Трудно сказать, какие шаги после восшествия на престол помогли бы Николаю поддержать и сохранить репутацию дома Романовых. Однако также трудно представить, кто мог бы справиться с ролью государя хуже, чем Николай II. Он подрывал свой авторитет при каждой возможности и в результате лишился поддержки всех слоев общества. Тем не менее, пока царь не решил отречься от престола за своего сына, монархия в России могла бы сохраниться – пусть и в иной форме. От Николая же отвернулись все, на кого опиралось самодержавие. При этом главным виновником крушения трехсотлетней монархии стал он сам из-за своей непреклонности, пассивности, слабости, глупости и, как ни странно, отцовской любви.

Немецкий социолог Макс Вебер выделял три типа власти: традиционную, харизматическую и рационально-легальную. Царская власть имела традиционную составляющую, поскольку передавалась по наследству и опиралась на культурный миф о тесной связи государя и его народа. Тем не менее, чтобы она оставалась легитимной и принималась подданными, царю следовало обладать харизмой, соразмерной своему могуществу.

Однако даже в условиях самодержавия имели значение рационально-легальные характеристики власти. Историк Марк Рафф отмечает, что многие германские монархии XVII–XVIII веков со временем эволюционировали в правовые государства (Rechtsstaat), где власть монарха подчинялась закону и строгим нормам управления[1231]. Романовы могли бы сохранить династию и продолжить править при новом режиме (пусть это и привело бы к ослаблению их влияния), если бы Николай вовремя учредил ответственное министерство или министерство доверия. Однако государь и традиции нарушил, и харизмы не проявил, и на рационально-легальный путь ступил слишком поздно.

Николай II упрямо держался за архаичные представления о самодержавии, согласно которым власть царя была абсолютной и не ограничивалась никакими законами или институтами. Американский историк Ричард Пайпс отмечает, что эти представления также были «вотчинными», то есть Николай воспринимал страну как свою частную собственность и оттого не видел разницы между личными и государственными делами[1232]. Он и его жена, императрица Александра, посвятили свою жизнь сохранению именно того самодержавия, которое Николай унаследовал от Александра III, и стремились передать эту власть в неизменном виде своему больному гемофилией сыну Алексею.

Верность Николая самодержавию имела и религиозные основы. Во время помазания на царство государь поклялся править страной, исполняя божественное предназначение. Такой завет перед лицом Господа связал Николая с подданными, и он искренне верил, что царь и народ едины. Государь много раз видел, как простые люди кланялись, опускались на колени и крестились, стоило им лишь мельком увидеть его – на коронации, во время канонизации Серафима Саровского, на празднованиях в честь победы при Полтаве и Бородине, на торжествах по случаю 300-летия дома Романовых и в Зимнем дворце, когда Россия объявила войну Германии и Австрии[1233].

Однако такая концепция власти плохо вязалась с необходимостью управлять динамично развивающимся государством, обществом и империей на рубеже веков. Любому самодержцу было бы непросто найти баланс между новшествами, которых требовала современность, и сохранением монархии. Тем не менее России откровенно не повезло: ей достался Николай II, не обладавший ни харизмой, чтобы заручиться поддержкой народа, ни интеллектом, чтобы осознать целесообразность преобразования монархии с учетом изменений в стране и обществе.

Сразу после воцарения Николай отверг коллективное обращение земских деятелей с прошением даровать конституцию, назвав требования политиков «бессмысленными мечтаниями». Однако, чтобы сохранить монархию после революции 1905 г., императору пришлось согласиться на квазипарламентскую систему, которая ограничила его самодержавную власть. Но вместо того чтобы преобразовать страну в подлинную конституционную монархию и сделать ее правовым государством, царь пожалел о своем решении, а Государственную думу считал назойливым недоразумением, претендующим на его абсолютную власть.

Преподаватель Николая II Константин Победоносцев внедрил своему воспитаннику представление о том, что конституция и самодержавие несовместимы. Несмотря на то что учился наследник престола весьма посредственно (а может, именно по этой причине), он усвоил урок и всю жизнь противился конституционным реформам.

Первая мировая война обнажила всю несостоятельность представлений Николая о самодержавии. Да, страну охватил кризис, но у царя была возможность сплотить вокруг себя элиту, чтобы та мобилизовала чиновников и общество для защиты государства. Вместо этого Николай только усугубил ситуацию. Ему выпал шанс сформировать правительство, в которое вошли бы либералы и представители общественных организаций, готовые защищать страну. И сделать это следовало в самом начале войны, когда Россия, казалось бы, сплотилась в стремлении к победе.

