Хотя генералы Николай Рузский и Михаил Алексеев принудили Николая согласиться на ответственное министерство – систему, которую раньше тот считал абсолютно недопустимой, – революция продолжила менять политический климат Петрограда. Узнав о попытках Родзянко добиться аудиенции у царя и его секретных переговорах с великими князьями о манифесте, провозглашающем ответственное министерство, некоторые члены Временного комитета во главе с Павлом Милюковым начали подозревать, что председатель вступил в сговор с военными, а себя возомнил «диктатором русской революции»[844].

Сославшись на то, что солдаты недовольны его приказом вернуться в казармы и подчиняться офицерам, масонское трио – Александр Керенский, Николай Некрасов и Александр Коновалов – заявило, что считает Родзянко неподходящим кандидатом на роль премьер-министра Временного правительства[845]. Председатель Думы, столкнувшийся со столь активным сопротивлением, теперь не смог бы самостоятельно достичь компромисса с царем. Когда Временный комитет решил добиваться отречения Николая и в качестве своих представителей отправил в Псков Александра Гучкова и Василия Шульгина, положение Родзянко сделалось совсем шатким[846]. Более того, покинь он город в такой ситуации, либералы окончательно перестали бы считать его своим лидером. Чтобы вернуть себе авторитет, Родзянко пришлось примкнуть к большинству и требовать отречения Николая от престола. С этой целью он напрямую обратится к высшему командованию – в обход делегатов Временного комитета.

Рано утром 2 марта Родзянко связался с Рузским по аппарату Юза, который был установлен в доме военного министра. Разговор начался в 03:30 и закончился в 07:30[847]. Вымотанный после судьбоносной беседы с императором, Рузский сел на скамейку в телеграфной и принялся читать бесконечные листы сообщений, которые передавал ему начальник штаба Данилов. Как только записи расшифровывали, квартирмейстер генерал Василий Болдырев тут же отправлял их из соседней комнаты Алексееву[848].

Сначала Рузский спросил Родзянко, почему тот отменил поездку в Псков, поскольку «знание этой причины необходимо для беседы». Родзянко пояснил:

«С откровенностью скажу, причин моего неприезда две: во-первых, эшелоны, высланные вами в Петроград, взбунтовались, вылезли в Луге из вагонов, объявили себя присоединившимися к Государственной Думе и решили отнимать оружие и никого не пропускать, даже литерные поезда. Мною немедленно приняты были меры, чтобы путь для проезда Его Величества был свободен; не знаю, удастся ли это; вторая причина – полученные мною сведения, что мой приезд может повлечь за собой нежелательные последствия, и невозможность остановить разбушевавшиеся народные страсти без личного присутствия, так как до сих пор верят только мне и исполняют только мои приказания»[849].

Это была откровенная ложь. Войска, отправленные с Северного фронта, не принимали участия в мятеже в Луге: восстал и объявил о поддержке Думы только местный гарнизон, и Рузский об этом прекрасно знал[850]. Однако генерал не стал спорить.

Вторая причина была такой же неубедительной. Реакция народа, в особенности мятежных солдат, на приказ вернуться в казармы и подчиняться офицерам серьезно подточила авторитет Родзянко. Поэтому утверждение, будто все верят только ему и выполняют только его приказы, было ложью. Но важно не то, что Родзянко пытался обмануть Рузского, а причины этого обмана. Как утверждает историк Георгий Катков, политик оказался в затруднительном положении. Прежде всего, он полностью посвятил себя поискам компромисса с царем и к 1 марта успешно привлек на свою сторону высшее командование и великих князей. Отчасти именно убедительные речи Родзянко подтолкнули генералов склонить царя к компромиссу, как потом и рассказал своим сторонникам председатель Думы. Однако сам Родзянко не мог отправиться в Псков и требовать от Николая ответственного министерства, поскольку другие члены Временного комитета посчитали бы это личными интригами. Поехать в Псков, чтобы призвать Николая к отречению, политик тоже не мог, потому что не знал, как высшее командование отреагирует на такую смену повестки. Доверие к нему со стороны военных оставалось для Родзянко единственным инструментом, способным восстановить его пошатнувшийся авторитет в глазах коллег.

Поскольку, как подметил Катков, поездка в Псков ничего бы не принесла Родзянко, тот «счел разумным подождать и посмотреть, как пойдут дела в Пскове после встречи царя с Рузским, а потом уже попытаться убедить главнокомандующих, что немедленное отречение желательно и нужно»[851]. Таким образом, разговор Родзянко с Рузским был отчаянной попыткой выйти из сложного положения.

Родзянко знал, что коллеги выдвинули на пост главы Временного комитета не его самого, а князя Львова. Два дня он всеми силами пытался восстановить свой авторитет, ссылаясь на манифест великих князей. Согласно этому документу, Россия превратилась бы в конституционную монархию, где Временное правительство формируется Думой, а ее председатель назначает председателя Совета министров. Но в таком случае Николай продолжил бы царствовать и сохранил некоторые полномочия, позволявшие ему ограничивать власть председателя Думы. Однако если бы Николай отрекся от престола, Родзянко получил бы больше свободы, поскольку цесаревич на троне, будучи беспомощным, стал бы фигурой символической. Тем не менее в такой ситуации председателю Думы все равно бы пришлось придумывать, как сохранить возможность назначать министров. Таким образом, Родзянко предстояло взвесить, что выгоднее: оставить Николая царем при ответственном министерстве или уговорить самодержца отказаться от власти. Он знал, что все больше его коллег хотят вынудить царя отречься от престола, а потому сам начал склоняться к этой более радикальной позиции. Однако сначала ему нужно было выяснить, как высшее командование отреагирует на подобное предложение[852].

Рузский доложил Родзянко, что царь наконец решился даровать народу ответственное министерство, а сформировать правительство поручат Родзянко. Манифест опубликуют 2 марта, а копию генерал отправит собеседнику. Должно быть, Рузский думал, что такие новости вызовут бурный восторг.

Если это было так, то ответ политика, скорее всего, стал для генерала громом среди ясного неба: «Очевидно, что Его Величество и вы не отдаете отчета в том, что здесь происходит, – заявил Родзянко и начал рисовать совершенно другую картину событий. – Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко». Он описал, как солдаты расхаживали по улицам, стреляя во всех офицеров, которые попадались им на глаза. Народные страсти так разгорелись, что контролировать их стало практически невозможно, а «ненависть к государыне императрице дошла до крайних пределов». Родзянко пришлось встать на сторону мятежников, чтобы «избежать такой анархии при таком расслоении, которое грозило гибелью государства. Вынужден был, во избежание кровопролития, всех министров, кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость». Свой неутешительный доклад политик закончил словами: «Считаю нужным вас осведомить, что то, что предлагается вами, уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром».

Можно только догадываться, сколь глубоко эти новости потрясли Рузского. Всего несколько часов назад он получил от Родзянко телеграмму с заверениями, что порядок восстановлен[853]. А теперь политик рассказывал, как всюду стреляют в офицеров, а императрицу ненавидят[854].

Именно то, что у Временного комитета все под контролем, побудило Ставку остановить контрреволюционную операцию и попытаться решить кризис мирными методами. И Рузский, и Алексеев верили, что манифест, дарующий конституционную монархию, успокоит народные волнения. Однако картина, которую описывал Родзянко, в корне отличалась от той, что представляло себе высшее командование.

