1 марта в 01:55 свитский поезд достиг Малой Вишеры. Пока начальник станции получал указания, куда направить составы, на платформу прибыл лейтенант Герлях из железнодорожного полка, и новости у него были печальные. Вокзалы в Любани и Тосно захватили революционеры под предводительством Литовского полка лейб-гвардии. Вооруженные пулеметами мятежники легко справились с солдатами, которые охраняли станции, и теперь направлялись к Малой Вишере[688]. Услышав эти тревожные известия, Таль и Цабель, пассажиры поезда «Б», решили дождаться прибытия государя, чтобы вместе решить, как быть дальше. Ночь стояла тихая, ясная и морозная. На станции царила мертвая тишина[689].

Поезд Николая приехал спустя 15 минут после того, как офицеры свиты получили новую информацию. Когда состав «А» подошел в платформе, Воейков спал, и пришлось долго стучать в дверь купе, чтобы разбудить его. Как только недовольный комендант оделся, Цабель прошел к нему и доложил о захвате платформ в Тосно и Любани. Наконец Воейков, все еще взъерошенный, выглянул в коридор и пригласил остальных членов свиты обсудить план действий. Некоторые, как придворный историк Дмитрий Дубенский, выступали за то, чтобы отправиться в Псков, кто-то предложил вернуться в Могилев. Ехать дальше в Тосно не хотел никто.

Воейков пошел в вагон государя, разбудил его и спросил, как тот желает поступить. Царь все еще жаждал воссоединиться с родными, но теперь склонялся к варианту поехать через Дно (станцию неподалеку от Пскова) и дальше по Виндаво-Рыбинской железной дороге добраться до Царского Села. У этого маршрута были и другие преимущества. Если бы по пути выяснилось, что в Царское Село попасть невозможно, поезд свернул бы в Псков, как предлагал Дубенский. В Пскове же у Николая появилась бы возможность воспользоваться аппаратом Юза[690].

Известия о захвате станций Тосно и Любань Николай воспринял «необычайно спокойно». Дубенский, который написал докладную записку с рекомендацией повернуть на Псков и передал ее Федорову в поезде «А», позже узнал, что его доклад царю не представили, поскольку дворцовый комендант посчитал происшествие малозначительным и решил не беспокоить государя[691]. Позже в тот же день Николай написал в дневнике: «Ночью повернули с М. Вишеры назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми восставшими. […] Стыд и позор! Доехать до Царского не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»[692]

В это время в Петрограде Бубликов и Ломоносов были заняты тем, что отслеживали передвижение императорских составов и поездов генерала Иванова. Николай Некрасов, член Временного комитета, узнал, что генерал Илья Татищев из лейб-гвардейского гусарского полка отправился на поезде из Царского Села в Тосно, чтобы встретиться с царем. Временный комитет решил помешать офицеру[693].

Около двух часов ночи в министерстве путей сообщения Ломоносов получил информацию, что императорские составы подъезжают к Малой Вишере. Железнодорожники из Любани также докладывали, что царские поезда скоро доберутся до Тосно – там их должны были перевести на прямую дорогу до Царского Села. Командир жандармерии уже приказал начальнику станции в Тосно сменить локомотивы императорских поездов и подготовить их к последнему отрезку путешествия. Ломоносов понял, что, если он хочет не пустить Николая со свитой в Царское Село, медлить нельзя.

Пока в министерство путей сообщения поступали эти новости, Бубликов крепко спал. Ломоносов позвонил председателю Временного комитета Михаилу Родзянко, чтобы уточнить, как следует поступить, и тот велел разбудить Бубликова. Дальше по телефону с Родзянко разговаривал уже сам Бубликов. Он спросил, что делать с императорскими поездами: позволить им доехать до Царского Села, перенаправить в Петроград или же задержать в Малой Вишере. Родзянко не мог определиться, поэтому в министерстве путей сообщения так и остались ждать его указаний[694].