Следующим поворотным моментом стало лето 1915 г., когда Николай мог бы учредить министерство доверия, пригласив в правительство либералов. Высшие чиновники страны встретили бы такое решение с радостью. Однако Николай отказался. В августе 1915 г. он окончательно порвал с либералами, тем самым настроив их против монархии. Царь отправил в отставку толковых министров, что привело к «министерской чехарде», парализовало работу бюрократии и нарушило сплоченность государственного аппарата, который стал неэффективным, деморализованным и разобщенным.

Несмотря на серьезное сопротивление внутри правительства и за его пределами, Николай взял на себя роль Верховного главнокомандующего и покинул столицу, тем самым развязав руки Александре и Распутину с их пагубным влиянием на политику. Слухи о том, что Распутин и Александра – немецкие агенты, ведущие тайные переговоры о сепаратном мире с Германией, не имели под собой оснований, однако подобные пересуды просочились во все слои общества и подорвали авторитет царя.

Кто-то может спросить: что плохого в сепаратном мире? Сейчас кажется, что он мог бы вытащить страну из трясины войны и тем самым спасти монархию. Солдаты и простые люди, переживающие жуткие страдания (или, как выразился историк Уильям Розенберг, «немыслимые потери и крайний дефицит»)[1234], приняли бы его с восторгом. Однако элита – аристократия, бюрократия, высшее командование и либералы – единодушно выступала за продолжение войны, и для нее сепаратный мир был неприемлем. Если бы царь прекратил боевые действия, то столкнулся бы с недовольством всей верхушки общества.

Элита отвернулась от правительства Николая не потому, что оно «замышляло мир», как ошибочно полагал Милюков, а потому, что оно не вело войну должным образом. Кроме того, царь слишком добросовестно выполнял обязательства перед неблагодарными союзниками России.

Осознавая, что монархия в опасности, члены дома Романовых и монархисты начали давить на Николая, требуя избавить страну от опасного влияния Александры и Распутина. Именно монархисты убили Распутина, но не добились поставленной цели. Напротив, императорская чета только сильнее дистанцировалась от реальности, мертвой хваткой вцепилась в идеалы самодержавия и отвергала любые варианты реформ, которые воспринимала как попытку узурпировать власть царя. Никто не смог поколебать убеждения государя и государыни – ни вдовствующая императрица, ни великие князья, ни сестры Николая, ни даже сестра Александры Элла.

Тем временем кризис в России усугублялся. Пока царь и его супруга считали, что народ сохраняет незыблемую веру в государя, в глазах простых людей его авторитет упал ниже некуда. Николай не продемонстрировал ни толики харизмы, необходимой для управления страной в военное время, и в результате недовольство, насмешки и презрение к самодержцу пропитали все слои общества.

Историк Борис Колоницкий в своем исследовании собрал множество нецензурных комментариев простых людей – злые шутки, критику и даже призывы к цареубийству. Если до войны Николая называли «кровопийцей», то теперь все чаще звучало слово «дурак»[1235]. Императорская чета не могла осознать, что все те люди, которые кланялись им при встрече, наедине друг с другом отпускали в адрес царя ядовитые колкости.

Против Николая и Александры ополчились почти все слои общества. В аристократических салонах и офицерских клубах начали поговаривать о дворцовом перевороте, а некоторые завсегдатаи этих заведений, например Александр Гучков и князь Георгий Львов, даже всерьез принялись плести заговор. Генерал-адъютант Михаил Алексеев и великий князь Николай Николаевич, с которыми советовались заговорщики, не поддержали переворот, но и предотвращать его не стали.

Многие чувствовали, что назревает буря. Либералы боялись анархического народного восстания, которое могло бы уничтожить не только царское правительство, но и само гражданское общество, однако были готовы вмешаться, едва начнутся беспорядки. Затянувшаяся война, которая длилась уже два с половиной года, оказала огромное влияние на мышление подданных Российской империи. Всеобщая мобилизация пробудила в них национальное самосознание – не только в офицерах, но и в простых солдатах. Поначалу это выражалось в антигерманских и антисемитских погромах, но постепенно люди начали понимать, что их готовность жертвовать собой за Родину не имеет ничего общего с их присягой царю.

То, что историк Крейн Бринтон называет «перенос преданности», произошло на всех уровнях – не только в низах и среди либеральной оппозиции, но и в аристократических кругах, а также среди некоторых членов царствующей династии и высокопоставленных офицеров, то есть тех, кто должен был поддерживать режим[1236]. Для многих представление о государстве разошлось с представлением о государе.