Но самым поразительным было то, что «династический вопрос поставлен ребром». Проблема уже заключалась не в выборе между сохранением строя и конституционной монархией, то есть между министерством доверия и ответственным министерством. Любой из прежних вариантов подразумевал, что Николай остается на троне. Однако теперь под вопросом оказалось будущее самого государя.

Перед тем как перейти к обсуждению династической проблемы, Родзянко заверил Рузского, что революционеры – патриоты: «Весь народ, с кем бы я ни говорил, выходя к толпам, войскам, решил твердо войну довести до победного конца и в руки немцам не даваться. К Государственной думе примкнул весь петроградский и царскосельский гарнизон, то же самое повторяется во всех городах, нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы». Это было не совсем верно. Среди мятежников прослеживались (хотя и не преобладали) антивоенные настроения, а радикально настроенные пропагандисты вовсю распространяли среди гарнизонных солдат листовки с призывами выступить против войны. Однако Родзянко прекрасно понимал, что высшее командование в первую очередь сосредоточено на поддержании дисциплины и продолжении войны, поэтому говорил то, что хотел услышать собеседник.

Потом политик перешел к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына при регентстве Михаила Александровича становится определенным требованием». И снова Родзянко несколько лукавил. Да, среди народа многие выступали против правящей династии, особенно те, кто полагал, будто у власти находятся если не немецкие шпионы, то люди, действующие в интересах Германии, а главным объектом нападок была, конечно же, Александра. Однако о столь однозначном решении – Николай отрекается от престола в пользу сына, а регентом назначает брата – знали и задумывались совсем немногие. Родзянко было известно, что лидеры Петроградского совета и вовсе хотели низложить монархию – простое отречение их бы не удовлетворило. Можно с уверенностью сказать, что идея регентства «стала определенным требованием» Временного комитета, но не народа или членов Петроградского совета. Однако Родзянко преподнес ситуацию по-своему. Важно обратить внимание и на формулировки, которые использовал политик, говоря об отречении Николая и регентстве Михаила, – будто идея исходила от простых подданных, а не от него самого.

Наконец, Родзянко предупредил, что Иванову не стоит продолжать контрреволюционную операцию. Насилие только подлило бы масла в огонь, а солдаты, которых отправили расправиться с мятежниками, могли и сами взбунтоваться. Это стало бы началом гражданской войны.

Рузский ответил, что государь уже приказал остановить поход Иванова и вернуть войска на фронт. Более того, Николай согласился на создание ответственного министерства и готов поручить Родзянко назначить министров. Затем генерал зачитал документ, подготовленный Ставкой и одобренный царем. На отчаянные попытки Рузского ограничить количество уступок со стороны государя лишь созданием ответственного министерства Родзянко ответил:

«Я сам вишу на волоске, а власть ускользает у меня из рук; анархия достигает таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, манифест запоздал, его надо было издать после моей первой телеграммы немедленно, о чем я горячо просил государя императора; время упущено, и возврата нет».

Родзянко снова хитроумно объединил в своем ответе две противоречащие друг другу позиции. С одной стороны, он жаловался, что теряет власть и что Временному комитету не удалось полностью восстановить порядок. С другой – утверждал, что все войска присоединились к Думе и что между Думой и народом нет разногласий. Получалось, что солдаты на улицах стреляли в офицеров, но при этом «нигде нет разногласия, везде войска становятся на сторону Думы»[855]. Более того, Родзянко объявил, что уже назначил членов Временного правительства. Согласно «Основным законам», такими полномочиями обладал только царь, а значит, Родзянко узурпировал власть.

Рузский спросил Родзянко, что будет с родиной, если анархия перекинется на армию и командиры потеряют авторитет: «В сущности, конечная цель одна: ответственное министерство перед народом и есть для сего нормальный путь для достижения цели перемены порядка управления государством». Генерал давал понять, что хотел бы ограничиться ответственным министерством, а не призывать царя отказаться от престола. Затем он задал прямой вопрос: «Нужно ли выпускать манифест?» Так Рузский пытался понять, чего добивался Родзянко – ответственного министерства или отречения. Но политик снова увильнул: «Я, право, не знаю, как вам ответить. Все зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой». Тогда Рузский сообщил, что Ставка велела опубликовать манифест и что сам он собирается следовать ее указаниям. Родзянко не возразил, даже настоял на том, чтобы генерал выполнял приказы начальства.

Важно отметить, что, хотя Родзянко представил отречение желанием народа, сам он при этом отказывался открыто заявлять о своей позиции, пусть и несколько склонялся к более радикальному решению (о чем и написал в письме великому князю Михаилу, которое отправил до разговора с Рузским). Председатель Думы закидывал удочки, пытаясь понять, клюнет ли высшее командование. Если бы оно схватило наживку, ответственность за отречение легла бы на плечи военных. В противном случае Родзянко бы отступил.

Хотя у Рузского было достаточно оснований сомневаться в честности собеседника, он никак не выказал своих подозрений. Генерал молчал, так как пытался просчитать ситуацию. Как только Рузский узнал о существовании в Петрограде Временного комитета, он пришел к выводу, что контрреволюционную операцию нужно остановить любой ценой и дальше справляться с кризисом политическими методами, причем доверить это думским политикам. Учитывая условия, в которых оказались военные, возможно, генерал счел учреждение ответственного министерства лучшим из доступных компромиссов, хотя сам предпочел бы, чтобы Николай отказался от престола. Да, Рузский не сказал об этом Родзянко, но ведь и возражать против отречения государя не стал. Генералу было незачем указывать собеседнику на противоречия в его словах – проще было притвориться, что он поверил Родзянко, и позволить тому самому выдвинуть требование об отречении.

Рузский был без сил. Он вернулся к себе в вагон и вздремнул перед запланированной аудиенцией у Николая, где генералу предстояло рассказать царю о содержании судьбоносного разговора с председателем Временного комитета.

2 марта в 05:15 после бессонной ночи Николай наконец отправил Алексееву телеграмму, разрешая опубликовать манифест[856]. Стоит ли говорить, что царь и не догадывался о том, что Родзянко уже начал готовить почву для его отречения?

Великие князья почувствовали перемену в поведении Временного комитета почти мгновенно. Предводитель князей, Павел Александрович, 2 марта написал Кириллу о тревожном единогласии, охватившем политиков. Манифест Романовых был призван сохранить монархию при Николае. Встревоженный «новым течением» (стремлением назначить Михаила регентом), Павел велел Кириллу связаться с Родзянко и попытаться придумать способ выйти из кризиса, придерживаясь курса, обозначенного в «великокняжеском манифесте». «Мы должны быть начеку и всячески сохранить Ники престол», – напутствовал старший из Романовых[857].

Кирилл ответил «дорогому дяде Павлу», что пока до него доходили только слухи. Однако он пожаловался, что, несмотря на его просьбы «работать ясно и единомышленно с нашим семейством», Михаил «прячется и только общается секретно с Родзянко»[858].

Союз старших великих князей дал трещину, едва они почуяли, что думские либералы стремятся лишить Николая престола.

Михаил получил письмо от Родзянко утром 2 марта. Вот что тот написал незадолго до беседы с Рузским:

«Теперь все запоздало. Успокоит страну только отречение от престола в пользу наследника при вашем регентстве. Прошу вас повлиять, чтобы это совершилось добровольно, и тогда сразу все успокоится. Я лично сам вишу на волоске и могу быть каждую минуту арестован и повешен. Не делайте никаких шагов и не показывайтесь нигде. Вам не избежать регентства. Да поможет вам Бог исполнить мой совет – уговорить Государя»[859].

