно становились все более радикальными, а новости о сохранении монархии только ускоряли этот процесс.

Как бы там ни было, важно упомянуть источник таких революционных настроений. Родзянко в разговоре с Рузским заявил: «…только и слышно было в толпе: “Земли и воли!”», но он явно сгущал краски. На пленарных заседаниях Петроградского совета некоторые выступающие говорили о помещиках, и по рукам ходили листовки эсеров и межрайонцев, призывавших свергать помещиков, но требование земли среди мятежников не было ни повсеместным, ни явно выраженным[1044]. Возможно, Родзянко так остро среагировал на эти заявления, поскольку сам был помещиком, а потому испугался.

Основной движущей силой революции оставались солдаты, во время восстания нарушившие свою присягу царю. Они боялись, что за эту вольность их ждет неминуемая расправа. Поэтому выступали они не столько против всех Романовых, сколько против Николая II. Сложно оценить реальное отношение петроградских революционных толп к судьбе монархии, не говоря уже о людях в других частях страны, и что еще важнее – в военных подразделениях. Именно поэтому Милюков, хоть и общался в основном с членами Временного комитета и Временного правительства, делал ставку на то, что благоговейный трепет народа перед царем нельзя просто так сбрасывать со счетов.

Как бы то ни было, Родзянко связался с Рузским, чтобы убедить его не публиковать «манифест» об отречении Николая. Преувеличив масштабы и опасность радикальных настроений, политик частично смог добиться своего – генерал согласился не обнародовать документ и не приводить солдат и офицеров к новой присяге, пока не получит распоряжение из Ставки[1045].

В шесть утра Родзянко связался по аппарату Юза с Алексеевым, разбудив его. Начальник штаба Ставки едва проспал несколько часов и до сих пор мучился от высокой температуры. Председатель Думы решительно начал разговор: «События здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и неясно: настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить революцию».

Раздраженный приказным тоном собеседника, Алексеев возразил, что Ставка уже разослала документ всем фронтовым командующим, Николаю Николаевичу и командующим войсками в округах. Он счел необходимым так поступить, поскольку полная неизвестность тревожила военных: они не знали, чем руководствоваться, за кем следовать и как вести войсковую жизнь. Получив текст «манифеста», Алексеев телеграфировал председателю Совета министров о вопросах, касающихся присяги. Генерал добавил, что, если это не соответствует планам Родзянко, тот должен срочно озвучить новый план действий, так как армии нужна ясность.

Родзянко тут же перешел к делу: «Нельзя ли задержать обнародование манифеста, потому что предложенная комбинация может вызвать гражданскую войну, потому что кандидатура Михаила Александровича как императора ни для кого неприемлема?» Он повторил Алексееву то, что уже сказал Рузскому: «Предполагалось воцарение наследника цесаревича, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Соглашения на этом достигнуть не удалось, и установлено только перемирие: предполагается необходимым созыв Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного комитета и Совета министров, уже нами обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат». Родзянко попросил Алексеева не публиковать «манифест», пока он не сообщит, что можно это делать, поспешно добавив: «Решение Учредительного собрания не исключает возможности возвращения династии к власти, ибо для дальнейшего развития России необходимо признание всем народом такого выхода, потому что возмущение и негодование против существовавшего режима и ничем иным утолить его нельзя».

Алексеев согласился и пообещал, что прикажет задержать обнародование «манифеста», хотя, по его мнению, содержание документа все равно рано или поздно узнают. «Вероятно, А. И. Гучков протелеграфировал вам его суть из Пскова, – заметил начальник штаба Ставки. – Я предпочел бы быть ориентированным вами ранее, чтобы знать, чего держаться». Если прежде Алексеев торопился, чтобы армия присягнула новому царю, то теперь он не стал ни возражать Родзянко, ни задавать ему лишние вопросы.

В этой беседе политик впервые упомянул Учредительное собрание при Алексееве. Более того, заявление, что выбор формы правления зависел от решения этого органа, было равнозначно утверждению, что монархию «поставили на паузу», а ее функции взяло на себя собрание: «Предполагалось воцарение наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. Соглашения об этом достигнуть не удалось, и установлено перемирие: предполагается необходимым созыв Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного комитета и Совета министров, уже обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат». Родзянко хотел превратить Временный комитет в орган-регент, равный по значимости Временному правительству, которое политик называл Советом министров, подчеркивая преемственность старому режиму.

Смысл умозаключений Родзянко был настолько неожиданным и обескураживающим, что Алексеев не смог осознать его в полной мере. Генерал просто поспешил успокоить собеседника: «Приму все меры задержать у главнокомандующих и командующих войсками в округах сообщенный им манифест. Сообщенное мне Вами далеко не радостно. Неизвестность и Учредительное собрание – две опасные игрушки в применении к действующей армии. […] Добавлю, что я – солдат, и все мои помыслы обращены на фронте на запад к стороне врага»[1046].

От этого разговора зависела судьба монархии. Прежде Алексеев заявлял, что Николай должен отречься не только ради сохранения дисциплины в армии и на фронте, но и ради спасения династии. Поскольку генерал был монархистом, он мог бы не выполнять просьбу Родзянко, опубликовать манифест и приказать офицерам и солдатам присягнуть новому государю. Но, кажется, Алексеев не понимал, что решается участь монархии. Поэтому он просто временно согласился с собеседником, не осознавая, что тем самым передает власть над государственным устройством страны в руки Временного комитета.