Когда 23 февраля 1917 г. работницы вышли на улицы с требованием хлеба, положив начало Февральской революции, и даже когда 27 февраля восстание солдат парализовало работу правительства в Петрограде, никто не предполагал, что монархия исчезнет. Однако всего пять дней спустя великий князь Михаил Александрович отказался принять трон, оставленный Николаем, и династия Романовых пала.

Вопреки распространенному мнению, что монархию свергло народное восстание рабочих и солдат, решающую роль в ее крахе сыграла высокая политика. Восстание дало повод и подготовило почву, но к отречению Николая привели действия политиков высшего эшелона – либералов, военных, а также аристократов, в том числе родственников царя.

Тем не менее, несмотря на утверждения современных российских историков-монархистов, главные игроки на политической арене не согласовывали свои планы[1237]. Все участники событий действовали независимо друг от друга, преследуя собственные интересы и цели. Конец монархии не был предопределенным, неизбежным результатом, во многом к нему привела последовательность случайных событий. Думские либералы и высшее командование, конечно, сыграли главные роли, но не стоит забывать, что внутри каждой из этих групп существовали разные мнения.

Принято считать, будто думские политики были революционерами поневоле и присоединились к движению только для того, чтобы его подавить. Однако, когда утром 27 февраля началось восстание, они вели себя, как подобает настоящим революционерам, выступившим против правительства. Трудно недооценить вклад Михаила Родзянко в драматические события, связанные с отречением, но многие члены Временного комитета ему не доверяли. Борьба за власть среди политиков, особенно между Михаилом Родзянко, Павлом Милюковым и Александром Керенским, оказала значительное влияние на ход истории.

Родзянко, будучи председателем Думы и созданного 27 февраля Временного комитета, на протяжении двух дней пользовался неоспоримым авторитетом. 27 февраля, до того как Временный комитет фактически взял власть в Петрограде в свои руки, политик рекомендовал Николаю учредить министерство доверия. 28 февраля и 1 марта, когда восстание охватило Петроградский гарнизон и перекинулось на окраины столицы, Родзянко и старшие Романовы попытались урегулировать конфликт с помощью манифеста великих князей, в котором объявлялось о создании ответственного министерства – подотчетного Думе правительства, которое собрал бы Родзянко. Как и великие князья, он считал ситуацию настолько серьезной, что потребовал провозгласить полноценную конституционную монархию, а значит, и пересмотреть «Основные законы». Подобный акт мог спасти монархию так же, как в 1905 г., когда был подписан Октябрьский манифест. При таком развитии событий Родзянко сохранил бы свой авторитет среди коллег-либералов.

27 февраля, когда Николай узнал о солдатском восстании в столице, он принял два решения. Во-первых, он отверг просьбу Родзянко учредить министерство доверия, хотя эту рекомендацию поддерживали генералы Алексеев, Рузский и Брусилов, а также брат императора великий князь Михаил Александрович. Однако Николай вознамерился подавить бунт, отправив в столицу отряды солдат с фронта под предводительством генерала Иванова. Во-вторых, царь решил уехать из Ставки, чтобы вернуться к родным в Царское Село. В первую очередь Николай был семьянином, а потому не мог оставить жену в одиночестве ухаживать за больными детьми.

Царь выехал из Могилева ранним утром 28 февраля. В это время контроль над железнодорожными путями уже перешел к Временному комитету. С помощью Бубликова (которого назначили комиссаром министерства путей и сообщений) и его помощника Ломоносова Временный комитет помешал императорским поездам добраться до Царского Села, ограничил информацию, которая поступала Николаю и его придворным, и вынудил их отправиться в Псков, где располагался штаб Северного фронта. Туда государь прибыл вечером 1 марта. Бубликов и Ломоносов также помешали контрреволюционному отряду под командованием Иванова добраться до столицы.

Пока царь два дня путешествовал по заснеженным российским просторам, не имея возможности связаться со Ставкой, ситуация в Петрограде кардинально изменилась. Родзянко столкнулся с сопротивлением со стороны коллег, которые выступали за отречение Николая в пользу цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. К тому моменту авторитет Родзянко уже пошатнулся, так как политик настроил против себя восставших солдат, которым не понравился его приказ вернуться в казармы и подчиниться офицерам. Из-за этого председателю Думы пришлось отказаться от плана отправиться на встречу с царем и попросить его учредить ответственное министерство. Родзянко был вынужден посмотреть правде в глаза и смириться с тем фактом, что большинство политиков во Временном комитете начали призывать к отречению Николая от престола.