Это письмо указывает, что, несмотря на неуверенность во время разговора с Рузским, Родзянко уже приготовился уступить требованиям коллег из Временного комитета. В тот же день Михаил принял несколько гостей, среди которых был контр-адмирал Алексей Капнист из Морского штаба – приближенный морского министра адмирала Ивана Григоровича. Вечером пришел великий князь Николай Михайлович (Бимбо), одетый в гражданское. Несомненно, они говорили о новых замыслах Временного комитета и его стремлении добиться отречения императора[860].

Разговор Родзянко и Рузского выбил у Алексеева почву из-под ног. Он намеревался склонить царя к ответственному министерству, а потом поставить перед фактом генералов Эверта, Сахарова и Николая Николаевича. Теперь от этого плана пришлось отказаться.

Данилов телеграфировал Алексееву краткое содержание беседы Родзянко и Рузского прямо во время их разговора. Он передал слова Родзянко о том, что «династический вопрос встал ребром» и одного ответственного министерства теперь недостаточно, чтобы справиться с кризисом. Данилов предложил не публиковать манифест до встречи Рузского с царем, запланированной на десять утра 2 марта[861].

Алексеев отправил фронтовым командирам телеграмму, в которой привел слова Родзянко. Генерал передал мнение политика о том, что манифест уже не исправит ситуацию, ненависть к императрице достигла критической отметки и теперь поднялся династический вопрос. Алексеев также упомянул, что председатель Думы настаивает на отречении Николая в пользу цесаревича при регенте Михаиле. Начальник штаба рассказал о впечатлениях Рузского, с огромным трудом добившегося от государя согласия на ответственное министерство (а значит, уговорить его отказаться от престола будет еще сложнее). Кроме того, Алексеев поделился информацией, не звучавшей в разговоре Родзянко и Рузского: солдаты царскосельского гарнизона поддержали Временный комитет, и теперь жизни членов царской семьи под угрозой. Завершил он сообщение тем, что нежелание Николая принять предложение Родзянко приведет к кровопролитному междоусобию и гибели России[862].

Эта телеграмма, отправленная, между 3:30 и 10:15 или, что наиболее вероятно, между 07:00 и 10:15, важна по нескольким причинам. Во-первых, она показывает, что Алексеев интерпретировал нерешительность Родзянко как требование сместить государя. Во-вторых, теперь высшее командование знало, что императрица и дети Николая в опасности. В-третьих, Алексеев заявил, что, если отвергнуть идею Родзянко, разразится гражданская война. Такой ход мысли указывал, что Ставка была готова добиваться отречения Николая от престола. Более того, телеграмму получили все командующие, кроме Рузского на Северном фронте. Логично предположить, что Алексеев уже обсудил с генералом, как решить династический вопрос.

В девять утра начальник штаба попросил Александра Лукомского связаться с Даниловым, который общался напрямую и с Рузским, и с Николаем. Алексеев хотел, чтобы Рузский отбросил любезности, разбудил государя и немедленно рассказал ему, о чем говорил с Родзянко. Лукомский заявил Данилову: «Переживаем слишком серьезный момент, когда решается вопрос не одного государя, а всего царствующего дома в России». Алексеев и Ставка понимали подтекст предложения Родзянко: ситуация, которую описывал политик, касалась не только отречения Николая – она привела бы к экзистенциальному династическому кризису. Далее Лукомский объяснил, что Алексеев посчитал нужным «со стороны высших военных властей сделать необходимое сообщение в армии, ибо неизвестность хуже всего и грозит тому, что начнется анархия в армии». Что за «необходимое сообщение» имелось в виду? Лукомский объяснил: «По моему глубокому убеждению, выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся царская семья находится в руках мятежных войск. […] Если не согласится, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнется междоусобная война, и Россия погибнет под ударом Германии, и погибнет вся династия»[863].

Очевидно, что, узнав содержание разговора Родзянко и Рузского, Ставка решила настаивать на отречении Николая. Чтобы аргументы командования показались царю весомыми, было упомянуто, что его семья захвачена мятежниками. Откуда у военных появилась такая информация, неясно, поскольку линия связи между Ставкой и Царским Селом не работала. Однако очевидно, что эту фразу добавили для большей убедительности.

Данилов не хотел беспокоить государя или Рузского. Он ответил, что командующий должен встретиться с Николаем в течение часа, поэтому будить его не нужно. Данилов также напомнил, насколько тяжело было уговорить Николая согласиться на ответственное министерство, и предположил, что убедить его отречься – задача почти невыполнимая. «Повторяю, от доклада генерала Рузского я не жду определенных решений», – добавил он. На это Лукомский ответил: «Дай Бог, чтобы генералу Рузскому удалось убедить государя. В его руках теперь судьба России и царской семьи».

Судя по всему, решив, что вопрос серьезный, Данилов все-таки разбудил командира, а тот поговорил с Алексеевым и обсудил, как подступиться к династическому вопросу. Полковник Борис Сергеевский, начальник сообщений в Ставке, в своих воспоминаниях упоминал этот разговор Алексеева с Рузским, хотя, скорее всего, он произошел между 05:30 и 10:15, а не одновременно с совещанием Родзянко и Рузского, как утверждает Сергеевский[864]. Затем Алексеев сообщил всем командующим, что для поддержания порядка в армии можно печатать и распространять любые заявления Временного комитета, и тем самым пресек протесты штаба Западного фронта[865]. Подписанный Николаем манифест, провозглашающий конституционную монархию, так и остался в тайне. Документ, добытый потом и кровью стольких людей, теперь стал помехой для новой задачи Ставки.

Все военнослужащие Российской армии, будь то офицеры или солдаты, давали одинаковую присягу:

ВОИНСКАЯ ПРИСЯГА

РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

«Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и вперед узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять.

Его Императорского Величества Государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать попытки и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать; от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе, или гарнизоне, никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному (офицеру или солдату) подлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Военные присягали на верность не отечеству, а царю и его наследнику Алексею[866]. Обещание давалось перед «Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием», а в конце церемонии нужно было поцеловать крест. Как бы солдаты – выходцы из крестьян ни презирали Николая за слабость, клятва верности ему и его сыну, произнесенная перед лицом Господа, была для военнослужащих важна как на психологическом, так и на духовном уровне. Мятежные солдаты восстали не только против строгой дисциплины, насаждаемой офицерами, но и против царя, которого поклялись защищать перед Всевышним. Гучков это прекрасно понимал. Убеждая коллег склонить Николая к отречению, он подчеркивал, что мятежных военных нужно освободить от присяги императору, чтобы избавить их от страха наказания за клятвопреступление.

Хотя офицеров связывала такая же клятва, что и простых солдат, их служба была более демократичной, а два с половиной года военных тягот «на благо отечества» и «ради спасения нации» постепенно развили во многих из них национальное самосознание[867]. Сами того не осознавая, они уже служили Родине, а не Николаю, и уж точно не «царице-немке». Многие считали, что государь, подверженный влиянию Распутина и Александры, мешает успешному ходу войны.

Тем не менее присяга царю возлагала на офицеров тяжкое бремя. В представлении командиров нарушение клятвы неминуемо вело к распаду армии, которой они должны были руководить. Ни Рузский, ни Алексеев не хотели быть первыми, кто нарушит присягу, но так или иначе одному из них предстояло обратиться к царю, чтобы убедить его сойти с престола.

