Генерал-адъютант Михаил Алексеев находился под невероятным давлением. Среди фронтовиков распространялись новости о революции, и командиры забрасывали его вопросами о том, как он относится к Временному комитету. Поддержат офицеры Думу или останутся верны царю, во многом зависело от решения Алексеева[812]. 1 марта в одиннадцать утра, остановив контрреволюционную операцию генерала Иванова, он сделал первый серьезный шаг к признанию Временного комитета. После полудня в тот же день в Могилев поступило несколько удручающих докладов. Мятежники захватили Москву, и теперь восстание перекинулось на Балтийский флот и Кронштадт. Адмирал Балтийского флота Адриан Непенин призывал царя срочно прийти к компромиссу с Родзянко. Сам адмирал безоговорочно признал легитимность Думы, не дождавшись официального мнения Ставки. Генерал-адъютант Алексей Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, просил императора «признать свершившийся факт» и подчеркивал, что нужно «мирно и быстро закончить страшное положение дел»[813].

Все это только подстегнуло Алексеева искать компромисс с Временным комитетом. Днем генерал телеграфировал царю, но его послание добралось до Пскова раньше, чем сам Николай. Алексеев сообщал, что революция охватила и Москву. «С уверенностью можно сказать, что волнения в тылу вызовут таковые же в армии», – заявил генерал. Он также написал, что невозможно требовать от армии сражаться с врагом, когда в тылу идет революция, особенно если войска состоят из солдат разных социальных слоев. В таком случае «нет никаких оснований считать, что армия не будет реагировать на то, что будет происходить в России». Из этого Алексеев делал вывод: «Подавление беспорядков силою, при нынешних условиях, опасно и приведет Россию и армию к гибели».

Нужно будет принять меры, чтобы остудить народную ярость и восстановить нормальную жизнь, рассуждал Алексеев. При этом, если попытки водворить порядок не сопроводить «актом, способствующим общему успокоению», то «власть завтра же перейдет в руки крайних элементов». Алексеев взывал:

«Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящее время это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное, бессознательно и преступно ведут Россию к гибели и позору и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества»[814].

Когда же Николай наконец прибыл в Псков, мнение Алексеева уже коренным образом изменилось. Раньше он просил только создать министерство доверия – сменить основных членов правительства, но сохранить структуру управления. Однако в какой-то момент ближе к вечеру 1 марта генерал стал выступать за учреждение ответственного министерства (по сути, конституционной монархии). В 16:05 начальник штаба Северного фронта Юрий Данилов спросил в телеграмме, какие указания будут у Алексеева для генерала Рузского, которому предстояло через несколько часов встретиться с царем[815]. Заместитель начальника штаба генерал Владислав Клембовский повторил рекомендацию Алексеева, изложенную ранее в телеграмме царю: даровать министерство доверия, а Родзянко сделать его главой[816]. Обмен телеграммами завершился в 17:40.

К 22:20[817] Алексеев полностью сменил курс[818]. Скорее всего, это произошло незадолго до прибытия Николая в Псков. К тому моменту Клембовский по приказу Алексеева начал рассылать фронтовым командующим телеграммы о революции в Москве, Кронштадте и на Балтийском флоте. В докладах рассказывалось, что Ставка «телеграфировала государю, прося издать акт, способный успокоить население и прекратить революцию». Сообщение Клембовского заканчивалось так:

«Генерал Алексеев докладывает, что спасение России и возможность продолжать войну будет достигнуто только тогда, когда во главе правительства будет стоять человек, который будет пользоваться доверием населения и который образует соответствующий кабинет»[819].