Продолжая разговаривать с Родзянко, Алексеев отправил телеграмму фронтовым командирам. Он объяснил, что председатель Думы «убедительно просит задержать всеми мерами и способами объявление того манифеста, который сообщен этой ночью». Содержание документа начальник штаба разрешил обсуждать только «со старшими начальствующими лицами»[1047]. Ключевое слово здесь – «убедительно». Родзянко смог переманить на свою сторону Алексеева, а к его мнению прислушивались на всех фронтах[1048]. Николай Николаевич ответил генералу, что даже не думал публиковать манифест и что «манифест кавармии[1049] не объявлялся и не будет объявляться, доколе не станет законом, т. е. пока не будет опубликован порядком, указанным законом», тем самым в принципе ставя под вопрос законность происходящего. Позже великий князь пояснил: он ожидал, что в манифесте Николай объявит о передаче престола Алексею под регентством Михаила, а воцарение Михаила, по его мнению, неминуемо привело бы к кровопролитию[1050].

Эверт на Западном фронте выполнил приказ командующего, но высказал свое недовольство и потребовал объяснений, поскольку некоторые армии уже ознакомились с содержанием документа[1051].

Позже в тот же день Алексеев начал подозревать, что Родзянко подпал под влияние левых партий[1052]. Однако было поздно, потому что утренняя пауза уже дала политику необходимую фору.

В восемь утра, после ночи, проведенной в дороге, делегаты Думы Гучков и Шульгин прибыли на Варшавский вокзал Петрограда и обнаружили, что их встречает полная революционного энтузиазма толпа. Хотя в разговоре с Алексеевым Родзянко несколько преувеличил накал страстей, к отдельным политикам относились очень по-разному, и иногда уровень враждебности зашкаливал. Делегатам нужно было вести себя крайне осторожно, особенно учитывая, что они приехали с подлинником «манифеста об отречении». Поскольку Гучков был более известным, чем его коллега, он доверил документ Шульгину – буквально за минуту до того, как толпа нахлынула и разделила их.

Начальник вокзала передал Гучкову сообщение от Родзянко с советом никому не зачитывать «манифест» и ехать прямо на Миллионную улицу, 12 – в квартиру княгини Путятиной, поскольку там проходила встреча с великим князем Михаилом[1053]. Шульгин, не знавший о распоряжении председателя Думы, выступил с пламенной речью перед толпой, состоящей в основном из солдат, и с чувством зачитал «манифест» об отречении Николая. Свой спич он закончил словами: «Государю императору… Михаилу… Второму… провозглашаю – “ура!”» Толпа ответила ликованием[1054].

Гучкову повезло куда меньше. Он получил сообщение Родзянко, но уйти с вокзала ему помешал железнодорожник, попросивший политика принять участие в собрании рабочих и рассказать им о последних событиях. Гучков согласился, но там его встретили крайне враждебно. Выступавший – явно активист левых взглядов – критиковал Временное правительство, говоря, что оно состоит только из богатых капиталистов и помещиков. Для радикально настроенных рабочих отречения царя было недостаточно. Они жаждали уничтожить монархию. Выступавший даже предложил арестовать Гучкова, и многие поддержали лидера, закричав: «Задержать его! Задержать!»[1055]

Владимир Некрасов, доверенный помощник Ломоносова из канцелярии министра путей сообщения, вмешался, пытаясь защитить Гучкова. Он встал на табурет и выступил с пылкой речью в поддержку депутата, рассказав, что перед ними герой, добившийся отречения царя. Организаторы встречи устроили двадцатиминутное совещание – все это время Гучкову и Некрасову не давали уйти. Рабочим был нужен оригинал «манифеста», чтобы уничтожить его и отменить отречение. Когда выяснилось, что у Гучкова этого документа нет, задержанных отпустили[1056]. Неизвестно, был ли организатор встречи как-то связан с противниками монархии в Думе и Петроградском совете – Керенским, Чхеидзе или Скобелевым. Если учесть, что рабочие откуда-то знали, что делегаты повезут документ об отречении царя, вероятность этого высока.

На вокзале Шульгин и Гучков снова встретились, а потом поспешили прочь на машине, которую им предоставил кто-то из единомышленников[1057]. То, насколько по-разному встретили Шульгина и Гучкова, прекрасно показывает, как сильно отличались мнения о монархии среди разных социальных групп.

В 09:15 утра члены Временного правительства и Временного комитета Думы собрались в роскошной квартире княгини Путятиной в доме 12 на Миллионной улице. Элегантно обставленное жилище, расположенное прямо напротив Эрмитажа, распахнуло двери перед «невообразимо странным сборищем людей – грязных, немытых, с помятыми лицами и глазами, красными после бессонных ночей, растрепанных, с измятыми воротничками» – вспоминал о тех событиях Николай Некрасов, состоявший и в думском комитете, и во Временном правительстве[1058]. Среди неопрятных гостей были как представители Временного правительства (князь Георгий Львов, Милюков, Керенский, Некрасов, Терещенко, Коновалов, Иван Васильевич Годнев, Владимир Николаевич Львов), так и несколько депутатов Временного комитета (Родзянко, Иван Ефремов, Михаил Караулов, Сергей Шидловский, Владимир Ржевский). Михаил Александрович встретил их, облаченный в форму генерал-лейтенанта при эполетах с императорским вензелем и генерал-адъютантским аксельбантом[1059]. Гучков и Шульгин, задержавшиеся на Варшавском вокзале, добрались до места уже после начала встречи.

Сначала слово взяли представители большинства, объясняя великому князю, что ему было бы безопаснее отказаться от престола, которым так неожиданно одарил брата Николай. Князь Львов и Родзянко предупредили, что, если Михаил станет царем, он столкнется со страшной угрозой. Позже Некрасов рассказывал, что слушая их, Михаил вел себя спокойно и сдержанно, на вопросы отвечал вежливо. После выступления Львова и Родзянко Некрасов зачитал проект акта об отречении, который заготовили для Михаила[1060].

Далее говорил Милюков, представлявший мнение меньшинства. Политик просил Михаила согласиться занять престол. Милюков прочитал собравшимся длинную лекцию на тему конституционного права и необходимости монарха для выживания Временного правительства, чем вызвал всеобщее раздражение. Политик был единственным, кто придерживался этой позиции, поэтому тянул время, дожидаясь прибытия Гучкова и Шульгина, которые бы его поддержали.