Николай Базили советовал Алексееву позвонить Родзянко, прийти к компромиссу, а потом от имени Думы и армии озвучить решение командующим. Базили не уточнял, о чем нужно договориться, но очевидно, что речь шла об отречении. Отказавшись от этого предложения, Алексеев попросил Базили подготовить краткий юридический анализ проблем, которые могут возникнуть в случае отказа царя от престола, что и было сделано[868]. В том документе не говорилось, имел ли государь право сложить с себя властные полномочия. Однако Базили указал, что, хотя порядок отречения не прописан, законом тем не менее закреплен порядок престолонаследия (от отца – к старшему сыну). Это подразумевало, что царю дозволено отказаться от власти. «Порядок престолонаследия, – добавлял Базили, – не может быть изменен императором Николаем»[869]. Поскольку царевич еще не достиг совершеннолетия, потребуется регент. Согласно «Основным законам», государь мог назначить на эту роль кого угодно. Следовательно, с юридической точки зрения ничто не мешало государю отречься от престола в пользу сына, а присяга на верность Алексею никак бы не противоречила прошлой – перед Николаем. Вся сложность заключалась в том, как убедить государя оставить трон добровольно и передать его цесаревичу.

По воспоминаниям генерал-майора Сергея Вильчковского, который стал доверенным лицом Рузского после Октябрьской революции, командующий Северным фронтом все еще цеплялся за надежду, что манифест об ответственном министерстве позволит мирно справиться с кризисом, но Ставка посчитала, что единственный путь – отстранение Николая от власти[870]. Алексеев мог бы объявить, что для высшего командования ответственное министерство – максимально допустимая уступка, и отказаться от идеи отречения. В конце концов, он присягнул на верность царю и его наследнику. Однако легкость и быстрота, с которыми генерал сменил ориентир, продемонстрировали, как мало осталось от его преданности Николаю. Скорее всего, Алексеева радовала идея отречения, ведь так страна могла избавиться от губительного влияния Александры.

Александр Солженицын утверждал, что у начальника штаба Ставки и Верховного главнокомандующего были дружеские отношения, полные доверия и взаимной симпатии, но архивные материалы этому противоречат. Историк Олег Айрапетов недавно обнаружил в разделе рукописей Государственной библиотеки Петербурга заметки Алексеева о Николае, которого генерал называл просто «N». Вот что он писал:

«N – человек пассивных качеств и лишенный энергии. Ему недостает смелости и доверия, чтобы искать достойного человека. Приходится постоянно опасаться, чтобы влияния над ним не захватил кто-либо назойливый и развязный.

Слишком доверяет чужим побуждениям, он не доверяет достаточно своему уму и сердцу. […]

Ему не хватает силы ума, чтобы настойчиво искать правду; твердости, чтобы осуществить свои решения, несмотря на все препятствия, и сгибать волю несогласных. Его доброта вырождается в слабость, и она принуждает прибегать к хитрости и лукавству, чтобы приводить в исполнение свои намерения. Ему, быть может, вообще не хватает глубокого чувства и способности к продолжительным привязанностям. Боязнь воли. Несчастная привычка держаться настороже. Атрофия воли. У него было слабо то, что делает человека ярким и сильным.

Скрытность, лицемерие. Люди, хорошо его знающие, боятся ему довериться.

Беспорывистость духа. Он был лишен и характера, и настоящего темперамента. Он не был натурой творческой. Выдумка туго вынашивалась у него.

Душевные силы охотно устремлялись на мелкое. Он не был способен от мелкого подняться к великому. Вместо упорного характера – самолюбие, вместо воли – упрямство, вместо честолюбия – тщеславие и зависть. Любил лесть, помнил зло и обиды.

Как у всех некрупных людей, у него было особого рода самолюбие, какое-то неспокойное, насторожившееся. Его задевал всякий пустяк. Ему наносила раны всякая обида, и нелегко заживали эти раны. Эгоизм вырабатывает недоверие, презрение и ненависть к людям, презрительность и завистливость».

В конце Алексеев задает вопрос, который звучит как приговор: «Была ли горячая любовь к родине?»[871] Эти краткие, сбивчивые заметки генерал написал после событий Февральской революции, между мартом и августом. У Алексеева, проработавшего плечом к плечу с Николаем полтора года, была масса возможностей узнать характер государя. Его резкие замечания демонстрируют, что за фасадом уважения, вежливости и послушания скрывалось глубочайшее презрение к Верховному главнокомандующему. Алексеев предал Николая задолго до того, как решил поддержать его отречение от престола.

Однако генерал не хотел стать тем самым человеком, который принудит царя отказаться от трона, ведь Алексеев и так уже убедил его согласиться на ответственное министерство. Начальник штаба Ставки пришел к выводу, что заставить Николая отречься от престола получится только при поддержке всех командующих фронтами[872]. Это сняло бы с Алексеева обвинения в том, что он сверг царя единолично.

2 марта в 10:15 Алексеев телеграфировал генералитету – Эверту на Западный фронт, Брусилову на Юго-Западный, Сахарову на Румынский, великому князю Николаю Николаевичу на Кавказский, адмиралу Непенину, отвечавшему за Балтийский флот, и адмиралу Александру Колчаку, командовавшему Черноморским флотом. Начальник штаба Ставки пересказал утреннюю беседу Рузского и Родзянко и поинтересовался мнением командующих о плане политика требовать отречения Николая. Главным шагом было то, что к обсуждению подключили Николая Николаевича – дядю императора, предыдущего Верховного главнокомандующего, а также влиятельного члена дома Романовых. Рузскому телеграмму не отправляли, поскольку с ним Алексеев, судя по всему, уже обо всем договорился[873].

Следует помнить, что в разговоре с Рузским Родзянко не требовал отречения Николая. Он просто упомянул, что династический вопрос встал ребром и все больше людей поддерживают идею о передаче престола Алексею при регентстве Михаила. Но в телеграмме командующим Алексеев развил мысль и изобразил, будто политик считал смену власти единственным условием, при котором получится продолжить войну.

Так, исказив слова Родзянко, генерал изложил в телеграмме вариант, который нравился ему самому:

«Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России, и судьбу династии нужно поставить на первом плане хотя бы ценою дорогих уступок. Если вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу Его Величеству через главкосева, известив меня»[874].

Алексеев прямо не призывал требовать отречения Николая. Генерал просто сообщил командующим о предложении Рузского, подчеркивая, что, по словам Родзянко, только смена правителя поможет восстановить порядок в столице, а решение оставлял на усмотрение самих генералов. Это была тонко продуманная стратегия. Алексеев действовал подобно умелому дирижеру, который знает, как подвести оркестр к финальной части выступления. Элегантным движением дирижерской палочки он так направил командующих, чтобы поддержать своих сторонников (Рузского и Брусилова) и изолировать потенциальных оппонентов (Эверта, Сахарова и Николая Николаевича). Алексеев предусмотрительно приказал генералам телеграфировать Рузскому, только если они согласны с новым планом. Обсуждать вопрос друг с другом без посредничества начальника штаба им не полагалось. При таком раскладе Алексеев мог подавить тех, кто выступит против, не дав им связаться с Николаем или задержав их, пока задуманное не будет выполнено.

Стоит отметить, что для начальника Ставки дисциплина и единство в армии, а также продолжение войны были важнее, чем сохранение династии. Кроме того, термин «династия» теперь понимался военными по-другому. Раньше подразумевалось, что династия – царский род во главе с Николаем, а теперь эту самую «династию» можно было сохранить, только заставив нынешнего государя покинуть престол и передать его наследнику. Алексеев упирал на то, что командующие должны выступить единым фронтом, чтобы уберечь армию от волнений и искушения нарушить присягу. Существовала опасность, что среди солдат и офицеров возникнет раскол между теми, кто поддержал бы отречение Николая от престола, и теми, кто остался бы верен царю.

