В телеграмме Николая II генерал-адъютанту Михаилу Алексееву утверждалось, что он готов отказаться от престола. Однако это заявление нельзя было считать официальным, ведь соответствующий манифест пока еще не был подписан. Рузский не распространял информацию об отречении, а значит, получить формальное согласие несговорчивого и непредсказуемого самодержца предстояло Думе. То, как она подошла к этой задаче, повлекло за собой непредвиденные последствия для всей страны.

После того как рано утром 2 марта члены Временного комитета решили добиваться отречения Николая, Александр Гучков вызвался поехать в Псков и обратиться с соответствующим требованием к царю. Коллеги считали Гучкова идеальным кандидатом на эту роль. В отличие от интригана Родзянко, взгляды которого постоянно менялись, Гучков еще до революции в течение нескольких месяцев пытался организовать дворцовый переворот. Теперь даже такие представители Временного комитета, как Милюков и Шульгин, которые до февральских событий отказывались участвовать в его заговорах, активно поддерживали коллегу, поэтому Гучков вызвался, что называется, шагнуть в логово льва и потребовать от государя, чтобы тот отказался от власти.

Но была одна проблема: Гучков не состоял во Временном комитете. Чтобы его визит выглядел более официальным, он предложил кому-нибудь из Временного комитета поехать с ним. Думские политики опасались отправлять Родзянко в Псков, потому что боялись, что тот вступит в сговор с высшим командованием. Николай Чхеидзе, председатель Петроградского совета и член Временного комитета, тоже не подходил на роль сопровождающего, поскольку его радикальные взгляды могли привести к конфликту с военными. Нет, призывать царя оставить престол надо было посылать монархистов. Шульгин предложил свою кандидатуру, и коллеги ее поддержали, надеясь, что вместе с Гучковым он сможет убедить Николая[935]. Заранее договорились лишь об одном – от государя нужно добиться отречения в пользу цесаревича при регентстве великого князя Михаила. Однако Временный комитет даже не составил проект манифеста об отречении, так что Шульгину пришлось спешно сочинять его прямо в поезде по дороге в Псков.

Делегаты выехали из Петрограда 2 марта примерно в пять утра, пока Родзянко вел судьбоносную беседу с Рузским[936]. Отсюда можно предположить, что Гучков и Шульгин даже не догадывались, что бывший председатель уже сделал ход конем, заявив, что «династический вопрос встал ребром», тем самым повлияв на высшее командование и запустив цепочку событий, которая подтолкнула Николая согласиться оставить престол. Как чуть ранее государь, путешествовавший по стране, не подозревал о поразительных событиях в столице, так и Гучков с Шульгиным провели пятнадцать часов в дороге, не зная, что цель их поездки была достигнута без их непосредственного участия[937].

В вагоне было только два пассажира – Гучков и Шульгин. В соседнем ехали пять солдат с красными нарукавными повязками – охрана делегатов Временного комитета[938]. Юрий Ломоносов поручил своему надежному помощнику Владимиру Некрасову, чиновнику канцелярии министерства путей сообщения, тоже сесть в поезд, чтобы по дороге и после приезда в Псков докладывать в министерство о действиях делегатов[939]. Впоследствии Гучков и Шульгин говорили, что не думали о возможной опасности своей поездки. Однако оба делегата понимали, что встреча с Николаем может вылиться в конфликт с применением силы. Они были уверены, что перед ними стоит практически невыполнимая задача – уговорить самодержца отказаться от престола. По пути в Псков Шульгин составил примерный план манифеста об отречении, но это был лишь набросок, а довести его до ума не хватило моральных сил: смысл грядущего испытания ошеломлял. Позже Шульгин вспоминал: «Мы ехали, как обреченные… Как все самые большие вещи в жизни человека, и это совершалось не при полном блеске сознания… Так надо было… Мы бросились на этот путь, потому что всюду была глухая стена… здесь, казалось, просвет… здесь было “может быть”… А всюду кругом было – “оставь надежду”»[940]. И все же Гучкова наверняка приятно будоражило, что он наконец-то воплощал в жизнь идею заговора, которую вынашивал столько времени.

По пути поезд останавливался на станциях, и делегатам приходилось выступать с короткими речами перед людьми, которые собирались на платформах. В Гатчине генерал Иванов попытался поговорить с представителями комитета, но те отказались его принять, ограничившись телеграммой[941]. Поезд надолго остановился в Луге, где присоединившиеся к революции солдаты воодушевленно приветствовали посланников Думы. Однако те были не слишком уверены в преданности военных, поэтому на платформу не вышли[942]. Из-за всех этих задержек делегация прибыла в Псков на два часа позже, чем планировалось[943].