На слово «соответствующий» стоит обратить особое внимание. Из контекста телеграммы непонятно, кому или чему должно соответствовать правительство. Но есть вероятность, что дело не в прямом значении слова, а в созвучии. Соответствующий – почти что ответствующий, то есть ответственный. Возможно, так Ставка пыталась замаскировать свои истинные намерения. Также стоит отметить, что на Западный фронт телеграмму отправили в 18:09, на Румынский – в 20:20, на Кавказский – в 21:15, а вот на Северный (которым командовал Рузский) и Юго-Западный (под руководством Брусилова) не отправили вовсе. На полях подлинника телеграммы (принадлежавшего Клембовскому) была пометка: «главкосеву[820] [Рузскому] не передавать, так как он ориентирован»[821]. Клембовский попытался поговорить с Рузским в 17:40, но ему сказали, что генерал уже отправился на встречу с царем. Однако мы знаем, что, когда Николай двумя часами позже приехал в Псков, Рузского на перроне не было. Где же находился Рузский с 17:40 до 19:30? Можно предположить, что к 17:40 он ушел из своего кабинета, но по дороге на вокзал заглянул в телеграфное отделение. Возможно, между 17:40 и 19:30 Алексеев и Рузский по прямой линии или в телеграммах обсудили, как решить кризис политическими методами. Этот разговор остался незадокументированным, но, похоже, оба командира договорились призвать государя к созданию ответственного министерства.

Хотя Брусилов, как и Рузский, не получил телеграмму Клембовского, он сам отправил послание графу Фредериксу в Дно, прося посоветовать Николаю признать свершившийся факт, чтобы избежать гражданской войны[822]. Скорее всего, Алексеев сам связался с Брусиловым и сообщил ему, что Ставка будет добиваться создания ответственного министерства.

Убедить государя принять предложение верховного командования доверили генералу Рузскому.

С самого начала революции Рузский симпатизировал либеральной оппозиции. Позже он заявлял, что не разделял ни правых, ни левых взглядов, а просто не верил, что такой царь, как Николай, способен управлять империей масштаба России[823]. Еще 27 февраля, когда не было понятно, чем обернутся беспорядки на улицах, генерал призывал царя предпринять меры, чтобы успокоить подданных. Он стал первым командующим, вставшим на сторону думских либералов во время кризиса, и посоветовал Николаю не прибегать к грубой силе, а пойти путем политических уступок[824]. Пока Рузский верил, что в Петрограде хаос, он полностью поддерживал решение Ставки устроить военную интервенцию, но едва операцию Иванова приостановили, Рузский отозвал войска, которые отправил в столицу, и сделал это без позволения высшего командования. Получается, в два самых важных дня своей жизни Николай зависел от генерала, который полностью расходился с ним во взглядах[825].

1 марта генерал Рузский, начальник его штаба Данилов и адъютант граф Дмитрий Шереметев показались на платформе псковского вокзала через несколько минут после прибытия государя. Один из очевидцев вспоминал: «Рузский шел согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо у него бледное, болезненное и глаза из-под очков смотрели неприветливо»[826]. Николай, одетый в любимый мундир Кирасирского полка, с кортиком на поясе и хризантемой на груди, встретил генерала, сохраняя привычное спокойствие.

Государь сказал Рузскому, что ожидал увидеть здесь Родзянко, поскольку тот не приехал в Дно, как обещал. Николай объяснил, что покинул Могилев, так как ситуация сделалась серьезной, и он надеялся, что, находясь ближе к эпицентру событий, сможет лично пообщаться с нужными лицами. Он не стал пояснять, что больше всего хотел воссоединиться с женой и больными детьми. Рузский попросил аудиенции, чтобы до прибытия Родзянко передать важную информацию от генерала Алексеева. Встречу назначили на девять вечера. Рузский тем временем отправился поговорить со свитой и обнаружил, что приближенные Николая не подозревали о том, насколько серьезна ситуация. Окружение императора обвиняло генерал-майора Сергея Хабалова (командующего Петроградским военным округом) и генерал-майора Александра Балка (градоначальника Петрограда) в некомпетентности и надеялось, что Иванов поведет за собой лояльные войска и быстро подавит восстание[827].

Николай, будучи во время путешествия в вынужденной изоляции, не знал, что Ставка отменила контрреволюционную операцию и признала легитимность Временного комитета. Скорее всего, когда государь разбирал кипы телеграмм, дожидавшихся его в Пскове, его удивлению не было предела. Николай узнал, что теперь революция охватила Москву, Балтийский флот и Кронштадт. Алексеев, два дня назад уверенно поддержавший план царя применить военную силу, теперь призывал официально прекратить поход Иванова, то есть отказаться от намеченной стратегии. Генерал Брусилов и великий князь Сергей Михайлович просили согласиться с Алексеевым. А от жены, да и вообще из Царского Села не было ни единой весточки[828].