Получив сводку разговора Родзянко и Рузского, Алексеев пригласил адмирала Александра Русина, начальника Морского штаба в Ставке, к себе в кабинет и объяснил ему позицию председателя Думы.

«Что же требуют? Ответственного министерства?» – спросил адмирал. «Нет. Больше. Требуют отречения», – ответил Алексеев. Тогда Русин воскликнул: «Какой ужас, какое несчастье!»

Алексеев молчал. Больше не было сказано ни слова, но собеседники прекрасно друг друга поняли. Русин встал и вышел из кабинета[875].

Адмирал ни в коей мере не был реакционером или слепым сторонником царя. Он разделял умеренно либеральные взгляды Александра Бубнова и Николая Базили[876]. Но то, что даже Русин не спешил нарушить присягу, показало Алексееву, что нужно действовать осторожно. Наверняка он беспокоился, что в армии много таких «Русиных». Чтобы они не взбунтовались, ему требовалось заручиться единогласной поддержкой фронтовых командиров и не дать им советоваться друг с другом и с подчиненными.

Если готовность Рузского сотрудничать с Временным комитетом стала очевидна после того, как он в спешке отозвал войска Северного фронта, не согласовав свое решение с Алексеевым, то во время последних разговоров с Эвертом и Сахаровым выяснилось, что те были не слишком рады контактам между Ставкой и «мятежным» Временным комитетом. Алексееву предстояло их переубедить[877].

Сообщение начальника штаба передали всем фронтовым командирам, при этом каждому из них Ставка телеграфировала отдельно. Алексеев тем временем передумал и попросил генералов отправлять все сообщения ему лично, чтобы он смог процитировать все ответы в одной телеграмме.

Генерал Клембовский общался с Эвертом, который в целом согласился, что с кризисом получится справиться, только если государь добровольно откажется от трона. Он опасался, что иначе найдутся «элементы, враждебные тому или иному решению, а может быть, и желающие ловить рыбу в мутной воде». Потом Эверт спросил Клембовского, успеет ли он посовещаться об отречении царя с другими командующими. Тот категорично заявил, что это невозможно, поскольку времени для обсуждений нет. Только единогласное решение главнокомандующих, и никого другого, подчеркнул Клембовский, способно победить нерешительность Николая[878].

С другим потенциальным оппонентом Алексеева – Сахаровым, командующим Румынским фронтом, – о беседе Рузского и Родзянко говорил Лукомский. Сначала генерал не хотел делиться своими соображениями и отключил аппарат Юза, по которому его штаб связывался со Ставкой. Разозлившись, Лукомский приказал офицерам, ответственным за телеграф, соединить его с Румынским фронтом, чтобы «каким угодно способом, но заставить этого мерзавца (Сахарова. – А. Г.) ответить»[879]. Первым делом Сахаров поинтересовался у Лукомского, действительно ли в телеграмме было изложено мнение Алексеева, и получил утвердительный ответ. Тогда командующий Румынским фронтом сделал вывод, что нужно принять план начальника (возможно, генерал просто боялся нарушить субординацию), и согласился отправить телеграмму государю на Северный фронт. Однако Сахаров спросил, не лучше ли будет всем командирам сначала договориться, а потом послать царю общую телеграмму, а также напомнил, что главная задача – получить одобрение Николая Николаевича на Кавказском фронте. Лукомский ответил, что Рузский тоже так считает. Затем Лукомский настоял, чтобы Сахаров отправил отдельную телеграмму напрямую царю, где рассказал бы о своем взгляде на проблему, а потом пообещал, что, как только получит ответ от Николая Николаевича, – оповестит Сахарова[880].

Послав телеграмму главнокомандующим, Алексеев затем лично поговорил с Брусиловым и попросил его написать государю с просьбой отречься от престола[881]. Как и ожидал начальник штаба Ставки, Брусилов с готовностью согласился и добавил: «Очевидно, что между нами полная солидарность. Я считаю вас по закону Верховным главнокомандующим, пока не будет другого распоряжения»[882]. Это заявление прозвучало очень смело, поскольку Николай пока не отрекся от престола, а значит, все еще был Верховным главнокомандующим.

Сложнее было понять, как отреагирует Николай Николаевич. Около одиннадцати утра Эверту, Сахарову и Брусилову отправили личные телеграммы, чтобы убедиться, что все согласны с планом командования. Поэтому мы можем предположить, что примерно в это же время связались и с Николаем Николаевичем. Ни Ставка, ни Северный фронт долго не получали ответа от великого князя. В 12:14 Лукомскому пришлось обратиться к Николаю Янушкевичу, начальнику штаба Кавказского фронта, и напомнить, что ответ на обращение Алексеева нужно направить в штаб Ставки, а не напрямую царю. Вероятно, Алексеев опасался, что великий князь не поддержит решение командования. В 12:28 Янушкевич сообщил: «Великим князем Николаем Николаевичем составляется ответ в духе пожеланий генерал-адъютанта Алексеева». В Ставке вздохнули с облегчением. Клембовский получил телеграмму с Кавказского фронта в 12:40[883]. Все командующие ответили штабу к 14:30, за исключением Сахарова, направившего свою телеграмму напрямую в Псков[884].

Николай провел утро в одиночестве, без приближенных советников. Единственным, кому он считал возможным довериться, была Александра, но та осталась в Царском Селе, и он уже три дня не получал от нее вестей. Государь оказался в изоляции, окруженный командующими, которые за его спиной планировали, как бы сбросить его с трона.

К завтраку царь вышел позже обычного. Он выглядел бледным и уставшим, но при этом был вежлив, как и всегда. Он беспрестанно курил, а потом ушел в свой вагон, чтобы к десяти часам встретиться с Рузским[885]. По воспоминаниям генерала, царь внимательно прочитал расшифровку его разговора с Родзянко, а потом – телеграмму Эверта, призывавшего Николая отречься от престола, но при этом не промолвил ни слова.

Рузский попытался утешить государя, сказав, что манифест, провозглашающий ответственное министерство, исправит ситуацию, и призвал подождать указаний Алексеева. Командующий Северным фронтом не стал скрывать от Николая мнение Лукомского, хотя оно свидетельствовало о том, что Ставка согласилась с идеей отречения. Около 10:30 пришла телеграмма от Алексеева, отправленная в 10:15 всем главнокомандующим. Рузский побледнел, но зачитал сообщение вслух. Царь произнес: «Что же вы думаете, Николай Владимирович?» «Вопрос так важен и так ужасен, что я прошу разрешения Вашего Величества обдумать эту депешу раньше, чем отвечать, – попросил генерал. – Депеша циркулярная. Посмотрим, что скажут главнокомандующие остальных фронтов. Тогда выяснится вся обстановка».

Николай встал. Внимательно и грустно поглядев на Рузского, он сказал: «Да, и мне надо подумать». Отказавшись позавтракать с государем в полдень, генерал вернулся в штаб. По пути он столкнулся с Владимиром Воейковым и посоветовал ему дождаться государя на платформе. Рузский также пересказал ему свой разговор с Родзянко, заявил, что ситуацию может спасти только отречение Николая от престола, а потом добавил, что остальные главнокомандующие на фронте придерживаются того же мнения[886].