Рузский заранее распорядился, чтобы начальник станции проводил представителей Временного комитета в его вагон, как только они приедут. Генералу нужно было сообщить политикам, что государь уже согласился отказаться от престола, а также рассказать им о настроении Николая до того, как те отправятся на историческую встречу[944].

Царь тем временем передумал. Как уже упоминалось в предыдущей главе, после того как Николай согласился отказаться от власти, он около четырех часов дня встретился со своим личным врачом Сергеем Федоровым. Царь спросил у доктора, сколько, по его оценке, сможет прожить Алексей. Федоров прямо ответил, что, учитывая бессилие современной медицины в отношении гемофилии, прогноз неутешительный. «Ваше Величество, наша наука нам говорит, что болезнь эта неизлечима, но многие достигают при ней значительного возраста, хотя здоровье Алексея Николаевича будет всегда зависеть от всякого случая», – объяснил врач. Николай признался, что надеется переехать вместе с семьей в Ливадию и что не собирается разлучаться с сыном. Федоров отреагировал на это скептически. Если Алексей станет царем, скорее всего, ему придется жить с регентом.

Даже думать о разлуке с любимым сыном Николаю было невыносимо. Более того, он не мог смириться с тем фактом, что сын будет жить с Натальей Брасовой, женой Михаила, которую царская чета не любила. Николай обожал Алексея, и, когда ему пришлось решать, чего он хочет больше – жить вместе со своим ребенком или воплотить мечту передать Алексею трон, выбор был очевиден. Ничто не могло заставить его отдать двенадцатилетнего сына на воспитание в другую семью. Тогда Николай решил отказаться от престола не только от своего имени, но и от имени сына, уступив власть Михаилу, поскольку был уверен, что такой шаг Александра одобрит[945].

Приближенные Николая, которые тоже готовились к встрече с представителями Временного комитета, решили перехитрить Рузского. Они хотели провести Гучкова и Шульгина прямо к царю и тем самым лишить Рузского возможности поговорить с ними заранее. С этой целью свита отправила полковника Анатолия Мордвинова дежурить на платформе[946].

Украшенный красными флагами спецпоезд с представителями Думы прибыл в Псков в 21:32[947]. Состав еще не остановился, а Мордвинов уже запрыгнул в вагон и попросил делегатов проследовать за ним к государю; Рузский и начальник штаба генерал Юрий Данилов тем временем ждали царя в вагоне генерала[948]. Гости выглядели непрезентабельно: не бритые и не мытые несколько дней, воротнички засалены, костюмы измяты, рубашки несвежие, галстуки распущены. Шульгин вспоминал, что они с Гучковым походили на заключенных, которых только что выпустили на волю[949]. Оба хотели привести себя в порядок, прежде чем отправиться на такую важную встречу. Но Мордвинов, не обращая внимания на помятый вид и несвежий запах новоприбывших, проводил их до императорского поезда (тот находился всего в нескольких шагах) и пригласил пройти в вагон-гостиную. Как и подобало перед встречей с государем, лакей забрал у прибывших верхнюю одежду и распахнул перед ними дверь. В ярко освещенной гостиной Гучкова и Шульгина деловито приветствовал безукоризненно одетый граф Фредерикс; на груди у него были портреты трех императоров в обрамлении бриллиантов[950], мундир украшен голубым аксельбантом. Рядом с графом стоял генерал-майор Кирилл Нарышкин, начальник Военно-походной канцелярии[951].

Со всей церемонностью поприветствовав делегатов, Фредерикс сказал, что государь сейчас придет, и спросил об обстановке в Петрограде. Гучков ответил: «В Петрограде стало спокойнее, граф, но ваш дом на Почтамтской совершенно разгромлен, а что сталось с вашей семьей – нам неизвестно». Эти новости потрясли Фредерикса до глубины души[952].

Наконец в вагон-гостиную вошел Николай. Одет государь был в свою любимую серую черкеску. Выглядел он бледным, но бесстрастным. Гучков вспоминал: «Лицо его было спокойно. Ни следа волнения. Те же ясные глаза, те же выдержанные спокойные движения»[953]. Делегаты поклонились государю. Тот пожал им руки и спросил: «А Николай Владимирович?» Нарышкин доложил, что Рузский сейчас придет. Государь сел за небольшой прямоугольный стол, спиной к обтянутой зеленым шелком стене, и жестом предложил всем занять места, указав Гучкову на стул справа от себя. Напротив Николая расположились Шульгин и Фредерикс. В углу вагона стоял еще один небольшой стол, за который сел Нарышкин, чтобы вести протокол встречи[954].