Родзянко был ключевым связующим звеном между думскими либералами и военными командирами. Последние полагались на полученную от него информацию об обстановке в столице, а также на сведения, поступавшие от Петроградского телеграфного агентства, которое, впрочем, передавало на фронт только то, что разрешал Временный комитет. Помимо Родзянко, новости военным сообщали Морской штаб и Генеральный штаб, но командующие этими штабами придерживались позиции, выгодной думским политикам.

У высшего армейского командования, как и у представителей Думы, не было единого мнения о судьбе монархии. Формальный начальник вооруженных сил Николай II в те два роковых дня отсутствовал в Ставке, поэтому формированием политической стратегии занялся начальник штаба Ставки – генерал Алексеев. Ему пришлось лавировать между командирами, которые придерживались разных взглядов: Рузским на Северном фронте, Брусиловым на Юго-Западном, Эвертом на Западном, Сахаровым на Румынском и Николаем Николаевичем – на Кавказском. Каждый из генералов управлял своей территорией, будто феодальным владением, а отношения, сложившиеся между ними во время боевых действий до Февральской революции, привели к враждебности, соперничеству и недоверию.

Хотя Алексеев по-прежнему оставался сторонником монархии, ему были близки и понятны требования умеренных либералов Думы, выступавших за политические реформы при сохранении монархических принципов правления. 27 февраля Алексеев поддержал желание Николая II подавить революцию в столице, направив туда экспедиционный корпус под командованием генерала Иванова. Начальник штаба Ставки был твердо намерен действовать в соответствии с присягой, но как только узнал, что контроль над столицей перешел к Временному комитету, приостановил контрреволюционную операцию, не посоветовавшись с государем.

Что касается Рузского, тот отозвал войска, отправленные с Северного фронта для похода на Петроград, еще до того, как Алексеев приказал Иванову остановиться. На этом военное вмешательство в столичные события прекратилось.

27 и 28 февраля Алексеев разделял мнение Родзянко о необходимости создать министерство доверия, но, когда к 1 марта революция распространилась на Москву, Кронштадт и Балтийский флот, начал выступать за учреждение ответственного министерства, что требовало более серьезных уступок со стороны государя. Позицию генерала поддерживали Рузский и Брусилов. Стратегия военных заключалась в том, чтобы добиться согласия Николая на конституционную монархию и навязать это решение остальному высшему командованию.

На Рузского, командующего Северным фронтом, возложили задачу добиться согласия неуступчивого царя. Николай, собрав в кулак все свои решимость и негодование, сопротивлялся, возражал, спорил и протестовал. Он говорил, что подобная уступка нарушит его священную клятву перед Господом. Но когда царь увидел телеграмму от Алексеева, где тот утверждал, что ответственное министерство – единственный возможный способ спасти династию, то наконец сдался. Несмотря на то что Николай был самодержцем и помазанником Божьим и несмотря на постоянные наставления жены вести себя как подобает обладателю абсолютной власти, у него, казалось, не осталось иного выбора, кроме как подчиниться генералам. В тот момент порядок вещей, за который Николай цеплялся всю свою жизнь и который хранил для сына, рухнул.

Когда Рузскому удалось добиться от государя согласия на ответственное министерство, большинство членов Временного комитета уже начали настаивать, что царь должен отречься от престола в пользу сына при регентстве великого князя Михаила Александровича. Родзянко пришлось отменить поездку к Николаю – сначала в Дно, затем в Псков, – так как коллеги подозревали, что председатель Думы может согласиться на минимальные уступки, которые ограничатся ответственным министерством. Вместо этого Временный комитет решил отправить в Псков монархистов Александра Гучкова и Василия Шульгина, которым предстояло убедить царя отречься от престола.

Смог бы Николай избежать отречения, если бы остался в Ставке и не потратил два ценных дня на дорогу? Если бы 28 февраля он отменил свой указ о роспуске Думы и учредил министерство доверия, вероятно, это разрядило бы обстановку в столице. Одновременно с этим усилился бы авторитет Думы, и порядок был бы восстановлен. Такое решение, скорее всего, увеличило бы раскол между думскими либералами и социалистами, возглавлявшими Петроградский совет. Не покинь Николай Ставку, Алексеев и Родзянко вместе надавили бы на него и 28 февраля или днем 1 марта, как только стало известно о революционных выступлениях в Москве, Кронштадте и на Балтийском флоте, убедили бы царя провозгласить конституционную монархию, и столичные бунты пошли бы на спад. Однако к тому моменту, когда государь наконец согласился это сделать – ближе к ночи 1 марта, – было уже слишком поздно. Теперь шансов умерить революционный пыл народа почти не осталось.