Те пришли в самый разгар обсуждений, и аргументы, прозвучавшие в речах коллег, стали для них сюрпризом. Гучков не мог поверить своим ушам – видимо, ночью произошло нечто, о чем он не знал. Собравшиеся согласились сделать перерыв, и Гучков, воспользовавшись паузой, вышел с Годневым из комнаты, чтобы узнать последние новости. Тот пересказал ему содержание ночных собраний, во время которых протестные настроения накалились. Рассказал он и том, что во Временный комитет хлынули представители самых разных групп с революционными требованиями. Так Милюков остался единственным, кто настаивал, чтобы Михаил стал царем[1061].

После перерыва Керенский первый выступил с контраргументами. Церемониться он не стал:

«Ваше Высочество… Мои убеждения – республиканские. Я против монархии… Но я сейчас не хочу, не буду… Разрешите вам сказать как русский – русскому. Павел Николаевич Милюков ошибается. Приняв престол, вы не спасете России. Наоборот. Я знаю настроение массы, рабочих и солдат… Сейчас резкое недовольство направлено именно против монархии. Именно этот вопрос будет причиной кровавого развала…»

Свою речь Керенский завершил почти что угрозой: «Я не ручаюсь за жизнь Вашего Высочества»[1062]. Из всех собравшихся только он мог говорить от лица мятежных масс. Керенский утверждал, что является их представителем – в отличие от своих собеседников, членов привилегированных сословий. Злоба, с которой он говорил, была почти материальна, будто политик приставил дуло к виску великого князя[1063].

Когда слово взял Гучков, сказал он совсем не то, на что рассчитывал Милюков. Политик признал, что у Михаила есть причины бояться взойти на престол, и предложил компромисс: если великий князь не хочет брать на себя ответственность, то может стать регентом[1064]. Эту идею никто не воспринял всерьез: договориться с Николаем еще раз точно не получилось бы, а если бы Михаил сделался регентом в обход «манифеста», монархия все равно была бы «поставлена на паузу». Милюков рассчитывал на поддержку Гучкова, но оказалось, что среди сторонников монархии не было ни единства, ни уверенности. В отличие от Родзянко, Львова и Керенского, сплотившихся ради общей цели, монархисты не успели выработать стратегию.

Затем Михаил поинтересовался мнением Шульгина. Лидер Всероссийского национального союза ответил, что если большинство во Временном правительстве выступает против воцарения великого князя, то он спорить не станет[1065]. Гучков и Шульгин, недавно легко смирившиеся с неожиданным решением Николая, снова в мгновение ока подстроились под ситуацию.

Милюков, лишившийся поддержки былых союзников, предпринял последнюю попытку убедить собравшихся. Он признал, что безопасность Михаила может оказаться под угрозой, но ведь защиту великого князя можно поручить военным. Правительство лучше перенести в Москву, там собрать надежные отряды и пойти маршем на охваченный революцией Петроград. «Головой – белый как лунь, сизый лицом (от бессонницы), совершенно сиплый от речей в казармах и на митингах, он [Милюков] не говорил, а каркал хрипло», и никто из собеседников его не прерывал[1066]. К ужасу собравшихся, то, что он описывал, было ни много ни мало гражданской войной – а ее-то они и хотели избежать.

Терпение Михаила иссякло до того, как Милюков закончил говорить. Великий князь попросил полчаса в тишине на раздумье. Когда Михаил повернулся, чтобы уйти, Керенский подскочил вслед за ним и воскликнул: «Обещайте мне, Ваше Высочество, не советоваться с вашей супругой». Великий князь с улыбкой ответил: «Успокойтесь, Александр Федорович, моей супруги сейчас нет здесь; она осталась в Гатчине»[1067]. Михаил, по сути, жил под добровольным домашним арестом: в квартире находился только он сам, его секретарь Николай Джонсон и референт Алексей Матвеев. Поэтому размышлять о судьбе российской монархии великому князю пришлось в одиночестве – ни с женой, ни с братом, ни с другими родными, Ставкой или кем-то из военного командования он посоветоваться не мог[1068].

Через несколько минут Михаил пригласил к себе князя Львова и Родзянко. Похоже, председатель Думы уже понял, каким будет решение, а потому прошептал: «Он не сможет править; он это знает»[1069]. Пока все ждали окончательного ответа, Гучков попытался позвонить жене, чтобы сказать, что он благополучно вернулся из Пскова в столицу, но подозрительный Керенский тут же набросился на него с вопросами и потребовал сообщить, кому и зачем звонит политик. Учитывая напряженную атмосферу в квартире, никто этому не удивился[1070].

Существует две версии того, как разворачивалась беседа между Родзянко, Львовым и Михаилом Александровичем, решавшими, спасти монархию или позволить ей погибнуть. Родзянко, описывая события, был предсказуемо критичен. Политик утверждал, что великий князь задал всего один вопрос: точно ли он останется в живых, если согласится взойти на престол. Родзянко прямолинейно ответил, что нет. Тогда, по воспоминаниям председателя Думы, Михаил сразу же отказался стать царем[1071]. Милюков позже лаконично заметил: «За ним не чувствовалось любви и боли за Россию, а только страх за себя…»[1072] Но это достаточно предвзятое толкование событий. Боевая отвага Михаила Александровича была всем известна, в конце концов именно за нее он получил орден Святого Георгия.

Более спокойный пересказ этого разговора дошел до нас из записей графини Людмилы Воронцовой-Дашковой, которая общалась с великим князем после исторической встречи. Она узнала от Джонсона, что, когда Михаил спросил, сможет ли он, став царем, рассчитывать на поддержку гарнизонных солдат, Родзянко ответил «нет». Графиня поясняла, что великим князем двигало не желание спасти свою жизнь, а страх гражданской войны и кровопролития. Воронцова-Дашкова верила, что никто из приближенных великого князя не хотел убеждать его взойти на престол. Кроме того, у Михаила Александровича была язва желудка, и слабое здоровье тоже повлияло на принятое решение[1073].