Рузский прекрасно понимал, что убедить императора пойти навстречу Временному комитету будет непросто. Взволнованно обдумывая собственную историческую роль в разворачивающихся событиях, он чувствовал, что очень мало понимает как суть происходящего в Петрограде, так и намерения Ставки, хотя и обсуждал это с Алексеевым до прибытия Николая. Наконец настало время аудиенции, и генерал прошел в вагон царя, но простоял там в ожидании еще час, потому что дворцовый комендант Владимир Воейков развешивал на стенах фотографии и не посчитал нужным оповестить государя, что Рузский его ждет. Наконец к десяти часам вечера генерала пригласили в царское купе.

Рузский начал с того, что в общих чертах рассказал все, что знал о событиях, основываясь на сообщениях из Ставки. При этом генерал подчеркнул: его доклад связан не с военными делами, а с вопросами государственного управления – что не входило в его компетенцию. Он также поделился опасениями, что Николай может не захотеть его выслушать, поскольку привык к точке зрения Алексеева, с которым у Рузского было множество разногласий. Очевидно, что внезапное единодушие генералов могло выглядеть подозрительно. Но Николай велел собеседнику говорить откровенно.

Рузский тут же перешел к сути и настойчиво посоветовал Николаю учредить ответственное министерство. Как и ожидалось, государь принялся «возражать спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения». Однако Рузский не сдавался. Потом он вспоминал: «Первый и единственный раз в жизни я имел возможность высказать государю все, что думал и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось мне великими ошибками общего управления и деятельности Ставки». Николай объяснил собеседнику, что противится созданию ответственного министерства не из личных интересов или скрытых мотивов, а потому что «не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред перед Родиной, а завтра умоют руки, подав с кабинетом в отставку».

Рузский напомнил Николаю, что если существуют Дума и Государственный совет, то самодержавие – не более чем фикция.

Николай заявил: «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится. Будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным советом – безразлично». Для него самодержавие было не фикцией, а краеугольным камнем его моральных и религиозных убеждений, его ношей. Николай все еще цеплялся за мистическую веру, что Россию должен возглавлять царь, ответственный не перед народом – перед Богом.

Рузский настаивал, что Россия – государство, то есть набор институтов, которым должен подчиняться и государь. Он пытался убедить Николая согласиться с формулой «Государь царствует, а правительство управляет». Николай на это возразил, что эта идея ему непонятна и, чтобы понять ее, ему бы пришлось родиться заново и быть воспитанным иначе. Он повторил, что не цепляется за власть из эгоистичных побуждений, а просто не может пойти против своей совести. Разговор стал напряженным. Попытки Рузского переубедить царя казались тщетными[829].

Во время той беседы обнажились фундаментальные противоречия, раздиравшие государственную систему с 1905 года. Стало ясно, что Николай отвергал принципы государственного устройства, прописанные в «Основных законах» 1906 года, и придерживался той архаичной формы самодержавия, в которой оно существовало до 1905 года – именно такой он унаследовал страну от своего отца Александра III. Эта идея окрепла в сознании Николая благодаря влиянию Александры и превратилась в мистическое, практически религиозное убеждение. Самодержавие стало сутью императора. На коронации царь перед Богом поклялся хранить самодержавие и, что бы ни говорили злопыхатели, прошел через все тяжелые испытания – и во время Революции 1905 года, и в периоды войн. Он свято верил, что царь и народ едины в своей любви к Богу и отечеству и любые изменения, касающиеся самодержавия, предадут доверие простых людей. Все мироустройство Николая базировалось на этих представлениях, и он всегда делал все, чтобы сохранить его, а потом передать сыну. Поэтому царь сопротивлялся, возражал, спорил и отказывался принимать доводы Рузского так упрямо и яростно, как только мог.

Около одиннадцати вечера в Псков пришла телеграмма от Алексеева. В ней генерал писал царю, что из-за «дальнейшего разложения армии и невозможности продолжения войны при создавшейся обстановке» разрешить кризис можно «только путем признания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной Думы»[830]. По мнению начальника Ставки, Временный комитет был способен остановить «всеобщий развал». Генерал напомнил государю, что любое промедление затруднит восстановление и поддержание порядка и создаст условия, благоприятные для радикальных элементов. В завершение Алексеев предлагал царю подписать манифест, учреждающий ответственное министерство. Документ составил Николай Базили – юрист дипломатического отдела Ставки. Черновой вариант звучал так:

«Стараясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное перед представителями народа[831] министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России»[832].