После обмена любезностями Гучков перешел к делу[955]. Он нервничал, говорил, не глядя на царя, левую руку то и дело прижимал ко лбу[956].

Гучков начал с того, что описал ужасное положение дел в Петрограде, которое побудило его и Шульгина обратиться к государю. Он сказал, что Временный комитет был создан для того, чтобы предотвратить распространение анархии, и при этом предупредил: «Кроме нас заседает в Думе еще комитет рабочей партии, и мы находимся под его властью и его цензурою. Опасность в том, что если Петроград попадет в руки анархии, и нас, умеренных, сметут, так как это движение начинает нас уже захлестывать. Их лозунги: провозглашение социальной [социалистической] республики. […] Вторая опасность, что движение перекинется на фронт»[957].

В этот момент пришли Рузский и Данилов. Мордвинов попытался не впустить их в поезд, но те оттолкнули полковника, сняли верхнюю одежду и сами вошли в вагон-гостиную[958]. Поклонившись царю, Рузский сел между Фредериксом и Шульгиным, а Данилов расположился на диване в углу. Затем командующий Северным фронтом осудил скорохода за то, что тот не выполнил его приказ и не привел делегатов сначала к нему[959].

После небольшой заминки, вызванной появлением Рузского и Данилова, Гучков продолжил говорить. По его словам, отправленные с фронта войска взбунтовались и примкнули к Временному комитету. При этих словах Рузский поддержал Гучкова, сказав, что армия больше не может выслать для борьбы с революцией ни одного солдата[960]. Скорее всего, к тому моменту и Рузский, и Гучков знали, что восстания фронтовиков в Луге не было, но оба решили использовать этот слух, чтобы надавить на царя.

А затем Гучков ударил в ахиллесову пяту Николая – заговорил о ситуации в Царском Селе:

«Вчера к нам в Думу явились представители Сводного пехотного полка, Железнодорожного полка, конвоя Вашего Величества, Дворцовой полиции и заявили, что примыкают к движению. Им сказано, что они должны продолжать охрану тех лиц, которая им была поручена; но опасность все же существует, так как толпа теперь вооружена»[961].

Николай, прислонившись к стене, смотрел прямо перед собой. Его лицо было спокойным и непроницаемым. Шульгин вспоминал: «Единственное, что, мне казалось, можно было угадать в его лице: “Эта длинная речь – лишняя…”»[962]

Гучков тем временем достиг кульминации своего выступления:

«Единственный путь – это передать бремя верховного правления в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию. Если Вы, Ваше Величество, объявите, что передаете свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство великому князю Михаилу Александровичу, и если от Вашего имени или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия…»[963]

«Прежде чем на это решиться, Вам, конечно, следует хорошенько подумать, помолиться, – сказал Гучков, – но решиться все-таки не позже завтрашнего дня, потому что уже завтра мы не будем в состоянии дать совет, если Вы его у нас спросите, так как можно опасаться агрессивных действий толпы»[964]. Когда Гучков упомянул молитву, Николай впервые на него посмотрел[965].

По словам Шульгина, в тот момент сидевший рядом Рузский шепнул ему на ухо, что по шоссе из Петрограда движутся грузовики с вооруженными солдатами, и спросил, действуют ли они по распоряжению Временного комитета. На это Шульгин гневно возразил: «Как это вам могло прийти в голову?» Тогда генерал ответил: «Ну, слава Богу, простите… Я приказал их задержать»[966]. Получалось, что анархия не только бушевала в столице, но и надвигалась на Псков – это наверняка толкнуло командование и царя на решительные меры.

Рузский вмешался в разговор и сказал, что государь уже принял решение, и с этими словами передал Николаю неподписанный проект манифеста. Речь Гучкова стала походить на запугивание, поэтому генерал, возможно, решил прервать его, пока тот не зашел слишком далеко. Рузский надеялся, что, передав Николаю черновик документа, сократит переговоры. Однако, к удивлению командующего, царь сложил бумагу и положил ее в карман[967]. Ни Гучков, ни Шульгин не придали этому значения[968].