Два политика, которым Михаил доверял больше всего, – Родзянко и князь Львов – советовали ему отказаться от престола и даже открыто говорили о гражданской войне, поэтому трудно представить, чтобы брат Николая проигнорировал их мнение. Он прекрасно понимал, что унаследовал престол в обход действующего закона, другие великие князья могут выступить против его кандидатуры в качестве императора, а сам он не обладает достаточной харизмой, чтобы повести за собой нацию[1074]. А главное, ни Михаил, ни его жена просто не хотели, чтобы он стал царем[1075].

В час дня 3 марта Михаил вошел в комнату, где члены Временного комитета и Временного правительства нервно ждали его возвращения. Он объявил: «При этих условиях я не могу принять престола, потому что…» По воспоминаниям Шульгина, договорить он не смог, потому что заплакал[1076].

Правление династии Романовых, продлившееся 304 года, завершилось.

Строго говоря, Михаил не отрекался от престола, а всего лишь отказался его занимать до созыва Учредительного собрания, на котором народ должен был решить, сохранять монархию или нет. После той исторической встречи близкая подруга князя графиня Воронцова-Дашкова утешала Михаила Александровича: «Уверена, что Учредительное собрание призовет вас, Ваше Высочество». Тот отмахнулся: «Не думаю». Позже он поделился с Шульгиным: «Ведь брат отрекся за себя… А я, выходит так, отрекаюсь за всех…»[1077] Он понимал, что своим решением подписал приговор монархии[1078].

Керенский, преисполненный энтузиазма, обратился к великому князю: «Ваше Императорское Высочество, вы поступили благородно и патриотично. Я беру на себя обязательство сообщить об этом и защитить вас»[1079]. Это было не последнее обещание, которое Керенскому не удалось сдержать.

Остальные собравшиеся не разделяли радости коллеги. Позже Некрасов признался, что был ярым сторонником отречения, но, когда этот момент наступил, ощутил, будто на плечи ему опустилась тяжелая ноша[1080].

Опасения по поводу бесчестности Родзянко к тому времени достигли апогея. Пока в квартире Путятиной шла встреча, Алексеев приказал Морскому штабу Ставки проверить информацию, поступившую от политика. То, что услышал генерал, сильно противоречило картине, которую ранее в разговоре нарисовал Родзянко. Согласно начальнику Военно-морского управления флаг-капитану Василию Альтфатеру, в Петрограде обстановка стала «значительно спокойней, постепенно все налаживается». Тогда старший лейтенант В. Г. Гончаров, которому поручили связаться с Морским штабом, спросил, правда ли, что вчера произошла массовая резня офицеров. Альтфатер заявил: «Все это сплошной вздор». Он также доложил, что влияние Думы выросло еще сильнее[1081].

Алексеев подозревал, что Родзянко хитрит, но у него не было доказательств, поэтому генерал последовал его совету отменить контрреволюционную операцию генерала Иванова, а также помог склонить Николая к отречению. И хотя Алексеев скептически отнесся к требованию повременить с обнародованием «манифеста», он все же повиновался и велел командирам не сообщать никому о содержании написанного Николаем документа[1082]. Теперь стало ясно, что все это время Родзянко манипулировал информацией и обвел вокруг пальца высшее командование во главе с начальником штаба Ставки.

Вскоре после полудня в Ставку сообщили, что Михаил Александрович отказался вступить на престол[1083]. Алексеев тут же начал действовать. 3 марта между 13:27 и 13:40 он телеграфировал всем командующим фронтами, кроме Николая Николаевича. В своем сообщении Алексеев пересказал разговор с Родзянко, а также беседу Родзянко и Рузского, расшифровку которой только что прочитал. Начальник штаба упомянул, что «манифест» Николая об отречении «уже получил известность, местами распубликован», а потом подчеркнул, что такой важный акт, предназначенный для всех, нет смысла держать в секрете. Более того, неразглашение документа уже привело к восстанию матросов на Балтийском флоте, о чем сообщил адмирал Непенин, который выступал против сокрытия информации об отречении[1084].

Дальше Алексеев выразил все свое недовольство Родзянко. Во-первых, он написал, что во Временном комитете нет единства, а революционеры из Петроградского совета обрели большое влияние. Во-вторых, «на председателя Думы и Временного Комитета Родзянко левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление, и в сообщениях Родзянки нет откровенности и искренности». В-третьих, заключил генерал, политическое решение, предложенное председателем Думы, определенно исходило от левых партий, сделавших Родзянко своим заложником. В-четвертых, войска Петроградского гарнизона окончательно поддались влиянию пропаганды рабочих депутатов и «являются вредными и опасными для всех, не исключая умеренных элементов Временного Комитета». Очевидно, Алексеев считал, что Родзянко обманывает его из-за пагубного влияния левых политиков, и не понимал (или отказывался понимать), что тот преследовал личные интересы. Закончив изобличать председателя Думы, сообщавшего в Ставку неверную информацию, генерал сделал вывод: «Очерченное положение создает грозную опасность более всего для действующей армии, ибо неизвестность, колебания, отмена уже объявленного манифеста могут повлечь шатание умов в войсковых частях и тем расстроить способность борьбы с внешним врагом, а это ввергнет Россию безнадежно в пучину крайних бедствий, повлечет потерю значительной части территории и полное разложение порядка в тех губерниях, которые останутся за Россией, попавшей в руки крайних левых элементов». Интересно, что генерал больше не призывал спасать монархию, хотя раньше называл защиту престола главной задачей армии.