За завтраком государь не проронил ни слова, и трапеза прошла в полной тишине. После этого Николай молча вышел на платформу[887]. Позже Воейков вспоминал: «Когда я вернулся к Его Величеству, меня поразило изменение, происшедшее за такой короткий период времени в выражении его лица. Казалось, что он после громадных переживаний отдался течению и покорился своей тяжелой судьбе. Мой разговор с Рузским не дал мне основания сказать что-либо в утешение Его Величеству, несмотря на самое горячее и искреннее желание это сделать»[888].

Рузского вызвали к царю чуть раньше двух часов дня. Предчувствуя, что это один из самых важных моментов за все время правления Николая, генерал позвал с собой Данилова и Сергея Саввича, начальника снабжения армии Северного фронта[889]. Рузский нуждался в свидетелях, которые потом подтвердили бы, что отречение царя от трона было добровольным. Помимо генералов на встречу также пришел граф Фредерикс[890].

Судьбоносное собрание началось в вагоне-салоне императорского поезда. Николай, закурив, предложил генералам присоединиться. Согласился только Рузский[891].

Командующий Северным фронтом выступил с коротким формальным докладом о телеграммах, полученных после окончания прошлой аудиенции. Потом, в 14:30, поступило новое сообщение от Алексеева. Рузский положил телеграмму на стол и попросил царя самому ее прочитать[892].

Сначала Алексеев процитировал ответ Николая Николаевича. Великий князь писал:

«Генерал-адъютант Алексеев сообщает мне создавшуюся небывало роковую обстановку и просит меня поддержать его мнение, что победоносный конец войны, столь необходимый для блага и будущности России и спасения династии, вызывает принятие сверхмеры. Я как верноподданный считаю, по долгу присяги и по духу присяги, необходимым коленопреклоненно молить Ваше Императорское Величество спасти Россию и вашего наследника, зная чувство святой любви вашей к России и к нему. Осенив себя крестным знамением, передайте ему ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячею молитвою молю Бога подкрепить и направить вас. Генерал-адъютант Николай»[893].

Вот так великий князь стал верен не царю, а «духу присяги».

Затем Алексеев привел ответ Брусилова, начинавшийся словами: «Прошу вас доложить государю императору мою всеподданнейшую просьбу, основанную на моей преданности и любви к родине и царскому престолу…» Генерал писал:

«…в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, – отказаться от престола в пользу государя наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. Другого исхода нет, но необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие размеры народный пожар был скорее потушен, иначе он повлечет за собой неисчислимое катастрофическое последствие. Этим актом будет спасена и сама династия в лице законного наследника».

Объявляя о своей преданности трону, Брусилов призывал Николая отречься от престола, чтобы сохранить династию.

Далее Алексеев изложил мнение Эверта. Тот утверждал, что начальник штаба Ставки проинформировал его о ситуации в Петрограде, Царском Селе, Москве и на Балтийском море, а также о разговоре Рузского и Родзянко. «Ваше Величество, на армию в настоящем ее составе рассчитывать при подавлении внутренних беспорядков нельзя, – выносил вердикт Эверт, а потом продолжал: – Я принимаю все меры к тому, чтобы сведения о настоящем положении дел в столицах не проникали в армию, дабы оберечь ее от несомненных волнений». Потом «во имя спасения родины и династии» генерал просил Николая «принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной Думы, выраженным им генерал-адъютанту Рузскому, как единственно, видимо, способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии»[894].

Свою телеграмму Алексеев завершил просьбой прислушаться к мнению других трех командующих:

«Промедление грозит гибелью России. Пока армию удается спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города. Поручаться за дальнейшее сохранение высшей дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее. Ваше Императорское Величество, горячо любите родину и, ради ее целости, независимости, ради достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений»[895].

В телеграмме Алексеева стоит выделить три важных момента. Во-первых, генерал начал ее с ответа Николая Николаевича, хотя тот написал в Ставку последним. Очевидно, что командующий решил нанести самый сильный удар первым и тем самым сломить сопротивление царя. Во-вторых, Николай Николаевич, Брусилов и Эверт умоляли государя отречься от престола не просто для того, чтобы восстановить порядок в стране и продолжить сражаться с врагом, но и ради спасения династии. Однако Алексеев эти пассажи в текст своей телеграммы не включил, из чего можно предположить, что сам он не считал спасение династии основной задачей. В-третьих, начальник штаба не стал приводить слова из телеграммы Сахарова, которую командующий Румынским фронтом направил Рузскому. Звучала она так:

«Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного вам председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственной Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армий. Таковы движения сердца и души».

Это почти что походило на отказ последовать настоятельной рекомендации Алексеева. Однако в следующем абзаце Сахаров пошел на попятный и заявил: «Рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности продолжать биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших и еще гнуснейших притязаний»[896].

Алексеев, знавший о монархических взглядах командующего Румынским фронтом, должно быть, решил, что лучше изложить царю ответы других генералов. Рузский, по-видимому, не стал скрывать от императора ответ Сахарова, но, скорее всего, положил телеграмму под другие бумаги в общей стопке и не стал привлекать к ней внимание Николая. Вероятно, с мнением Сахарова Николай так и не ознакомился[897].

Ответ адмирала Балтийского флота Непенина пришел вечером, в 20:40, когда император уже решил отречься от престола. В телеграмме значилось: «Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины»[898]. Мнение Непенина было известно и Рузскому, и Алексееву, но даже если бы он, начальник флота, успел рассказать о своих взглядах государю, это бы только придало вес мнению других командующих. Неизвестно, почему ответ адмирала запоздал. Вероятно, Непенин был занят, пытаясь справиться с восстанием на Балтийском флоте. А вот записей об ответе Колчака не сохранилось.

Николай дважды внимательно прочитал длинную телеграмму Алексеева, а потом в третий раз пробежал ее глазами. Затем Рузский попросил императора выслушать мнение сопровождавших его генералов. Государь согласился, призвав Данилова и Саввича говорить начистоту. Сначала Данилов заявил, что не видит никакого способа спасти отечество и династию, кроме как отречься от престола. Саввич сказал: «Я… человек прямой, о котором вы, Ваше Величество, вероятно, слышали от генерала Дедюлина, пользовавшегося вашим исключительным доверием… Я в полной мере присоединяюсь к тому, что доложил Вашему Величеству генерал Данилов»[899].

Не говоря ни слова, государь встал и посмотрел в окно. Повисла гробовая тишина. Данилов подметил, что обычно малоподвижное лицо Николая чуть исказилось и губы его скривились. Такое Данилов видел впервые[900]. Вернувшись к столу, царь жестом пригласил Рузского сесть, а затем провозгласил:

«Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу своего сына Алексея… – При этом он перекрестился широким крестом. – Благодарю вас всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне…»[901]

Было 14:45. На то, чтобы уговорить царя отказаться от власти, понадобилось чуть меньше часа. Для сравнения: чтобы убедить государя учредить ответственное министерство, Рузский потратил три с половиной часа[902]. Наверное, в сознании государя то и дело всплывали воспоминания о том, как подданные с ликованием приветствовали его. Несколько раньше, во время утренней аудиенции Рузского, Николай упомянул, что был рожден под несчастливой звездой, а также о том, что еще прошлым вечером понял: никакой манифест не поможет. Потом государь сказал: «Если надо, я бы отошел в сторону для блага России, я готов на это. Но я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт». Государь боялся прогневать и разочаровать тех, кто был ему предан, не зная, что они давно утратили веру в него. Самодержец и народ поменялись местами: теперь правитель боялся подданных, а не наоборот. Сам этот факт говорил о том, что народ уже давно в одностороннем порядке отказался от самодержавия.