Николай заговорил, не обращая внимания на Рузского. Шульгин вспоминал, что голос государя звучал просто, спокойно и точно, только тон изменился, став похожим на гвардейский:

«Ранее вашего приезда и после разговора по прямому проводу генерал-адъютанта Рузского с председателем Государственной думы я думал в течение утра, и во имя блага, спокойствия и спасения России, я был готов на отречение от престола в пользу своего сына…»

Должно быть, Рузскому стало дурно от предчувствия, что царь передумал и не хочет отказываться от власти. Что до Гучкова и Шульгина, в тот момент они впервые узнали, что Родзянко общался с командующим Северным фронтом.

Николай продолжил:

«…но теперь, еще раз обдумав положение, я пришел к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него, так как разлучаться с ним я не могу. Я переменил решение в пользу брата Михаила…»

Затем царь добавил, уже тише: «Надеюсь, вы поймете чувства отца…»[969]

Его слова оказались настолько неожиданными, что Гучков и Шульгин онемели и пораженно переглянулись. Рузский и Данилов тоже посмотрели друг на друга, не в силах подобрать слова. Молчание нарушил Гучков: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Сценарий, при котором Николай отрекается от престола в пользу цесаревича при регентстве Михаила, долго был идеей фикс как среди сторонников дворцового переворота, так и среди либералов. О двойном отречении никто и подумать не мог.

Шульгин спас собеседников от возможных неловких вопросов, предложив сделать перерыв на пятнадцать минут[970].

Призраки предков Николая бросили зловещую тень на полные драматизма последние дни династии Романовых. Порядок престолонаследия в Московии долго не был определен законом, но в 1722 г. Петр I (период правления: 1682–1725 гг.) издал указ, позволявший монарху передавать власть тому, кого правитель выберет сам. Это повлекло за собой неразбериху, интриги и дворцовые перевороты, охватившие двор в XVIII веке. Екатерина Великая (период правления: 1762–1796 гг.) пришла к власти путем переворота после смерти ее слабого и болезненного мужа Петра III[971] (период правления: 1761–1762 гг.), стала императрицей и назначила своим наследником сына Павла. Но царица презирала его и предпочитала внука Александра, которого разлучили с отцом и воспитывали под бдительным контролем Екатерины. Ненависть между сыном и матерью была взаимной. Павел верил, что трон принадлежит ему по праву и что именно ему полагалось унаследовать престол после смерти отца, а не матери, захватившей власть. Во время долгого правления Екатерины ее отпрыск изнемогал от тоски, предаваясь невеселым думам и подсчитывая, сколько дней царствования отобрала у него мать.

Когда Павла (период правления: 1796–1801 гг.) короновали на Пасху 1797 г., первыми его указами стали Акт о наследовании императорского престола и Учреждение об императорской фамилии. Согласно этим законам, устанавливался четкий порядок наследования – по мужской линии. Были определены привилегии, титулы, право на брак и развод, возраст совершеннолетия и другие тонкости правового положения членов династии Романовых. Император объявлялся главой монархии. Великие князья и княжны могли заключать браки только с представителями европейских королевских семей и только с одобрения царя. Морганатические браки нужно было согласовывать с императором, а сыновья, рожденные в результате таких союзов, лишались права наследования престола. Совершеннолетие наступало по достижении 16 лет. Жена императора была обязана принять православие; после свадьбы она становилась императрицей, но не могла управлять страной. Если монарх отрекался от престола и трон переходил к несовершеннолетнему наследнику, правитель имел право назначить регента до совершеннолетия сына[972]. Закон о наследовании был несколько изменен при Александре III и Николае II, а в 1906 г. вошел в состав «Основных законов Российской империи».

Закон четко определял, что наследником становился старший сын императора. Формула, предлагаемая Временным комитетом, – отречение Николая в пользу Алексея, который до своего шестнадцатилетия будет воспитываться регентом Михаилом, – соответствовала действующим правовым нормам. Предполагалось, что состав регентского совета полностью или частично определит Временное правительство, а Николай II не будет принимать в этом участия. Такой расклад представлялся идеальным образцом конституционной монархии: символическая фигура царя при безвольном регенте, который разделяет либеральные взгляды, ни во что не вмешивается и послушно подписывает любые решения правительства. При этом монархия сохранялась и новый режим воспринимался бы как законный наследник прежнего.