Алексеев завершил свое обращение требованием обнародовать «манифест» Николая об отречении и созвать совещание главнокомандующих в Могилеве 8 или 9 марта[1085]. Это предложение дает основание полагать, что генерал собирался возобновить контрреволюционную операцию или установить в Петрограде военную диктатуру. Далее Алексеев еще раз напомнил всем, что доверять Родзянко нельзя, предупредил не поддаваться влиянию крайних элементов и призвал командующих фронтами при необходимости советоваться с командующими армиями[1086].

Позже на своем экземпляре телеграммы Рузский записал слова Лукомского: «Передав для отправления эту телеграмму, генерал Алексеев, проходя к себе в кабинет, сказал: “Никогда себе не прощу, что поверил в искренность некоторых людей, послушался их и послал телеграмму главнокомандующим по вопросу об отречении Государя от Престола”»[1087].

Примечательно, что, хотя решение Михаила Александровича и подтолкнуло генерала отправить такую телеграмму, о самом отказе великого князя занять престол в ней не упоминалось. Алексеев мог бы приказать командующим обнародовать «манифест» об отречении Николая и велеть солдатам присягнуть на верность новому царю, Михаилу II. Но этого начальник штаба Ставки делать не стал.

Почему Алексеев скрыл важнейшую информацию от генералитета и предложил лишь устроить общее совещание? Скорее всего, он знал, что среди командующих фронтами есть разногласия, и боялся, что, если его действия удовлетворят только одну сторону, это лишь усилит раскол. Страви Алексеев монархистов и их оппонентов – и армия была бы обречена. А сплоченность армии генерал ставил превыше всего, даже выше сохранения монархии. Он был не против спасения престола, но если выбор стоял между единством в вооруженных силах и монархией, последняя оказывалась за бортом.

Однако Алексеев не смог бы провернуть это в одиночку. Будучи начальником штаба Ставки, он провел последние несколько дней в создании консенсуса среди командующих: с помощью генерала поддержка министерства доверия превратилась в поддержку ответственного министерства, а потом – отречения Николая. Но если события требовали от военных нарушить присягу и похоронить монархию, ответственность за это должна была стать коллективной. Именно поэтому Алексеев и телеграфировал генералитету. Это была его осторожная попытка переложить вину за удар по монархии с себя на все высшее командование.

В три часа дня Алексеев пригласил Родзянко поговорить по аппарату Юза[1088]. Но политик отказался. Вероятно, Алексеев хотел попросить его опубликовать «манифест» об отречении Николая, как и упомянул в телеграмме главнокомандующим. Но генерал уже знал, что Михаил отказался от трона, а потому догадывался, что Родзянко не захочет разговаривать. Да и что тот мог сделать? Если бы Алексеев начал настаивать на обнародовании «манифеста», то бросил бы вызов Временному правительству, и после неизбежного конфликта ему все равно пришлось бы отступить.

Тем временем Алексеев получил ответы от главнокомандующих. Их реакция на предложение начальника штаба в основном была резко негативной. Рузский разослал телеграммы всем командующим армиями Северного фронта, запрещая публиковать «манифест», а особенно проводить церемонию присяги[1089]. Генерал не согласился устраивать общее совещание, а также выступить против Временного правительства. По мнению Рузского, с властью следовало установить контакт и поддерживать его. Кроме того, по его мнению, поскольку армия оставалась единственной авторитетной властью на местах, командующим не стоило никуда уезжать[1090].

Сахаров согласился на общее совещание, но оказался в меньшинстве. Он ничего не написал о возможности вооруженного вмешательства, но упомянул, что дальнейшие уступки либералам опасны[1091].

Телеграмму Эверта в Ставке получили только к восьми часам вечера – к этому времени генерал, скорее всего, уже узнал об отказе Михаила стать царем. В своем послании командующий Западным фронтом сообщил, что посовещался с тремя подчиненными ему генералами, и им всем не нравился и «манифест» об отречении Николая, и возможные варианты действий. Командующий 2-й армией Владимир Смирнов считал, что сокрытие информации плохо отразится на армии и что на общем совещании должен присутствовать Николай Николаевич. Командующий 3-й армией Леонид Леш был уверен, что 8–9 марта встречаться будет поздно, а форму государственного устройства нужно определить немедленно и прямо доложить об этом армии. Он также полагал, что, хотя кое-где об отречении Николая уже объявили, новости лучше придержать. По словам командующего 10-й армией Владимира Горбатовского, передача власти Михаилу не смогла бы умиротворить ни армию, ни страну в целом. Лучше было бы, если бы престол перешел к Алексею, а регентом сделали Николая Николаевича. Высказывания этих генералов показывают, что военные вряд ли приняли бы Михаила, стань тот царем.

Эверт высказал свою позицию прямо: созыв Учредительного собрания надолго ввергнет страну в анархию, поскольку войскам наверняка тоже захочется высказаться, а это помешает борьбе с внешней угрозой. Однако и отсутствие официального объявления приведет к беспорядкам в армии. В сложившихся обстоятельствах, по словам Эверта, единственным выходом было бы молить царя издать высочайший указ о смене формы правления, а Думе и Временному правительству – принять этот манифест и донести его до народа. Если это сделать не получится, продолжал генерал, следует просить государя освободить командующих от ответственности за успех в борьбе с внешним врагом. Коллективное заявление с такими требованиями нужно сделать сегодня, в крайнем случае – завтра утром.

Этот план был абсолютно нереалистичным. Алексеев, Рузский и Брусилов ни за что бы не подали в отставку добровольно. Что же касалось общего совещания, командующий Западным фронтом тоже считал, что проводить его 8 или 9 марта будет поздно[1092]. Позже, в телеграмме князю Львову и Гучкову Алексеев не стал пересказывать мнение Эверта, поскольку предлагаемые им варианты не соответствовали новому государственному порядку[1093]. Вполне очевидно, что предложение Алексеева провести общее совещание или опубликовать «манифест» не было серьезным. Генерал уже признал власть Временного правительства, и его переписка с командующими была всего лишь прикрытием.