Приказ от 28 февраля, выпущенный от имени Родзянко, в котором солдат призвали вернуться в казармы и подчиниться офицерам, вызвал бурную реакцию. 1 марта мятежные солдаты ворвались на пленарное заседание Петроградского совета, чтобы высказать свое недовольство. В результате поздно вечером того же дня появился Приказ № 1. Это событие только подкрепило уверенность членов Временного комитета, что нужно добиваться отречения царя. Даже такие монархисты, как Гучков и Шульгин, к тому моменту полностью поддерживали мнение большинства.

Останься Николай в Ставке, Алексееву, возможно, удалось бы склонить его к уступкам уже к полудню 1 марта. Если бы манифест, провозглашающий конституционную монархию, был объявлен тогда, это снизило бы радикальные настроения среди восставших солдат. Именно поэтому решение Николая отправиться 28 февраля в Царское Село, чтобы повидать родных, стало роковой ошибкой.

Ранним утром 2 марта Родзянко в историческом разговоре с Рузским упомянул, что отречение государя может стать необходимым условием для урегулирования ситуации в столице. Все военные – от генералов до рядовых – присягали «перед Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием» служить царю и его наследнику «до последней капли крови». Солдаты Петроградского гарнизона нарушили присягу и боялись, что, вернувшись в казармы, будут сурово наказаны за клятвопреступление. Чтобы усмирить мятежников, следовало избавить их от этого страха.

Однако высшее командование прекрасно понимало, что требование отречения может быть расценено как нарушение присяги. Ни Алексеев, ни Рузский не были готовы пойти на такое в одиночку, поэтому Алексеев решил добиться согласия других командующих фронтами, надеясь «спасти действующую армию от развала; продолжать до конца борьбу с внешним врагом; спасти независимость России и судьбу династии». Еще совсем недавно Алексеев настаивал, что военные обязаны соблюдать присягу царю. Однако теперь высшее командование было готово пожертвовать Николаем, чтобы спасти династию. Получается, что воинское командование пошло на нарушение присяги, чтобы сохранить верность царскому роду.

Почему командующие фронтами, в том числе Николай Николаевич, так легко согласились с этим планом? Все потому, что они уже давно желали сместить Николая II с престола. Алексеев и Николай Николаевич знали о том, что политики готовят дворцовый переворот с целью избавить царя от влияния Александры, хотя в то время военные еще не были уверены, стоит ли вместе с Александрой отказаться и от Николая. Однако ни начальник штаба Ставки, ни дядя императора не возражали против заговора и не сделали ничего, чтобы помешать ему осуществиться. Если бы переворот состоялся, велика вероятность, что они бы его одобрили. Брусилов кое-что знал о заговоре и поддерживал его. Рузский позже признался, что, если бы ему стало известно о попытках свергнуть Николая, он бы поддержал заговорщиков.

Когда Родзянко назвал отречение Николая единственным способом избежать всеобщей анархии, Алексеев, Рузский и Брусилов с ним согласились, так как хотели осуществить свое тайное желание свергнуть царя. Несмотря на внешнее почтение, вежливость и уступчивость, Алексеев презирал Николая. Именно начальник Ставки побудил генералов надавить на царя. Отречение Николая II стало не результатом обмана и манипуляций со стороны Родзянко, а следствием скоординированных действий генералов. Именно Алексеев, а не Родзянко был главным инженером отречения Николая.

Однако это вовсе не значит, что Алексеев, Рузский, Брусилов и Николай Николаевич сговорились с Родзянко, Гучковым и членами масонских организаций, возглавляемых Керенским, или что действия «интриганов являлись заранее продуманными и координированными», как утверждают современные российские историки-монархисты[1238]. Высшее командование верило, что Николая II лучше отстранить от власти, а его супругу – лишить любого влияния. В самом начале революции оно не заявляло о такой цели лишь потому, что казалось, будто в сложившейся кризисной ситуации она недостижима. Каждый участник тех исторических событий действовал по своему усмотрению. Как справедливо заметил Бисмарк, политика – это искусство возможного.

2 марта в 14:45 Николай согласился отказаться от престола в пользу своего сына, а регентом назначить Михаила. Свидетели отмечали, что к отказу от власти он отнесся куда спокойнее, чем к провозглашению конституционной монархии. Такой поворот событий стал для Николая логическим завершением истории, своеобразным искуплением за грех, который он совершил, согласившись даровать народу конституцию.

Мог ли Николай отказаться выполнить требования военных и политиков? Во-первых, высшее командование дало царю понять, что, если он откажется, вести войну станет невозможно и Россия потерпит поражение. Во-вторых, в таком случае военные не смогли бы гарантировать безопасность императора и его семьи. В-третьих, требование об отречении было единогласным мнением высшего командования во главе с Алексеевым, которому Николай доверял. У царя не оставалось выбора – пришлось согласиться.