Пока председатель комитета взвешивал все за и против, где-то между 02:10 и 03:20 Бубликов и Ломоносов получили телеграмму: «Малая Вишера. В императорском поезде генерал Фурса и помощник нач. дороги Керн. Идет совещание»[695]. Генерал-майор Петр Фурса служил в Жандармско-полицейском управлении железной дороги. 26 февраля он стрелял по демонстрантам, и теперь мятежники разыскивали его. Они не знали, что Фурсе удалось улизнуть из Петрограда до того, как революционеры захватили Николаевский вокзал[696]. Скорее всего, он был одним из тех двух жандармов, которые сели на поезд «А» в Лихославле, о чем писал Мордвинов. По словам Александра Спиридовича, именно Фурса сообщил, что Тосно теперь во власти революционеров[697]. Однако Мордвинов вспоминал, как Фурса уверял всех собравшихся, что он якобы позаботился о безопасном проходе императорских поездов через Тосно в Гатчину, а оттуда – в Царское Село[698]. Воейков же писал, что жандарм рассказал ему о революции в Петрограде, а о Тосно речи не шло[699]. Ломоносов в мемуарах упоминал, что в тот момент Тосно на самом деле контролировали жандармы, и железнодорожники готовились перевести поезда с Николаевской линии на Северо-Западную, которая вела в Гатчину и Царское Село. Фурса мог знать, что происходит в столице и почему императорским составам опасно к ней приближаться, но вряд ли он что-то знал о захвате Тосно. Ясно одно: жандарм сел на поезд «А» в Малой Вишере и поехал в Бологое, по пути делясь советами со свитой[700].

Куда более важной была роль Ивана Керна, инженера и помощника начальника Николаевской линии[701]. Непонятно, почему и как он оказался в Малой Вишере. Возможно, он работал на Бубликова и Ломоносова, поскольку потом доложил о ситуации им[702].

Получив из Малой Вишеры сообщение, что императорские поезда прибыли, Ломоносов позвонил в Думу, надеясь, что депутаты определились, пускать ли составы в Царское Село, но оказалось, что решение так и не принято. В это же время пришла другая телеграмма: «Малая Вишера. По распоряжению инж. Керна в 04:50 поезд литера А отправился обратно в Бологое». Неизвестно, почему Керн так поступил. Есть вероятность, что он исполнял приказ Бубликова и Ломоносова и потому старался не пустить поезда в Тосно.

Однако краткие отчеты начальника станции не освещали всех деталей. На решение поворачивать в Бологое повлияли люди куда более высокопоставленные, чем Керн и Фурса, а именно Воейков и сам Николай. Как уже упоминалось, комендант посчитал, что лучше вернуться в Бологое и оттуда направляться в Дно. Вполне логично, что Фурса и Керн помогали Воейкову прояснить технические моменты, чтобы тот мог принять взвешенное решение. Начальник станции, втайне отчитывавшийся перед Ломоносовым, рассказывал только то, что знал сам, то есть о приказах, которые передали ему Фурса и Керн, не догадываясь, что это были приказы Воейкова.

Ломоносов тотчас опять позвонил в Думу. «Задержать?» – спросил он. Ему ответили (скорее всего, это был Родзянко): «Еще не решено. Следите за поездом. Когда положение выяснится, получите указание»[703].

Поезда развернули, и они отошли от Малой Вишеры; теперь первым шел императорский, отбывший со станции в 03:35, а за ним с разницей в 20 минут – свитский. Составы вернулись в Бологое 1 марта в 06:40 и 07:00 и, сменив направление, поехали на запад по Виндаво-Рыбинской железной дороге[704].

Как только поезда сошли с Николаевской линии, они перестали получать информацию из столицы, а вдоль путей ничего подозрительного не происходило[705]. Когда в 13:35 поезд «А» сделал остановку в Старой Руссе, чтобы набрать воды для локомотива, свите сообщили, что где-то севернее Дна на Виндаво-Рыбинской линии уничтожили мост, а значит, попасть оттуда в Царское Село не получится. Тогда было решено ехать в Псков. Предполагалось, что там составы переведут на Варшавскую линию железной дороги и они доберутся до Царского Села через Лугу[706]. Из Старой Руссы Воейков телеграфировал генералу Рузскому, поручив обеспечить безопасный проезд императора из Дна в Псков[707]. Перед отправлением Воейкову сообщили, что этим утром Иванов тоже проезжал через Дно. Николаю эти новости не понравились. Он рассчитывал, что генерал уже добрался до Царского Села и возглавил поход против революционеров[708].