В личной телеграмме Алексееву Брусилов тоже отказался от идеи общего совещания, сославшись на то, что армия больше не может пребывать в состоянии неопределенности. Пора было признать конец монархии и присягнуть на верность Временному правительству[1094]. Несмотря на рекомендацию Алексеева посоветоваться с командующими армий, Брусилов утаил от подчиненных (в том числе от генерала Гурко) и то, что Николай отрекся от престола за себя и за сына, и то, что Михаил отказался становиться царем.

Возражения Брусилова положили конец планам Алексеева объединить главнокомандующих, убедить их принять «манифест» об отречении Николая, признать Михаила новым государем и встретиться на общем совещании, чтобы определить, стоит ли подавлять революцию в Петрограде силой или устанавливать там военную диктатуру. Вполне вероятно, что начальник штаба этого и ожидал. Как только Михаил отказался от престола, у Алексеева не осталось иного выбора, кроме как признать смерть монархии. А теперь у него появилось и доказательство, что он не один, поскольку вся армия была с ним согласна. Генерал убедил себя, что не войдет в историю как палач самодержавия.

Финальным препятствием стал великий князь Николай Николаевич. Своим последним указом Николай II назначил дядю Верховным главнокомандующим. Но когда тот ознакомился с текстом «манифеста об отречении», то забеспокоился и попросил Ставку получить от Родзянко разъяснение, при каких обстоятельствах появился этот документ[1095]. Он знал, что двойное отречение нарушает закон о престолонаследии. Кроме того, великий князь не слишком уважал Михаила. Возможно, Николай Николаевич считал, что если уж трон и стоило кому-то передавать, то ему самому.

После полудня в Ставке узнали, что Михаил отказался от престола, и остаток дня Алексеев пытался связаться с Родзянко, чтобы узнать, верна ли эта информация. Как мы помним, председатель Думы отказался общаться с начальником штаба Ставки. Наконец к шести часам вечера Гучков, а не Родзянко пришел к министру войны и согласился поговорить со Ставкой. Алексеев потребовал, чтобы «манифест» об отречении Николая немедленно опубликовали, а Временное правительство приняло срочные меры для успокоения действующей армии, а также для присяги новому царю. Это была последняя попытка генерала спасти монархию, но для этого военным нужно было присягнуть на верность новому царю, Михаилу II. Гучков ответил:

«Манифест 2 марта был передан мне государем вчера вечером во Пскове. Обнародование его в Петрограде встретило препятствия в том, что великий князь Михаил Александрович, посоветовавшись с составом Совета Министров, вопреки моему мнению и мнению Милюкова, решил отказаться от престола. Предполагается одновременное обнародование как манифеста 2 марта, так и манифеста 3 марта – об отказе со стороны Михаила Александровича. Обнародование обоих манифестов произойдет в течение предстоящей ночи. У власти остается Временное Правительство, с князем Львовым во главе, и в составе вам известном, до созыва Учредительного Собрания, которому подлежит разрешить окончательно вопрос о государственном устройстве»[1096].

Алексеев попытался возразить: «Неужели нельзя было убедить великого князя принять временно до созыва Собрания власть?» Он подчеркнул, что для поддержания боевого духа и сплоченности армии необходимо сохранить монархическую систему. Гучков согласился с Алексеевым, но посетовал, что к его, Гучкова, доводам никто не прислушивается, а решение Михаила отречься – добровольное и окончательное[1097].

Похоже, что в этот момент начальник штаба Ставки наконец сдался. Следует помнить, что, пока Алексеев вел переговоры с Временным комитетом, ему поступали новости с Балтийского флота, где мятеж охватил почти все корабли. Более того, Петроградское телеграфное агентство доложило, что города один за другим объявляли о лояльности Временному комитету. Кроме того, Алексеев беспокоился, что военные, поддерживающие монархию, могут организовать движение в защиту свергнутого царя. Генералу нужно было срочно придумать, как предотвратить кризис, и он не видел иного выхода, кроме как признать Временный комитет и Временное правительство. Отныне у него была одна цель – сохранить действующую армию[1098].

В 18:22 Николай Николаевич телеграфировал Алексееву. Он утверждал, что не сборище генералов должно говорить от имени армии и флота, а он сам, Верховный главнокомандующий. Но после этого смелого заявления великий князь добавил, что на общее совещание не приедет, так как ему нужно несколько дней, чтобы сориентироваться на новом посту и наладить контакт с новой властью. Да, теперь Николай знал об учреждении Временного правительства. Он написал: «Я уже послал телеграмму председателю Совета Министров, прося его держать меня в курсе дела, дабы я мог ему сообщить мое мнение, какие меры желательно принимать в тылу и для достижения согласованности в наших действиях». По поводу отречения он выразился так: «Что же касается сообщенного вами сегодня утром манифеста о передаче престола великому князю Михаилу Александровичу, то он неминуемо вызовет резню. Кроме того, его редакция и неуказание наследника престола могут, несомненно, вызвать осложнения […] Вопрос же об Учредительном Собрании считаю для блага России и победоносного конца войны совершенно неприемлемым»[1099].

Естественно, без поддержки Николая Николаевича никто не стал бы проводить ни общее совещание, ни военную операцию против Временного правительства. Невозможно было спасти династию, если самый влиятельный из ее представителей отказывался что-либо предпринимать.

Вероятно, Николай Николаевич и сам не понимал, что своей телеграммой подписал монархии смертный приговор. 3 марта великий князь издал свой первый приказ в должности Верховного главнокомандующего, провозглашая: «Что касается вас, чудо-богатыри, сверхдоблестные витязи земли Русской, то знаю, как много вы готовы отдать на благо России и престола»[1100].