2 марта поздно вечером в Псков прибыли два делегата Временного комитета Думы, Гучков и Шульгин, которые собирались уговорить царя отречься от престола, но при этом и не подозревали, что Родзянко их опередил. Однако к тому моменту Николай уже изменил первоначальное решение и собрался отказаться от власти не только от собственного имени, но и от имени сына, а престол передать брату. Он опасался, что, если Михаил станет регентом, бывшему государю не позволят остаться жить с больным сыном, а расставание с ним казалось невыносимым. Отречение и за сына виделось царю единственным способом сохранить семью – вот такое трогательное проявление отцовской любви. Гучков и Шульгин были ошеломлены внезапным решением государя, но в итоге все же согласились на двойное отречение в пользу Михаила. Когда Николай отказывался от престола, то был уверен, что брат примет навязанный ему трон. При этом царь не советовался с Михаилом и даже не пытался с ним связаться.

«Манифест об отречении», написанный Базили и исправленный самим Николаем II, был послан Алексееву и Родзянко рано утром 3 марта.

Отречение императора в пользу Михаила явным образом нарушало закон о престолонаследии, согласно которому власть должна была перейти к цесаревичу Алексею. Другими словами, решение царя не соответствовало существовавшим в то время нормам права. Более того, Николай не имел права отрекаться от имени своего сына, а значит, отказавшись от престола за Алексея, преступил закон не один, а два раза. Таким образом, Николай, глава дома Романовых, нарушил правила, знакомые каждому члену царской династии. Вопрос, который возник из решения государя, касался самой сути российского самодержавия. Обязан ли царь соблюдать закон или, будучи самодержцем, может им пренебречь? По сути, когда Николай поставил во главу угла желание оставаться рядом с сыном, то не просто нарушил порядок наследования престола, а еще и предал миф о незыблемости монархии, судьбе и святом долге. Своим поступком царь дал миру понять, что престол – вещь ненадежная, что от него можно просто отказаться, передав другому, – что это не священная обязанность, проистекающая из непреложного закона. Сам того не желая, Николай уничтожил остатки традиционного престижа царской власти.

Двойное отречение также привело к перестановке сил внутри Временного комитета. Появились новые варианты развития событий, и разные группировки начали продвигать собственные интересы. Монархист Родзянко и республиканец Керенский заключили неожиданный прагматичный союз, чтобы убедить Михаила не становиться царем.

Родзянко считал, что отказ Михаила взойти на трон повысит авторитет Думы как единственного института, связывающего новый режим со старым. Она станет законодательным органом, а Временное правительство – исполнительным. Временный комитет же примет на себя функции регентского совета. Также стоит помнить, что в процессе революции Дума трансформировалась и превратилась в центр протеста, что существенно повысило значимость этого государственного органа.

Керенский, в свою очередь, полагал, что с падением монархии возрастет его собственная власть, ведь он был единственным связующим звеном между Временным правительством и народом, поддерживавшим Петроградский совет: Керенский был министром юстиции во Временном правительстве и заместителем председателя Петроградского совета.

За вступление Михаила на престол выступал только Милюков, объясняя, что лишь таким образом Временное правительство сможет стать законным преемником старого режима. Михаил II должен был благословить правительство на работу, а затем отойти от политических решений, передав исключительное право управлять страной министрам, а не Думе. Милюков стремился подорвать авторитет Родзянко и Думы, чтобы Временное правительство обрело всю полноту власти.

«Манифест» об отречении Николая в пользу Михаила отправили Родзянко и Алексееву 3 марта около часа ночи. Это был не официальный, утвержденный Сенатом документ, а лишь проект, пусть и подписанный Николаем и завизированный министром двора, графом Фредериксом. Тем не менее Ставка, Временный комитет и Временное правительство отнеслись к нему как к законному акту. Едва получив «манифест», Алексеев тут же разослал его командующим фронтами (за исключением Николая Николаевича) и приказал ознакомить солдат с его содержанием. Начальник штаба Ставки хотел, чтобы армия и флот поскорее присягнули новому царю, но опасался реакции Николая Николаевича. Чтобы повлиять на его решение, Алексеев ограничил информацию, поступавшую к великому князю.