Царь со свитой продолжили движение по намеченному маршруту, но теперь ехали гораздо медленнее[709]. Это произошло неслучайно: Бубликов и Ломоносов телеграфировали железнодорожникам с приказом задержать царские поезда, пустив по путям товарные составы. Стоит отметить, что при этом неисполнение приказа и нерасторопность приравнивались к измене отечеству[710]. В одиннадцать утра 1 марта Ставка перехватила эту телеграмму. Именно тогда высшее командование узнало о попытках Временного комитета контролировать движение императорских поездов[711].

Однако Ставке не сообщили, что Воейков решил перестроить маршрут и направиться из Малой Вишеры в Бологое и Дно. Только в 12:30 половник Иван Бармин, заведовавший передвижением войск, узнал от полковника Амира Карамышева, помощника ответственного за военные сообщения на Северном фронте, что императорские поезда повернули назад и теперь едут в Псков через Бологое[712]. Это значит, что с момента прибытия царя и свиты в Малую Вишеру 1 марта в 01:55 и до 12:30 Ставка не имела никакой информации о местоположении государя. Стоит отметить, что Северный фронт получил сведения об императорском поезде от полковника Николая Шихеева, коменданта Варшавской линии. Не вполне ясно, как именно Шихеев узнал о происходящем и как ему удалось передать информацию командованию, но, судя по всему, он перехватил переговоры начальников станций, выполнявших поручения Бубликова и Ломоносова. Царь со свитой оставались без связи со Ставкой примерно десять часов. Только в Старой Руссе Воейкову (как уже упоминалось ранее) удалось телеграфировать Рузскому[713]. Но о том, что государь и свита собираются в Псков, комендант сообщил только со станции Дно. Алексеев предложил им вернуться в Могилев, но Николай отказался. Он торопился в Царское Село.

Стоит подчеркнуть, что Николай и его спутники решили проложить маршрут через Малую Вишеру, Бологое, Дно и Псков, основываясь только на той информации, которую получили от лейтенанта Герляха. Однако нет никаких доказательств, что тот сказал правду: все утверждения о том, что Любань и Тосно захвачены революционерами, содержатся исключительно в мемуарах членов свиты, сопровождавших Николая.

Этот факт подозрителен. Как я уже упоминал, по свидетельству Ломоносова, в то время Тосно находилось под полным контролем жандармов, и железнодорожники готовили локомотивы для императорских поездов, чтобы перевести их с Николаевской линии на Северо-Западную, ведущую к Гатчине[714].

Что же касается Любани, то там ничего серьезного не произошло. На станцию действительно прибыл эшелон солдат, но неизвестно, к какому подразделению они принадлежали. Командир потребовал от начальника станции локомотив и четыре вагона. Затем вооруженные военные погрузились в состав и отправились в Петроград[715].

Все это никак не походило на захват станции мятежниками, о котором сообщил Герлях. На станции вообще не осталось войск, поскольку все они уехали в столицу, а не в Малую Вишеру, как утверждал лейтенант.

Хотя не существует никаких доказательств, что Любань и Тосно захватывали мятежники, в архивах можно найти подтверждение того, что железнодорожное управление вместе с Бубликовым и поручиком Константином Грековым (комендантом Николаевского вокзала) контролировало пути Николаевской линии. П. П. Карелин, инженер министерства путей сообщения, которого Бубликов назначил своим ассистентом, передал Грекову, что Малая Вишера присоединилась к новому правительству и все станции от Петрограда до Бологого исполняют его распоряжения[716]. Так министерство путей сообщения выстроило информационную монополию на Николаевской линии. Ломоносову позвонили из Малой Вишеры вскоре после того, как императорские поезда отбыли со станции[717]. В другой телеграмме, из Большой Вишеры, Грекову доложили, что царь и свита возвращаются в Бологое[718].