Своим решением Николай спутал политикам все карты. В законе ясно говорилось, что трон можно передать только старшему сыну. Хотя Николай имел право назначить регента, роль Алексея он изменить не мог. Передача власти Михаилу вместо цесаревича была прямым нарушением закона. Более того, отрекаясь от престола от имени сына, Николай отказывал Алексею в законных притязаниях на трон[973]. Таким образом, царь нарушал закон дважды.

Трудно представить, что Николай не догадывался о неправомерности своего решения. Все его родственники знали о законе, так что странно предполагать, что государь был исключением. Возможно, Николай считал, что раз он совершил великую жертву, отказавшись от престола, то имеет право преступить закон. В конце концов, он просил лишь о «небольшой уступке» – исполнении своей последней просьбы. Для Николая личные интересы стояли выше закона, ведь он – самодержец, а значит, волен поступать как хочет (именно это постоянно твердила ему Александра). Желание остаться со своей семьей превзошло все остальные.

Милюков так прокомментировал эту ситуацию:

«Николай II не хотел рисковать сыном, предпочитая рисковать братом и Россией в ожидании неизвестного будущего. Думая, как всегда, прежде всего о себе и о своих, даже и в эту критическую минуту, и отказываясь от решения, хотя и трудного, но до известной степени подготовленного, он вновь открывал весь вопрос о монархии в такую минуту, когда этот вопрос только и мог быть решен отрицательно. Такова была последняя услуга Николая II родине»[974].

Однако Милюков не совсем справедлив в своих суждениях. Николай передавал престол Михаилу, полагая, что тот согласится. Он и не догадывался, что двойное отречение станет для монархии смертным приговором.

Гучков и Шульгин провели перерыв в углу вагона, обсуждая, как поступить с неожиданным предложением Николая. Гучков считал, что недопустимо оставлять Алексея жить с родителями после отречения отца, поскольку «никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения»[975]. Рузский присоединился к их беседе и спросил, может ли царь вообще по закону отказаться от престола от имени сына. Ни Гучков, ни Шульгин не знали, как на это ответить[976]. Тогда генерал упрекнул: «Как это вы поехали по такому важному государственному вопросу и не захватили с собой ни тома основных законов, ни даже юриста?» Шульгин беспомощно возразил, что они вовсе не ожидали от государя такого решения. Все верно, но депутаты и правда совершили критическую ошибку, не пригласив с собой юриста.

Вернувшись к теме обсуждения, Шульгин заявил, что законность решения царя значения не имеет. Депутат утверждал, что они должны согласиться с Николаем, поскольку важен тот факт, что император готов отречься от престола, а не правовые тонкости. Кроме того, добавил Шульгин, если Алексея разлучить с родителями, тот станет видеть в окружающих тюремщиков. Еще стоило помнить, что цесаревич не смог бы до совершеннолетия принять конституцию, а вот Михаил, стань он императором, сразу стал бы конституционным монархом[977].

Давайте на минуту задумаемся, что бы случилось, откажись Временный комитет принять отречение Николая на его условиях. Мог бы царь решить, что лучше в таком случае остаться у власти? Гучков и Шульгин, знавшие упрямство и неуступчивость государя, должно быть, содрогались от одной только мысли о таком развитии событий. Они не представляли, как на это отреагировало бы высшее командование, а времени начинать переговоры заново не оставалось. Любое промедление только усилило бы антимонархические настроения, уже кипевшие в народе после речи Милюкова в Таврическом дворце. Смута и раздор грозили вот-вот поглотить армию. Поэтому Гучков сдался.

Перерыв закончился[978]. Гучков сказал государю: «Ваше Величество, у вас заговорило человеческое чувство отца, и политику тут не место, так что мы ничего против вашего предложения возразить не можем». Шульгин поспешил вновь перейти к политике: «Важно только, чтобы в акте Вашего Величества было указано, что преемник ваш обязан дать присягу конституции». «Хотите еще подумать?» – саркастично поинтересовался Николай. На что Гучков заявил: «Нет, я думаю, что мы можем сразу принять ваши предложения»[979].

Николай хотел знать, точно ли его отречение не приведет к кровопролитию и примет ли это решение вся страна. Гучков заверил его, что беспорядки возникнут, если объявят республику, и это вполне может произойти, если отречение не состоится. Шульгин добавил: «Может быть, со стороны тех элементов, которые будут вести борьбу против нового строя, и будут попытки, но их не следует опасаться. Я знаю, например, хорошо город Киев, который был всегда монархическим; теперь там полная перемена»[980].