Завершался документ так: «Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного председательства, дружно помогут доблестной нашей армии завершить ее великий подвиг». Это предложение подразумевало две присяги на верность – царю и Думе. Учреждение министерства, ответственного перед Думой и состоящего из людей, назначенных самим Родзянко, как нельзя лучше отражало желание председателя Думы, который к тому моменту уже отказался от идеи создать министерство доверия, а также совпадало с предложением великих князей, выраженным в составленном ими манифесте.

Хотя не существует прямых доказательств того, что Алексеев и Рузский знали о «великокняжеском манифесте», по косвенным признакам видно, что генералы были в курсе и помогали Родзянко и князьям Романовым. Утром 1 марта между 9:00 и 10:30 полковник Иван Бармин, начальник военных сообщений театра военных действий в Ставке, беседовал с полковником Амиром Карамышевым, отвечавшим за военные сообщения на Северном фронте. Карамышев сказал Бармину, что великий князь Георгий Михайлович вечером 27 февраля выехал в Петроград[833]. Георгий был близок с братьями – Сергеем (полевым генерал-инспектором артиллерии в Ставке) и Александром (Сандро). Невозможно представить, чтобы во время встречи с родными в Петрограде он не узнал бы о манифесте князей и не рассказал о нем Сергею, ярому стороннику Алексеева. Вполне вероятно, что благодаря братьям генерал услышал о попытках Родзянко и трех великих князей Романовых убедить царя подписать документ.

Для Николая такое предательство со стороны Алексеева стало тяжелым ударом. Телеграмма доказала, что слова Рузского выражали не просто личное мнение ненадежного командующего – так же думал и Алексеев, за которым стояла вся армия. Если их взгляды разделяли многие, Николай во время войны просто не смог бы отправить в отставку всех офицеров, которые с ними соглашались.

Однако важно отметить, что Алексеев не советовался со всеми командующими. Он не обсуждал манифест с генералами Алексеем Эвертом и Владимиром Сахаровым, не говорил он и с великим князем Николаем Николаевичем (Николашей). Начальник штаба пошел на риск, предположив, что вместе с Рузским и, возможно, Брусиловым ему удастся сломить упрямство Николая до того, как тот свяжется со своими самыми лояльными командирами. Именно поэтому Клембовский отправил три телеграммы с размытой формулировкой о «соответствующем кабинете». Так Алексеев пытался подготовить фронтовых командиров к принятию ответственного министерства. Скорее всего, он рассчитывал сначала получить согласие царя, а потом поставить остальных перед фактом.

В конце концов Николай сдался. Он согласился подписать манифест, отправленный Алексеевым, без каких-либо правок, даже не удосужившись внимательно прочитать этот документ (по крайней мере в тот момент). Позже Рузский признался, что не уверен, удалось бы ему убедить государя, если бы не телеграмма Алексеева[834]. Начальник штаба стал автором сценария, а Рузский – актером, добросовестно исполнившим свою роль.

Вернувшись к себе в кабинет, генерал тут же телеграфировал Алексееву, что Николай согласился подписать манифест. А царь тем временем передумал. Он вызвал к себе Воейкова и передал ему новую версию телеграммы, адресованной председателю Думы. В ней Николай объявлял, что сохраняет за собой верховное право назначать министра иностранных дел, а также морского и военного министров. Царь попросил коменданта как можно скорее отправить Родзянко отредактированный вариант манифеста по аппарату Юза[835]. Это было равносильно отказу учредить ответственное министерство.

Когда Воейков вернулся к себе в вагон, Данилов пришел забрать телеграмму государя для отправки. Комендант отказался передать ее и вместо этого попросил у генерала разрешения воспользоваться аппаратом Юза, чтобы самому отправить послание Родзянко. Услышав об этом, Рузский поспешил к Воейкову. Разразился жаркий спор, который привлек внимание других членов свиты. Воейков заявлял, что выполняет приказ государя, а Рузский настаивал, что он, командующий Северным фронтом, отвечает за аппарат Юза и давать Воейкову доступ к нему не собирается. При этом генерал, по сути, нарушал субординацию, отказываясь выполнять приказ Верховного главнокомандующего.