Нам мало известно о лейтенанте Герляхе. Он был дежурным офицером железнодорожного полка в Любани, откуда и добрался до Малой Вишеры на дрезине. Но в этой истории много пробелов. Кто приказал ему ехать в Малую Вишеру? Удостоверились ли Цабель или Таль, что он тот, за кого себя выдает? Что было с ним после того, как он доложил о захвате Тосно и Любани? Куда он отправился после Малой Вишеры? Был ли он как-то связан с Бубликовым, Ломоносовым или Грековым? Видел ли он то, что случилось в Любани, своими глазами или пересказывал с чьих-то слов? Герлях загадочным образом появился в Малой Вишере и так же таинственно исчез, передав новости царской свите. Но его доклад имел далекоидущие последствия. Если бы императорские поезда не изменили первоначальный маршрут, они, скорее всего, добрались бы до Царского Села и на станциях их бы никто не остановил. 1 марта Николай встретился бы с женой, а не поехал в Псков – и дальше события развивались бы совсем по другому сценарию. Ход Февральской революции определил загадочный лейтенант Герлях, бесследно растворившийся в глубинах океана истории.

Императорские поезда добрались до Бологого 1 марта незадолго до семи утра[719]. Новости об их прибытии тут же доложили Ломоносову, а тот позвонил Родзянко и снова попросил указаний. Глава Временного комитета распорядился задержать составы и запросил спецпоезд, чтобы лично отправиться в Бологое. Ломоносов отправил Воейкову телеграмму от лица Родзянко; в ней он призывал императора дождаться председателя Думы, поскольку тот хотел обсудить «критическое для трона положение»[720].

Начальник Виндаво-Рыбинской железной дороги Михаил Правосудович позвонил Ломоносову в министерство путей сообщения и доложил, что начальник станции в Бологом К. Ф. Баранов получил от Воейкова указание перенаправить императорские поезда в Псков. Ломоносов предположил, что Николай отправился к расквартированным там войскам, а потому воскликнул: «Ни в коем случае!» Правосудович заверил, что приказ будет выполнен, и позвонил Баранову, чтобы передать ему поручение. Но начальник станции заручился поддержкой Фурсы и офицеров жандармерии, поэтому не подчинился приказу и пропустил императорские поезда на Виндаво-Рыбинскую железную дорогу – к Дну[721].

Обычно при переводе состава с одной линии на другую меняли локомотив, а также всю бригаду, потому что каждая команда специализировалась на своем направлении, знала местность, маршрут и сигналы, которые используют железнодорожники[722]. Однако в этот раз императорские поезда перешли с Николаевской на Виндаво-Рыбинскую линию без смены локомотива и бригады. Это значит, что пути меняли в спешке. Скорее всего, на решение повлиял Фурса, сопровождавший поезд «А» от Малой Вишеры. Генерал знал, что Николаевская дорога контролируется либо Грековым, либо Бубликовым с Ломоносовым. Вероятно, он и посоветовал свите не только сменить маршрут и линию, но и оставить прежнюю бригаду. В результате задержать поезда в Бологом, как планировали в министерстве путей сообщения, не получилось. Царь ускользнул.

Правосудович позвонил Ломоносову и доложил, что императорские поезда уже десять минут как уехали из Бологого. Телеграмма, которую просил отправить Родзянко, до Воейкова не дошла. Поскольку император со свитой направлялись к Дну, Родзянко опасался, что оттуда они повернут на Царское Село, а там Николай встретится с семьей, Ивановым и его войсками или же – еще хуже – решит вернуться в Могилев. Бубликов в панике приказал отправить товарные составы из Дна, чтобы заблокировать пути, и, как мы уже знаем, тем самым помешал поездам «А» и «Б» идти с нормальной скоростью[723]. Все это было сделано для того, чтобы царь вернулся в Бологое и там встретился с Родзянко. В какой-то момент начальнику небольшой станции Полонки, находившейся в двенадцати километрах к востоку от Дна, пришлось вмешаться, чтобы императорские составы не столкнулись с товарным поездом[724].

Тем временем Ломоносов отправился на Николаевский вокзал лично подготовить поезд для Родзянко, поскольку все еще думал, что царя удастся задержать в Бологом. Мятежные солдаты, захватившие вокзал, не стали мешать инженеру (и даже помогли ему). Ломоносову удалось убедить Грекова, что он ручается за безопасность вокзала и что самому Грекову не стоит вмешиваться в движение поездов, поскольку для этой работы нужны определенные профессиональные навыки[725]. Ломоносов несколько раз связывался с Думой, но Родзянко на вокзале так и не появился. Тут пришли новости, что императорский поезд уже покинул Бологое и проехал через Старую Руссу. Тогда Родзянко решил отправиться в Дно и встретиться с царем там, поэтому Ломоносов распорядился подготовить ему поезд на Варшавском вокзале[726].