Пойдя навстречу Николаю и его родительским чувствам, Гучков и Шульгин превысили полномочия, данные им Временным комитетом. Оба даже не подозревали о роковых последствиях такой мягкости. Это решение политики приняли спонтанно, во время пятнадцатиминутного перерыва, не задумываясь о том, к чему приведет незаконная передача власти[981].

Историк Виталий Старцев утверждал, что представители Думы могли бы настоять на выполнении изначального плана. Они могли пообещать Николаю, что он и Александра продолжат жить с цесаревичем, – а потом нарушить свое слово, сославшись на изменившиеся обстоятельства. Но политики не стали давить на императора. В итоге именно Гучков принял окончательное решение согласиться с двойным отречением. В решающий момент политик, долгие годы планировавший дворцовый переворот, не смог надавить на государя и тем самым воткнул нож в спину монархическому строю, который так отчаянно стремился спасти[982].

Николаю все происходившее, должно быть, казалось невероятно унизительным. Отречение само по себе было ужасно, а теперь царю пришлось еще и просить своего заклятого врага пойти ему навстречу, пусть царь и чувствовал удовлетворение оттого, что помешал стройным планам своих политических оппонентов. Если Николай и ощущал себя униженным, виду он не подал. Время от времени он вставлял довольно язвительные замечания, но по большей части держался спокойно и достойно. Это поразило Гучкова, и позже он сказал:

«Как же все-таки такой важный акт в истории России – перемена власти, крушение трехсотлетней династии, падение трона! И все это прошло в такой простой, обыденной форме и, я сказал бы, настолько без глубокого трагического понимания всего события со стороны того лица, которое являлось главным деятелем в этой сцене, что мне прямо пришло в голову, да имеем ли мы дело с нормальным человеком»[983].

Согласившись с Николаем, Гучков предупредил, что они с Шульгиным не могут задерживаться в Пскове дольше чем на полчаса, поэтому им нужен подписанный царем экземпляр манифеста об отречении[984]. Шульгин протянул царю свой черновик документа, подготовленный в поезде, но Николай предложил воспользоваться тем вариантом, который был у него. Он говорил об акте, составленном Базили по распоряжению Алексеева и отправленном в Псков 2 марта в семь часов вечера; Рузский передал его царю во время встречи с представителями Думы. Прочитав грамотно и продуманно написанный документ, Шульгин тут же забрал свой посредственный черновик. Николай отправился к себе в вагон и там карандашом внес правки в манифест. Изначальное предложение Базили – отречение Николая II от престола в пользу Алексея при регентстве Михаила – было вычеркнуто, а вместо него император написал, что отказывается от трона от своего имени и от имени сына, а власть передает брату[985].

Гучков и Шульгин попросили внести еще одно изменение – написать, что новый император должен присягнуть конституции. Николай согласился, хотя, как мы увидим позже, само слово «конституция» использовать не стал[986].

В проекте Базили упоминалось, что Россия переживает трудные времена, идет война, а значит, важно, чтобы внутренние волнения не отразились на национальном единстве. Далее эта идея развивалась:

«В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя верховную власть».

До этого момента манифест соответствовал требованиям Думы, но потом начинались существенные отличия:

«Не желая расстаться с любимым сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше брату Нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу»[987] [курсив автора. – Прим. пер.].

И снова Николай подчеркнул единство монархии и законодательной власти, но отказался использовать ненавистное слово «конституция», заменив его расплывчатой формулировкой, не уточняющей, кому же следует давать «ненарушимую присягу». Самодержец сопротивлялся до последнего.

В одиннадцать часов вечера полковника Всеволода Ступина, выполнявшего поручения при штабе Северного фронта, вызвали на вокзал. Данилов передал ему проект манифеста об отречении, приказал отнести его в штаб и сделать две чистовые копии. Ступин пригласил наборщика А. К. Логвинова, который под его диктовку напечатал два экземпляра манифеста. Затем документы отнесли в императорский поезд, и Нарышкин лично передал их Николаю, после чего царь подписал оба акта карандашом. Перед тем как поставить свою подпись, Николай по просьбе представителей Временного комитета назначил князя Георгия Львова председателем совета министров, а великого князя Николая Николаевича – Верховным главнокомандующим[988]. Это было сделано для того, чтобы ни у кого не возникло сомнений в законности этих указов.