Однако Николай был патриотом, глубоко уверенным в том, что войну необходимо выиграть. Когда пять генералов и Николай Николаевич единогласно заявили, что, если царь останется на престоле, это приведет к расколу в армии и победить не получится, когда даже монархисты (Николаша, Алексеев и Эверт) заявили, что судьба династии под угрозой, у царя не осталось иного выбора, кроме как уступить.

Итак, Николай озвучил свое решение и перекрестился, перекрестились и военные. Государь повернулся к Рузскому, поблагодарил его, предавшего царя, будто Иуда, за «доблестную и верную службу» и поцеловал[903].

Затем Николай отправился в свой вагон, где составил два послания, которые позже приказал отправить по телеграфу: одно – для Алексеева, а второе – для Родзянко. Начальнику штаба он написал: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно»[904]. При этом о регентстве Михаила не было ни слова. Возможно, Николай помнил, что в 1912 г. отменил право брата быть регентом, или же не мог смириться с мыслью, что сына придется вверить Михаилу и Наталье Брасовой, которую царская чета презирала. На полях телеграммы Рузский отметил, что она была составлена в 15:00 в императорском вагоне, а отправлена после того, как Николай прочитал телеграмму Алексеева и других фронтовых командующих[905].

Однако в своем обращении к Родзянко царь заявил, что откажется от власти при одном условии: «Я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия»[906]. Рузский дополнил фразу словами: «при регентстве брата моего Великого князя Михаила Александровича». Тем самым он полностью лишил это предложение здравого смысла. Алексей не мог одновременно оставаться с отцом и при этом быть государем с регентом Михаилом. Исправление, внесенное Рузским, повлечет за собой роковые последствия.

Ровно в 15:00 Николай вернулся в вагон-салон и передал командующему Северным фронтом текст телеграмм, которые следовало отправить Алексееву и Родзянко[907]. Десять минут спустя комендант Псковского вокзала доложил Рузскому, что к ним из Петрограда на скором поезде едут Гучков и Шульгин. Услышав это, генерал решил пока не отправлять телеграмму Николая к Родзянко[908].

Примерно в это же время в переполненном мятежниками Екатерининском зале Таврического дворца Милюков объявил о создании Временного правительства[909]. Политик триумфально провозгласил, что оно будет добиваться отречения Николая от престола и передачи власти цесаревичу Алексею при регенте Михаиле. Но толпа встретила новости не ликованием, а недовольными криками. Гнев участников восстания стал первой ласточкой того, что последует дальше. Милюкову пришлось пойти на попятный и заверить собравшихся, что он лишь озвучил свой личный взгляд на проблему, а не решение Временного правительства[910].

Представим иной вариант развития событий. Если бы Рузский отправил телеграмму, которую Николай составил для Родзянко, а не придержал ее, настроения в Петрограде могли бы быть совсем другими. Новость о том, что царь отказался от престола, со скоростью пожара разлетелась бы по городу, и народ встретил бы ее с восторгом. Возможно, начались бы шествия в честь нового царя, Алексея II. Ненависть народа к Николаю и Александре не вызывала сомнений, но распространялось ли это чувство на всю династию и монархию в целом? Гучков признавался, что политики рассчитывали на симпатию подданных к малолетнему наследнику. Сбрасывать такое предположение со счетов не стоит. Если Гучков был прав, то Рузский, не отправив телеграмму Николая вовремя, подписал приговор всей монархической системе. Перед нами еще одна упущенная возможность.

Свита узнала об отречении царя от Фредерикса. Услышав, что Николай составил две телеграммы, одну для Алексеева, а вторую – для Родзянко, они послали Кирилла Нарышкина, начальника императорской военно-походной канцелярии, чтобы тот потребовал у Рузского придержать телеграммы и подождать встречи царя с Гучковым и Шульгиным[911].

Рузский отказался[912]. Более того, он соврал Нарышкину. К тому моменту Рузский уже телеграфировал Алексееву, но, узнав, что в Псков на совещание с государем прибудут представители Временного комитета, не стал отправлять телеграмму Родзянко, решив дождаться политиков[913].

Свита снова вмешалась. Они послали Сергея Федорова поговорить с Николаем. Доктор беседовал с царем, объясняя: нет никаких гарантий, что Алексей проживет долго, да и после отречения Николай не сможет остаться с сыном. Тогда царь снова отправил Нарышкина к Рузскому, чтобы отозвать телеграммы и вовсе их не отправлять[914]. Генерал вновь отказался.

Вместо того чтобы выполнить просьбу Нарышкина, Рузский пошел лично поговорить с государем. Генерал сказал ему: «Ваше Величество, я чувствую, вы мне не доверяете, но позвольте последнюю службу все же сослужить и переговорить до вас с Гучковым и Шульгиным и выяснить общее положение». Николай согласился: «Пусть останется, как было решено». Командующий Северным фронтом покинул вагон-салон, все еще держа телеграмму для Родзянко в кармане, а потом сказал железнодорожному коменданту привести к нему Гучкова и Шульгина, как только те приедут.

Мы не знаем, к каким аргументам прибег Рузский во время беседы с Николаем, но, вероятно, он сообщил царю, что обе телеграммы – Алексееву и Родзянко – уже отправлены и теперь о том, что царь отрекся от престола, знает не только высшее командование, но и члены Временного комитета. Если это так, то Рузский пошел на прямой обман, поскольку пока не связывался с Родзянко. Зато Николай поверил, что отступать поздно[915].

Ставка в это время с волнением ожидала новостей из Пскова. В 16:50 Клембовский телеграфировал Данилову, интересуясь, как проходят переговоры царя и Рузского, а также сообщил, что высшее командование не опубликует манифест Николая об ответственном министерстве, пока встреча не завершится. Генерал также попросил Данилова подтвердить, что императорские поезда все еще в Пскове. Он получил новости от инженера Северо-Западной железной дороги, что поступил приказ направить царские составы в Двинск, где собиралось подкрепление. В Ставке волновались, что Николай сбежит из Пскова, не согласившись на отречение, и продолжит контрреволюционную операцию[916].

В 16:30, за двадцать минут до того, как Клембовский отправил телеграмму, Данилов послал Алексееву отчет: «Государь император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моем и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принес бы для истинного блага родины»[917]. Именно это в Ставке и хотели услышать.

Лукомский отправил начальникам штабов всех фронтов циркулярную телеграмму о готовящейся публикации «высочайшего акта, который должен успокоить население, предотвратить ужасы революции». Нужно было, чтобы каждый офицер на передовой знал о цепочке событий, приведшей к такому решению. Между 16:43 и 18:40 телеграмму разослали во все штабы, кроме Кавказского, поскольку Алексеев планировал связаться с Николаем Николаевичем лично[918].

Как только в Ставке получили телеграмму Николая II, в которой тот соглашался отречься от престола, Алексеев приказал Базили составить акт об отречении, велев: «Вложите в него всю свою душу». Директор дипломатической канцелярии заперся у себя в кабинете и через час принес Алексееву проект документа[919]. Вот его фрагмент:

«В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственной Думою, признали мы за благо отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть. В соответствии с установленным основными законами порядком мы передаем наследие наше дорогому сыну нашему государю наследнику цесаревичу и великому князю Алексею Николаевичу и благословляем его на вступление на престол государства российского. Возлагаем на брата нашего великого князя Михаила Александровича обязанности правителя империи на время до совершеннолетия сына нашего. Заповедуем сыну нашему, а равно и на время несовершеннолетия его правителю империи править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены»[920].