3 марта в 20:25, получив распоряжения от Николая Николаевича, Алексеев оповестил главнокомандующих фронтами и начальника Морского штаба о назначении великого князя Верховным главнокомандующим, перечислил имена министров Временного правительства, а также сообщил, что император Николай II, посовещавшись с Думой, объявит о новой форме государственного управления[1101]. «Манифесты» об отречении Николая и отказе Михаила от престола он не упомянул. В 21:16 Алексеев отправил Родзянко копию телеграммы Николая Николаевича и сказал, что великий князь признал новое правительство[1102]. Так Николай Николаевич и Алексеев капитулировали перед авторитетом Временного правительства.

4 марта Алексеев телеграфировал Верховному главнокомандующему еще раз. Он пересказал разговор с Родзянко и сообщил, что великий князь Михаил Александрович согласился созвать Учредительное собрание и что два манифеста об отречении скоро обнародуют. Свой рапорт Алексеев завершил словами: «Второй акт с указанием на Учредительное собрание чреват последствиями и очень опасен, но изменить совершившееся невозможно»[1103].

Стоит отметить, что Алексеев говорил о манифесте Михаила как о распоряжении созвать Учредительное собрание, не уточняя, что тем же документом великий князь отказался от престола, обрекая монархию на гибель. Генерал также упомянул, будто Михаил согласился созвать Учредительное собрание. Однако Алексеев передал слова великого князя не совсем верно. На деле брат Николая отказался вступать на престол до тех пор, пока Учредительное собрание не выберет форму правления. Так Алексеев скрыл ключевой посыл решения Михаила – тот хотел «поставить монархию на паузу» до созыва Учредительного собрания. Другими словами, генерал сделал все возможное, чтобы приуменьшить последствия отказа великого князя занять престол.

Когда собрание, проходившее 3 марта в квартире княгини Путятиной, завершилось, членам Временного комитета и Временного правительства еще предстояло оповестить народ о решении Михаила. Однако политики не спали много ночей, и никто из них ни морально, ни физически не был готов выступить со стройным и связным заявлением. Княгиня предложила всем остаться у нее на завтрак, но большинство гостей отказались и разошлись по своим делам. Теперь вся ответственность легла на плечи двух юристов: Владимира Набокова из Генерального штаба Петрограда (отца известного писателя) и барона Бориса Нольде из министерства иностранных дел. Шульгин остался с ними, чтобы помочь составить прокламацию.

За крохотным столом в детской трое взрослых мужчин начали создавать проект манифеста, который предстояло подписать Михаилу. Конечно же, больше всего собравшихся волновали политические последствия этого документа. Набоков позже писал:

«Но по условиям момента, казалось необходимым, не ограничиваясь его отрицательной стороной, воспользоваться этим актом для того, чтобы – в глазах той части населения, для которой он мог иметь серьезное нравственное значение, – торжественно подкрепить полноту власти Вр. Правительства и преемственную связь его с Госуд. Думой»[1104].

Под «отрицательной стороной» Набоков, очевидно, имел в виду незаконность передачи власти. Главной задачей юристов было обойти закон и наделить Временное правительство правовой и институциональной связью с монархическим режимом, на смену которому оно пришло. Именно поэтому в манифесте использовалась такая формулировка: «Посему повелеваем всем гражданам Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти…» До наших дней дошла записка на французском языке, доказывающая, что юристы обращались за советом к Базили, который в то время был в Ставке, но его рекомендациям в итоге не последовали. Однако сам факт связи со Ставкой подтверждает, что действия Алексеева 3 марта были продиктованы его пониманием, что монархия в опасности[1105].

Когда черновик отправили на одобрение великому князю, он попросил внести лишь три поправки. Во-первых, множественное величия («Мы») заменили на простое «я». Михаил объяснил это тем, что не восходил на престол. Во-вторых, «повелеваю» превратилось в «прошу». В-третьих, великий князь добавил обращение к Богу («Посему, призывая благословение Божие, прошу…»), о котором и Шульгин, и его единомышленники-юристы напрочь позабыли[1106].

Когда и Михаил, и Временное правительство в Таврическом дворце утвердили проект манифеста, Набоков составил чистовой вариант, а великий князь его подписал – но никто его подпись не заверил. Свидетельство о смерти династии Романовых составили за детской партой в квартире княгини Путятиной. Важно заметить, что рукописный документ, на котором нет ни печати, ни подписи завизировавшего его лица, едва ли можно считать имеющим юридическую силу – но и Временное правительство, и Временный комитет сделали вид, будто так и должно быть.

Временный комитет и Временное правительство придумали, как донести новости до народа: оба «манифеста» – от Николая и Михаила – предполагалось издать вместе без каких-либо пояснений и без указания органа власти, который распорядился их опубликовать. Перед этим Милюков и Набоков горячо спорили, стоит ли называть Михаила императором. Милюков настаивал, что, как только Николай отрекся от престола, власть перешла к Михаилу. Политику казалось важным, чтобы Временное правительство получило благословение от императора, поэтому именно так Михаила и нужно называть. Набоков же возражал, что это не только вызовет подозрение у членов императорской семьи, но и привлечет внимание к неправомерному решению Николая II уступить трон брату. После долгих обсуждений Милюков наконец согласился, чтобы в заявлении Михаила тот просто отказался от права на престол[1107]. Так манифест великого князя не стал манифестом об отречении.

Поздно вечером 3 марта вышли специальные выпуски двух столичных газет – «Известий Петроградского совета» и «Известий Комитета петроградских журналистов». Сенсационные новости об отречении Николая и Михаила были напечатаны на передовицах, а заголовки набраны заглавными буквами.

Оба «манифеста» отправили в типографию министерства путей сообщения – там печатники уже ждали текст. Работники были раздражены долгим ожиданием и внезапной сверхурочной работой, но Ломоносов задобрил их, оплатив всем ужин. Когда профессор подошел к станку и зачитал «манифест» печатникам, те внимательно его выслушали. Один из них даже перекрестился[1108].