Затем Нарышкин зашел в вагон-гостиную и попросил Фредерикса заверить экземпляры манифеста. Граф проворчал, что на них негде ставить подпись, но все же под словом «Псков» вывел дрожащей рукой свое имя и дату. Произошло это 2 марта в 23:48[989]. Один экземпляр остался у Рузского, а второй Гучков и Шульгин должны были отвезти в Петроград. По просьбе Шульгина в манифесте указали более раннее время – 15:00[990]. Эта бессмысленная, незначительная правка тоже повлияет на судьбу престола, монархии и государственного устройства.

Задним числом подписали и назначения Львова и Николая Николаевича, указав, что это произошло в 14:00, за час до того, как Николай подписал двойное отречение. Князя Львова уже избрали премьер-министром Временного правительства, но в документе использовалась формулировка «председатель Совета министров» – будто царь сам назначил его еще до того, как отказался от власти. Такие мелкие подтасовки позже заронят зерно сомнения в легитимности Временного правительства.

Когда Николай подписал манифест, а Фредерикс его заверил, все присутствующие расчувствовались. Шульгин вздохнул: «Ах, Ваше Величество… Если бы вы это сделали раньше… может быть, всего этого…» Николай поинтересовался: «Вы думаете – обошлось бы?» Он сказал Шульгину, что поедет в Ставку попрощаться, повидается с матерью, а потом вернется в Царское Село. Политики, генералы и царь пожали друг другу руки и разошлись[991].

Вагон-гостиная, где был разыгран последний акт правления Николая, опустел. Старинные настенные часы показывали 23:45[992].

Так на двадцать втором году окончилось царствование Николая II.

Гучков и Шульгин отправили Родзянко телеграмму через начальника Генерального штаба в Петрограде:

«Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение образовать новое правительство дастся князю Львову. Одновременно Верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно. Сообщите немедленно в Псков положение дел в Петрограде»[993].

Когда представители Думы вышли из царского вагона, Гучков увидел, что вокруг собирается толпа. Он обратился к собравшимся: «Господа, успокойтесь, государь дал больше, нежели мы желали». Позже Рузский в разговоре с великим князем Андреем вспоминал:

«Вот эти слова Гучкова остались для меня совершенно непонятными. Что он хотел сказать, “больше, нежели мы желали”. Ехали ли они с целью просить об ответственном министерстве или отречении – я так и не знаю. Никаких документов они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению Государственной думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов я в их руках не видел. Если они ехали просить об отречении и получили его, то незачем Гучкову было говорить, что они получили больше, нежели ожидали. Я думаю, что они оба на отречение не рассчитывали»[994].

Однако слова Гучкова можно истолковать иначе. Политики ожидали от царя активного сопротивления, но он согласился, хотя и не совсем на тот вариант, на который рассчитывали делегаты. В любом случае результат был гораздо более удачным, чем они представляли.

Гучкова и Шульгина пригласили в вагон Рузского. Там переговорщики перекусили, дожидаясь, пока поезд подготовят к отправке. К трапезе присоединился генерал Сергей Саввич. Позже Гучков вспоминал, что его смутило выражение крайнего удовольствия на лицах генералов, в то время как его самого и Шульгина терзали тысячи сомнений[995].

Представители Думы выехали в Петроград 3 марта около трех часов ночи. «Манифест» Николая об отречении и два указа Сенату были отправлены телеграфом в Ставку и председателю Временного правительства. Гучков и Шульгин взяли с собой один экземпляр «манифеста», а второй оставили у Данилова в штабе Северного фронта[996].

Пока разворачивались эти головокружительные события, похоже, никто и не подумал предупредить Михаила, что трон достается ему. В пылу обсуждений кандидатуры следующего императора самого будущего монарха оповестить забыли[997].

После отъезда Гучкова и Шульгина большая часть свиты собралась в вагоне-столовой. Говорили тихо, многие плакали. Никто не высказывал никаких претензий, просто сидели вместе, будто на поминках[998]. Однако крысы всегда первыми бегут с тонущего корабля. Граф Александр Граббе, генерал-майор свиты, попросил у Николая разрешения перейти на службу в Ставку к новому Верховному главнокомандующему, Николаю Николаевичу. Лейтенант Николай Саблин, любимый офицер Александры в Ставке, куда-то исчез, а барон Рудольф фон Штакельберг, начальник военно-походной канцелярии, дезертировал[999].

В своих письмах и дневниках Николай почти ничего не писал о своих чувствах. Вот его дневниковая запись в день отречения:

«2-го марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц[иал] – дем[ократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 21/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот[орыми] я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»[1000]

Последние шесть слов немного приоткрывают завесу во внутренний мир бывшего государя, хотя он и не назвал имена тех, кто нанес ему такую глубокую обиду.