После этого приближенные пошли в вагон Николая, чтобы тот разрешил их конфликт. Император «удивился», что Рузский запретил Воейкову воспользоваться аппаратом Юза, и сказал коменданту передать черновик телеграммы Фредериксу, чтобы тот показал ее Рузскому[836]. Когда командующий наконец получил документ, он ужаснулся: в тексте не осталось ни слова об ответственном министерстве; Родзянко просто позволялось сформировать кабинет министров за исключением министра войны, флота и иностранных дел. Все попытки Рузского и Алексеева убедить государя оказались тщетны. Пораженный генерал сказал Воейкову передать Николаю, что такую телеграмму принять не может, и запросил еще одну аудиенцию[837]. Если Рузский и говорил с Родзянко (о чем дежурный офицер доложил Ставке), то сделал это именно в тот момент и предупредил, что будет совещаться с царем еще раз[838].

Генерала вызвали в вагон государя уже за полночь. Теперь Николай подробно расспрашивал Рузского о тексте манифеста. У командующего закралось пугающее подозрение, что царь передумал, а потому спросил, не поступит ли он против царской воли, если сообщит в Ставку, что государь одобрил манифест. Это был еще один способ напомнить Николаю, что учреждении ответственного министерства уже известно. Тот ответил, что уже принял решение даровать ответственное министерство на благо страны, «ибо и Рузский и Алексеев, с которыми он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, государю, известно, что они редко сходятся в чем-либо вполне»[839]. Получив окончательное согласие государя, Рузский отправился поговорить с Родзянко по аппарату Юза напрямую вместо того, чтобы послать телеграмму.

Когда Николай наконец решился подписать манифест, его мир, в котором он прожил всю свою жизнь, рухнул. Направляясь в Псков, государь со свитой надеялись, что окажутся под защитой верных войск и смогут воспользоваться аппаратом Юза. Но вместо этого Николая изолировали от внешнего мира и запретили ему отправлять телеграммы. Более того, оказалось, что армия Северного фронта под командованием Рузского не стала защищать царя, а, напротив, принялась давить на него, чтобы вынудить подписать манифест. Николай оказался узником Северного фронта. При этом не стоит забывать, что все происходящее в Пскове было согласовано с Алексеевым.

Предыдущий приказ начальника штаба – прекратить контрреволюционную операцию – был одобрен Верховным главнокомандующим задним числом. По воспоминаниям Александра Спиридовича, после того как Николай согласился на ответственное министерство, Рузский снова зашел в вагон государя и спросил, позволит ли он остановить поход Иванова[840]. Согласившись, после полуночи государь телеграфировал Иванову в Царское Село: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай»[841]. Непонятно, дошел ли до Иванова этот приказ, и если да, то неизвестно, где и когда именно он получил телеграмму от государя. Возможно, отступая из Царского Села в Вырицу, генерал все еще не знал, что его контрреволюционная операция приостановлена.

К ночи Рузского настолько утомили напряженные разговоры, что он едва держался на ногах. Генерал отправился спать, убежденный, что ответственное министерство, ради которого пришлось так долго уговаривать государя, сразу и надолго успокоит страну.

А Николай написал Александре телеграмму: «Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю»[842]. Он ни словом не обмолвился о тех чудовищных уступках, на которые только что согласился пойти. Возможно, Николай боялся осуждения супруги. Если и да, то напрасно, ведь его телеграмма все равно не дошла до Царского Села.

Николай не мог уснуть до пяти утра. Спиридович писал: «В тот вечер Государь был побежден. Рузский сломил измученного, издерганного морально Государя, не находившего в те дни около себя серьезной поддержки… Об этой грубости Государь говорил с горечью позже своей Августейшей матушке и не мог забыть ее даже в Тобольске. Уступив Рузскому и Алексееву, Государь как бы признал свою ошибку в прошлом и тем уронил в их глазах свой авторитет правителя и самодержца»[843]. Однако уступки, на которые Николай пошел 1 марта, были не последними.