Но все усилия Ломоносова были лишь каплей в море, ведь уже с трех часов дня Петроградский совет раздавал прохожим на улицах листовки с текстом: «Николай II отрекся в пользу своего брата Михаила, а тот, в свою очередь, отрекся в пользу народа»[1109]. Петроградский совет опередил и Комитет Думы, и Временное правительство.

3 марта после полудня, не желая терять ни минуты, Временное правительство провело первое официальное заседание, демонстративно не пригласив никого из членов Временного комитета, в том числе и Родзянко[1110]. Понимая, что нужно урегулировать сложные взаимоотношения Временного правительства и Временного комитета, а также что-то сделать с «Основными законами», министры не стали церемониться и провозгласили, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству». Но на этом они не остановились, а заключили:

«Нет оснований полагать, что Временное правительство [только] во время перерывов занятий Государственной думой может издавать меры законодательного характера, применяя порядок, установленный ст. 87 “Основных законов”, так как после происшедшего государственного переворота основные законы Российского государства должны считаться недействительными…»[1111]

Вот так легко Временное правительство объявило себя неподотчетным ни одному закону или политическому институту. Оно не просто провозгласило себя наследником императорской власти, но и назвало Думу и Государственный совет пережитками старого режима, а также отменило ограничения, ранее установленные законодательными палатами. Как я уже упоминал, Набоков и Нольде построили манифест Михаила на двух принципах: во-первых, Временное правительство наделялось «полнотой власти», а во-вторых, объявлялось преемником Думы. Резолюция, принятая на первом заседании, подтвердила первый, но отмела второй.

Такая дерзость была просто возмутительна. Несмотря на свое заявление, Временное правительство не смогло пренебречь «Основными законами», поэтому Дума под предводительством Родзянко еще какое-то время просуществовала. Яков Глинка, который управлял делами Временного комитета и продолжил исполнять те же обязанности во Временном правительстве, не поддержал решение министров, поэтому резолюция первого заседания не была опубликована в официальном издании правительственных документов. Попытавшись отказаться от институциональной связи с Думой во время самого первого заседания, правительство ступило на скользкую дорожку[1112].

3 марта в Царском Селе, где императрица все еще занималась больными детьми и волновалась о судьбе Николая, гуляла метель. За день до этого дезертировали войска, охранявшие царскую резиденцию, а воду и электричество во дворце отключили. Ольге и Татьяне стало хуже[1113]. Прислуга, прибывшая пешком из Петрограда, принялась распространять слухи об отречении государя. К четырем часам дня Бенкендорф решил, что пора рассказать о них Александре. Но она ему не поверила. Ни у кого в свите не хватило смелости спорить с ней, даже когда в пять часов принесли газеты, где говорилось об отречении Николая и отказе Михаила занять престол.

Александра поверила в печальные новости, только когда в семь часов приехал великий князь Павел Александрович и все ей рассказал. Царица встретила гостя одетая в форму сестры милосердия, а когда услышала роковые слова, «вздрогнула и опустила голову, как будто молилась»[1114].

На протяжении многих лет Александра понукала мужа, призывала его проявлять твердость и вести себя как подобает истинному самодержцу, но теперь безропотно приняла решение Николая. Ее сердце сжималось от мысли, что супругу пришлось принять такое тяжелое решение в одиночестве, без нее. Еще не зная всех подробностей, она уже боялась, что «в любой момент могут прийти чужие люди и отобрать у нее сына»[1115]. Когда вечером граф Бенкендорф, баронесса Буксгевден и граф Апраксин пришли ее навестить, Александра не смогла сдержать слез. Она сказала: «Государь предпочел скорее отказаться от престола, чем нарушить клятву, которую дал во время помазания на царство – сохранить и передать своему наследнику самодержавную власть, которую унаследовал от своего отца». Потом Александра продолжила, но уже на французском: «Это выше нас. Это воля Бога. И Господь спасет Россию. Это единственное, что имеет значение»[1116].

Своей фрейлине баронессе Буксгевден Александра позже написала: «Нет ничего, на что бы я не пошла ради него! Пусть они убьют меня, заключат меня в монастырь – лишь бы император был в безопасности и мог быть рядом со своими детьми»[1117].

Состояние детей ухудшалось. У Татьяны сильно болели уши, и она даже на время оглохла. Анастасия покрылась гнойными язвами, а в ушах у нее что-то мучительно пульсировало. Мария, которая какое-то время мужественно помогала матери ухаживать за больными, тоже слегла с корью – поднялась температура, а все тело покрылось сыпью. Болезнь протекала настолько тяжело, что доктор Евгений Боткин опасался: княжна не выживет. В бреду она говорила, что солдаты идут убивать ее мать. В какой-то мере состояние детей отвлекало Александру, не давая беспрестанно волноваться из-за отречения Николая.

Слуги и придворные один за другим покидали государыню и ее семью, но несколько верноподданных все же устремились ей на помощь. Адъютант Николая, граф Адам Замойский, был едва знаком с Александрой, но все же добрался до Царского Села, хотя часть пути ему пришлось проделать пешком. Полковник Александр Линевич, еще один адъютант Николая, тоже приехал защищать царскую семью. Он отправился переговорить с Родзянко и добиться гарантий безопасности для государыни и ее детей, но по пути в Петроград его арестовали. Несмотря на мороз, из Новгорода примчался эскадрон кавалеристов, два дня добиравшихся до Царского Села сквозь снежные заносы. Однако у ворот дворца военным сказали, что они опоздали – царя, которого надо было защищать, не осталось. Разочарованные, кавалеристы молча уехали. Но если не принимать во внимание эти исключительные образцы верности, то людей, готовых поддержать опальных представителей монархии, можно было сосчитать по пальцам[1118].