Отличительной чертой акта было четкое указание на то, что государь принял решение, посовещавшись с Государственной думой, и что новый царь и регент будут вести государственные дела «в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях». Очевидно, что этот документ провозглашал конституционную монархию. Алексеев одобрил проект, и около 19:40 манифест отправили в Псков на рассмотрение Николая. Данилов получил документ в штабе и тотчас же лично отнес его Рузскому, который в тот момент был в своем вагоне[921].

В Пскове разворачивались по-настоящему драматические события, но Николай II проявил потрясающее равнодушие к случившейся с ним трагедии. Во время этих судьбоносных часов он поразил всех, кто его окружал, невероятным спокойствием перед лицом рокового поворота истории[922]. Он вел себя словно призрак или же человек, чья душа уже покинула тело.

Вильчковский отмечал, что первый раунд переговоров с царем, когда тот с трудом согласился на ответственное министерство, был эмоциональным, но во время второго разговора с Рузским, обсуждая вопрос отречения, Николай демонстрировал печальное смирение. Катков пишет, что «для Николая II и для его жены просто отречение представлялось нравственно гораздо более приемлемым», чем ответственное министерство, ограничивающее власть самодержца[923]. Казалось, что для Николая отказ от престола стал логическим развитием событий после того, как он согласился на ответственное министерство. Он предал свой священный долг, возложенный на него отцом на смертном одре и самим Богом. Когда Николай согласился на уступки, его убеждения и сила духа уже были растоптаны. Возможно, государь жаждал искупить свой грех, а потому добровольно отрекся от престола.

Был ли у Николая шанс вообще не идти ни на какие уступки? Если бы он решил держаться за власть, ему бы потребовалась поддержка армии или по крайней мере верных ему отрядов. Но от него отвернулся весь генералитет – не только Алексеев, который пользовался доверием царя, но даже Эверт и Николай Николаевич. Коллективное давление, как и рассчитывал Алексеев, сломило Николая. Шах и мат.

Днем 2 марта великий князь Михаил Александрович, до сих пор скрывавшийся в квартире княгини Путятиной на Миллионной улице, узнал от Родзянко, что Николай отрекся от престола, а его назначил регентом цесаревича. Государь не связывался с братом, чтобы обсудить этот вопрос, поэтому Михаил узнал новости из письма, которое ему отправил Родзянко[924].

1 марта после десяти часов вечера Алексееву сообщили, что гарнизон в Луге перешел на сторону Временного комитета, а тот приказал военным не пропускать верные царю войска. Генерал велел через Дно отправить офицера с Северного фронта к Иванову, который, по данным Ставки, недавно побывал в Царском Селе[925]. К полудню 2 марта Данилов доложил Алексееву, что Николай согласился отозвать войска, отправленные в Петроград[926]. Так приказ приостановить контрреволюционную операцию стал законным, пусть и задним числом.

Однако в Ставке все равно беспокоились, как поведет себя Иванов. Болдырев с Северного фронта решил уточнить подробности присланного чуть ранее приказа о том, что к Иванову надо отправить офицера. Лукомский пояснил, что Алексееву нужно четко определить местоположение Иванова, чтобы не пропустить его к Царскому Селу, а также понять, что тот собирается делать[927]. После этого Лукомский снова попросил срочно отправить офицера поговорить с Ивановым[928]. И в Ставке, и на Северном фронте хотели остановить контрреволюционный поход. Алексеев и Рузский ломали головы, пытаясь придумать, как им взять действия Иванова под контроль. Алексеев добился у Николая согласия, чтобы генерала отозвали в Могилев[929]. Так Иванов оказался не у дел, потому что теперь был не нужен никому – ни Ставке, ни Северному фронту, ни самому государю.

Наконец 2 марта в девять вечера Данилов отрапортовал Алексееву, что Николай позволил отстранить Иванова и заменить его на генерала-лейтенанта Лавра Корнилова, которому предстояло стать командующим Петроградским военным округом[930] (подробнее – в следующей главе). Ближе к ночи Иванов телеграфировал Алексееву, жалуясь, что ему не сообщают необходимую информацию и не дают воспользоваться железной дорогой, – все это он списывал на происки «временного правительства». В Ставке его телеграмму получили 3 марта в 01:30 ночи. Позже генерал Николай Тихменев написал, что 3 марта в 15:00 Иванов и Георгиевский полк уехали в Вырицу[931]. На этом трагикомическая контрреволюционная операция под предводительством генерала Иванова завершилась.

Все это время обитатели дворца в Царском Селе не находили себе места от страха и волнения. Железнодорожный полк, который охранял дворец, взбунтовался ночью – два офицера были убиты, а остальные бежали в Петроград. Более того, долетали слухи, будто столичные бунтовщики собираются атаковать резиденцию царя.

2 марта Александра написала мужу путаное письмо, в котором говорила о множестве не связанных друг с другом вещей. Она называла телеграмму от Николая, отправленную им два дня назад, «первым лучом света в этом болоте», обвиняла Родзянко в том, что тот «притворялся, что не знает, почему тебя задержали». «Ясно, что они хотят не допустить, чтобы ты увиделся со мной прежде, чем подпишешь какую-нибудь бумагу, конституцию или еще какой-нибудь ужас в этом роде, – возмущалась супруга царя. – А ты один, не имея за собой армии, пойманный, как мышь в западню, что ты можешь сделать? Это – величайшая низость и подлость, неслыханная в истории, – задерживать своего государя». Затем Александра спешила дать совет: «Если тебя принудят к уступкам, то ты ни в коем случае не обязан идти на них, потому что они были добыты недостойным способом» и упоминала манифест, который пытались представить ей великие князья: «Павел, получивший от меня страшнейшую головомойку за то, что ничего не делал с гвардией, старается теперь работать изо всех сил и собирается нас всех спасти благородным и безумным способом: он составил идиотский манифест относительно конституции после войны и т. д.»[932].

Рассказы о самочувствии детей перемежались политическими комментариями: «Два течения – Дума и революционеры – две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы – это спасло бы положение» и рассказами о том, как сильно Александра тоскует по супругу: «Сердце сильно болит, но я не обращаю внимания, – настроение мое совершенно бодрое и боевое. Только страшно больно за тебя. Если придется покориться обстоятельствам, то Бог поможет освободиться от них. О, мой святой страдалец! Всегда с тобой неразлучно твоя Женушка». В конце послания императрица напутствовала: «Пусть этот образок, который я целовала, принесет тебе мои горячие благословения, силу, помощь. Носи Его [Распутина] крест, если даже и неудобно, ради моего спокойствия»[933].

Поскольку послать письмо обычным способом царица не могла, в ее голове зародилась странная идея отправить его аэропланом, но она не нашла никого, кто мог бы это сделать. Но если бы и нашла, она все равно не знала, где находится ее муж[934]. Тогда Александра тайком попросила двух доверенных молодых офицеров, Соловьева и Грамотина, добраться до Могилева с письмом, надеясь, что хотя бы один из них сможет передать Николаю весточку. Теперь императрица всероссийская пользовалась методами, к которым прибегали революционеры-подпольщики.

По всему выходит, что в этот раз крест «святого дьявола» не помог. Николай уже «добровольно» согласился отречься от трона. Но то, что случилось дальше, превзошло самые пессимистичные ожидания.