В шесть часов вечера, еще до приезда Гучкова и Шульгина в Псков, Родзянко телеграфировал Алексееву, что Временный комитет передал полномочия Временному правительству под руководством князя Львова. Все войска в Петрограде и Царском Селе присягнули на верность Временному правительству. Родзянко написал, что считает необходимым назначить нового командующего Петроградским военным округом, чтобы восстановить порядок и избежать анархии. Он посовещался с офицерами Генерального штаба и порекомендовал на этот пост генерала-лейтенанта Лавра Корнилова, командира 25-го армейского корпуса особой армии Василия Гурко на Северо-Западном фронте[1001].

Этот шаг Родзянко был беспрецедентным вмешательством в военные вопросы, поскольку назначать командиров имел право только император. Более того, Родзянко была нужна полная отставка Иванова как гарантия того, что высшее командование не будет препятствовать революции. Бывший председатель Думы отправил телеграмму не только Алексееву, но также Гурко и Брусилову.

Последний высказался против, заявив, что Корнилов «отличается прямолинейностью и чрезмерной пылкостью»[1002]. Тем не менее Алексеев без всяких сомнений и возражений принял рекомендацию Родзянко. Он поделился надеждой, что «в исполнении этого пожелания может заключаться начало успокоения столицы и водворения порядка в частях войск, составляющих гарнизон Петрограда и окрестных пунктов», а потом попросил Николая одобрить приказ и отозвать Иванова в Могилев. Телеграмма Алексеева царю была отправлена после 18:55, вслед за проектом манифеста об отречении. На полях телеграммы стояла резолюция государя: «Выполнено. Н». Скорее всего, это было одно из последних действий Николая в роли императора[1003]. Данилов доложил Алексееву, что государь одобрил его рекомендацию[1004]. Телеграмма Данилова была отправлена в 21:21, пока Николай говорил с Рузским, Даниловым и Саввичем об отречении от престола. Неизвестно, в какой именно момент Рузский прервал разговор и передал царю послание Алексеева. Как бы то ни было, никто не высказывался против вмешательства Родзянко в военные вопросы и никто не обсуждал возможные последствия назначения Корнилова, который, став командиром Петроградского военного округа, принял бы на себя ответственность за безопасность императорской семьи в Царском Селе. Алексеев телеграфировал Родзянко, что царь согласился. Он также написал, что не знает, где находится Иванов, поэтому попросил политика оповестить генерала, что Николай отстранил его от обязанностей и велел немедленно возвращаться в Могилев[1005].

Иванов отступил в Вырицу и получил из Ставки приказ приостановить операцию, но, несмотря на это, Юрий Ломоносов и Александр Бубликов по-прежнему следили за каждым шагом генерала. Им удалось помешать ему добраться до Гатчины, хотя некоторые из его эшелонов смогли попасть и туда, и к Александровской. Железнодорожники продолжали перехватывать телеграммы, чтобы держать руку на пульсе. Именно поэтому они первыми узнали о назначении Львова председателем Совета министров, Николая Николаевича – Верховным главнокомандующим, а потом – и об отречении Николая II.

Вооруженные этой информацией, они стали изводить генерала Иванова. Когда тот позвонил Ломоносову и потребовал, сославшись на приказ императора, чтобы его с солдатами пустили в Петроград, то получил ответ: «По приказу какого императора, генерал? Николай II отрекся от престола…» Иванов повесил трубку, а через несколько минут перезвонил и попросил отпустить его обратно в Ставку.

Ломоносов сделал вид, что согласился, и приказал работникам Виндавской линии дать генералу два паровоза, но добавил, что из обоих тендеров нужно слить воду, чтобы составы не смогли проехать достаточно далеко. Иванов покинул Вырицу, но в паровом двигателе не оказалось воды, поэтому поезда остановились в 7,5 километра от станции и простояли там всю ночь[1006]. После этого Бубликов телеграфировал Иванову:

«Мне стало известно, что вы арестовываете и терроризируете служащих железных дорог, находящихся в моем ведении. По поручению Временного Комитета Государственной Думы предупреждаю вас, что вы навлечете на себя этим тяжелую ответственность. Советую вам не двигаться из Вырицы, ибо по имеющимся у меня сведениям народными войсками ваш полк будет обстрелян артиллерийским огнем»[1007].

Таков был бесславный конец контрреволюционной экспедиции Иванова.