В пять утра 3 марта Родзянко связался с Рузским и попросил его отложить публикацию и распространение «манифеста» об отречении Николая. Не уловив истинных мотивов собеседника, генерал согласился. Образно говоря, Родзянко предусмотрительно засыпал ров, прежде чем осаждать крепость. В шесть утра он уже «ринулся в атаку», обратившись с той же просьбой к Алексееву. Политик уверял, что переход престола к Михаилу вызовет всенародную ненависть к монархии и ввергнет страну в анархический хаос. Единственным выходом было дождаться Учредительного собрания, которое определит форму правления. Но созыв собрания отложили до окончания войны. Таким образом, «постановка на паузу» фактически означала конец монархии. Вопрос уже был не в том, кто займет трон, – речь шла о сохранении самодержавия в стране. Наступил решающий момент. Если бы Алексеев действительно хотел сохранить монархию, как заявлял ранее, когда рекомендовал Николаю отречься от престола, то сразу отказал бы Родзянко, опубликовал «манифест» и велел армии присягнуть на верность новому царю – Михаилу II. Однако генерал, пусть и нехотя, все же согласился выполнить просьбу председателя Думы.

3 марта в девять утра представители Временного комитета и Временного правительства встретились с великим князем Михаилом Александровичем. Родзянко, Львов и Керенский уговаривали его отказаться от престола, а Милюков, наоборот, – принять. В конце концов Михаил, услышав, что его воцарение приведет к разрушительной гражданской войне, решил отказаться от бремени власти, которое свалил на него бывший государь.

Михаил никогда не хотел становиться царем. Он не только знал, что по закону не может занять трон, но и осознавал, что не обладает ни харизмой, ни поддержкой верховного командования, чтобы повести за собой народ в такое непростое время. Великому князю даже не дали возможности с кем-нибудь посоветоваться, хотя его жена Наталья Брасова все равно была бы категорически против того, чтобы муж взошел на престол. Решение Михаила знаменовало не только падение дома Романовых, но и крах монархической системы в России. Царская династия, когда-то начавшаяся с Михаила, на Михаиле и закончилась.

3 марта Алексеев, узнав во второй половине дня об отказе Михаила занять престол, сразу отправил телеграмму командующим фронтами. Генерал писал, что «положение создает грозную опасность более всего для действующей армии, ибо неизвестность, колебания, отмена уже объявленного манифеста могут повлечь шатание умов в войсковых частях». Алексеев предложил решить проблему так: потребовать от Родзянко немедленно опубликовать «манифест» об отречении Николая «во имя спасения родины и действующей армии», а также провести в Могилеве общее совещание фронтовых командующих 8 или 9 марта.

Генералитет отреагировал на телеграмму Алексеева без энтузиазма. Рузский и Брусилов высказались против совещания и за сотрудничество с Временным правительством. Только Сахаров выразил готовность явиться на общее совещание, однако, как и другие командующие, не поддержал идею военного вмешательства. Эверт не захотел признавать отречение Николая и вместо этого предложил выйти из кризиса, учредив ответственное министерство, а свое прежнее согласие на отречение государя и вовсе отозвал. 8 или 9 марта, по его мнению, устраивать совещание было бы поздно. И наконец, как и остальные генералы, он не хотел начинать военную операцию, чтобы остановить революцию.

Стало понятно, что, когда речь заходила об отношении к Временному правительству или о сохранении монархии, среди высшего командования не было ни намека на единство. Мнения совпадали только в одном: останавливать революцию силой недопустимо. В какой-то момент все генералы пришли к выводу, что теперь военное вмешательство принесет только вред.

Но самый бескомпромиссный ответ на предложение Алексеева пришел от Николая Николаевича. В своем ответе на телеграмму начальника штаба великий князь заявил, что священный долг армии и флота – бороться с внешним врагом. Дядя бывшего царя ни словом не обмолвился о защите монархии. Он отказался ехать в Могилев на совещание, так как ему требовалось несколько дней, чтобы вступить в должность Верховного главнокомандующего и наладить контакт с Временным правительством, чтобы оно ввело его в курс дела. Он был против воцарения Михаила, считая, что это неминуемо приведет к кровопролитию. Таким образом, единственный Романов, который мог бы спасти династию, смирился с ее бесславной кончиной.

Поздно вечером 3 марта в Петербурге вышли спецвыпуски газет. На передовицах были сенсационные новости об отречении Николая и Михаила. Узнав о решении брата, Николай снова передумал и попытался все-таки передать трон Алексею. В Могилеве бывший царь попросил Алексеева сообщить об этом Родзянко, но генерал отказался, сославшись на то, что уже слишком поздно что-либо менять.

Главные участники драмы об отречении действовали порознь. Каждый принимал решения самостоятельно, но поступки одного провоцировали действия другого: сработал эффект домино, кульминацией которого и стало падение монархии. Единственное, что объединяло всех участников февральских событий, – стремление отстранить от власти Николая и Александру. При определенных обстоятельствах все эти люди могли бы согласиться на ответственное министерство или конституционную монархию. При этом каждый из тех, о ком я рассказал (за исключением Керенского), хотел сохранить монархическую систему – просто без Николая. Тогда почему же его отречение привело к краху монархии? Точкой невозврата стало решение Николая нарушить закон и передать трон не Алексею, а Михаилу – в обход цесаревича.

Одной из главных черт российской автократии было то, что самодержец и самодержавие были неразрывно связаны между собой, – этим она отличалась от японской или британской монархии. С эпохи Мэйдзи и до конца Второй мировой войны политические бури никоим образом не тревожили императора Страны восходящего солнца, и при этом он все равно почитался как главный хранитель основ японской нации. Императорский рескрипт об образовании, а также Императорский рескрипт солдатам и матросам сформировали культ императора во всех слоях общества. Однако японскому правителю не требовалось демонстрировать харизму, чтобы перед ним преклонялись. Например, считалось, что император Тайсё (Ёсихито) вообще был умственно отсталым.

Парадоксальным образом именно природа российской монархии, где самодержец обладал властью, не ограниченной никакими законами и институтами, стала смертным приговором и для самодержавия, и для монархии в целом. Без государя Российское государство существовать не могло.

Основными задачами Владимира Набокова и Бориса Нольде, составлявших «манифест» об отказе Михаила от престола, было, во-первых, подтвердить полноту власти Временного правительства, а во-вторых, сохранить его связь с Думой. Поэтому самой важной частью этого документа стала фраза: «Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному Правительству, по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всею полнотою власти…»

Ближе к вечеру 3 марта состоялось первое заседание Временного правительства. Ни Родзянко, ни остальных членов Временного комитета на него не пригласили. На этом заседании князь Львов, ставший премьер-министром, призвал «определить объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до установления Учредительным собранием формы правления и основных законов Российского государства, равным образом, как и о взаимоотношениях Временного правительства к Временному комитету Государственной думы». Заседание постановило, что «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству». На том же заседании «Свод основных законов Российской империи» был признан недействительным. Примечательно, что, когда Милюков объявил революционерам, собравшимся в Екатерининском зале Таврического дворца, о создании Временного правительства, кто-то из толпы спросил: «Кто вас выбрал?» Милюков ответил: «Нас выбрала русская революция». На том же первом заседании Временного правительства министры признали, что им придется считаться с мнением Петроградского совета. Позволить его членам напрямую влиять на политику Временного правительства никто не хотел, но политики согласились совещаться с Петросоветом, учредив для этого специальный комитет, в который вошли представители обоих органов. Это было молчаливым признанием как двоевластия в стране, так и того факта, что Временное правительство не обладало всей полнотой государственной власти, несмотря на все свои притязания.

Пока разыгрывалась драма, связанная с отречением, исполком Петроградского совета стоял в стороне, позволив Временному комитету возглавить уничтожение монархии. Лидеры Совета опасались, что их вмешательство может подтолкнуть военных начать контрреволюционную операцию. Однако, как только Михаил отказался занять престол и монархия фактически прекратила свое существование, исполком тут же принял резолюцию о задержании Николая и Александры, заключении великого князя Михаила под домашний арест, а также переправке великого князя Николая Николаевича в Петроград и установлении наблюдения за ним.

7 марта Временное правительство приняло резолюцию об аресте Николая и Александры и приказало доставить Николая в Царское Село. Генерал Алексеев, которому поручили предъявить бывшему государю ордер на арест, выполнил это задание без возражений. На следующий день Лавр Корнилов, новый командующий Петроградским военным округом, назначенный Родзянко и одобренный Алексеевым, явился к Александре и поместил ее под арест. 9 марта в Александровском дворце Царского Села Николай и Александра наконец встретились вновь, теперь уже в роли узников Временного правительства и Петроградского совета.

4 марта Николай Николаевич в качестве Верховного главнокомандующего приказал армии присягнуть на верность Временному правительству. 10 марта великий князь прибыл в Могилев, но Временное правительство, не церемонясь, отстранило его от должности. Николай Николаевич покорно согласился, попросив лишь, чтобы ему позволили без помех вернуться в Крым.

Так начался путь Романовых к голгофе, завершившийся в июле 1918 г. в Екатеринбурге, где всю семью Николая жестоко казнили большевики. Всех Романовых ждал трагический конец – кого-то убили большевики, кто-то с огромным трудом бежал из России[1239]. Трагическая судьба династии была предопределена в марте 1917 г., когда Романовы сошли с исторической сцены, и провожали их не громогласными аплодисментами, а мрачным молчанием.