Когда император со свитой добрались до Дна, у них было три варианта действий: ехать дальше в Царское Село, вернуться в Могилев или отправиться в Псков. Как я упоминал ранее, узнав, где находится царь, Ставка посоветовала ему вернуться в штаб, но Воейков даже не ответил на эту рекомендацию[727]. Депутаты Думы не хотели, чтобы императорские поезда доехали до Могилева, опасаясь, что под защитой верных ему войск Николай может еще сильнее захотеть расправиться с революционерами. Кроме того, Временный комитет всеми силами стремился изолировать императора от Александры и генерала Иванова в Царском Селе. По мнению политиков, лучше было дать государю добраться до Пскова – штаба Северного фронта во главе с Рузским, который, как они полагали, симпатизировал либералам. Николай же спешил как можно скорее воспользоваться аппаратом Юза, а потому согласился на предложение Воейкова поехать в Псков. Правдосудович доложил Ломоносову, что в Дне жандармы арестовали ненадежных железнодорожников и оцепили станцию, чтобы уберечь царя от опасности[728]. В такой ситуации министерство путей сообщения больше не могло помешать продвижению императорских поездов к Пскову.

Когда состав «А» прибыл в Дно в 16:25, Николая уже ждала телеграмма от Родзянко: «Его Императорскому Величеству. Сейчас экстренным поездом выезжаю на ст. Дно для доклада вам, государь, о положении дел и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута»[729]. Доверенный помощник Ломоносова инспектор Владимир Некрасов (не путать с членом Временного комитета Николаем Некрасовым) приехал на Варшавский вокзал, чтобы присоединиться к председателю Думы. Он долго стоял на перроне, но, пусть каждая секунда и была бесценна, Родзянко так и не появился[730].

В это же время Николай терпеливо дожидался прибытия Родзянко на станции Дно, меряя платформу шагами вместе с членами свиты. Вот настал и прошел час встречи, а Родзянко все еще не приехал. Воейков телеграфировал в Петроград и от Ломоносова узнал, что Родзянко пришлось отменить поездку, так как из-за «чрезвычайных обстоятельств» он не может покинуть столицу. Бубликов еще раз позвонил в Думу и получил более подробное объяснение: «Идет важное совещание между Думским комитетом и Советом рабочих депутатов. Родзянко сейчас уехать не может, но просит поезд держать. От генерала Рузского из Пскова получен ответ, что он исполнит свой долг перед родиной… Армия с нами»[731]. Последняя часть сообщения особенно важна: она указывает, что Временный комитет общался с командующим Северным фронтом и получил от него обещание поддержки. Рузский сказал, что выполнит свой долг перед отечеством, но не царем (как того требовала присяга)[732].

Как мы уже знаем, в Старой Руссе свите донесли тревожные новости о неспокойной обстановке на Виндаво-Рыбинской линии к северу от Дна, поэтому Воейков попросил армию Северного фронта обезопасить участок пути до Пскова. По прибытии в Дно дворцовому коменданту сообщили, что та часть Виндаво-Рыбинской железной дороги, которая ведет в Царское Село, захвачена революционерами, а Иванов остановился в Вырице, так как добраться до резиденции императора не может. Узнав об этом, Николай наконец отказался от идеи доехать до родных через Дно и решил отправиться в Псков дожидаться Родзянко[733].

Свита надеялась, что в городе, под защитой верных войск Северного фронта император будет в безопасности. Но мы помним, что этой частью театра военных действий командовал Рузский, открыто поддерживавший думских либералов, как и его начальник штаба генерал Юрий Данилов, а также квартирмейстер генерал-лейтенант Василий Болдырев. Более того, 27 февраля Рузский, следуя рекомендации Родзянко, уже призывал царя учредить министерство доверия[734]. Член Временного комитета Николай Некрасов вспоминал, что Николаю позволили проехать в Псков, поскольку для либералов это было безопасным вариантом: они знали, какие там настроения[735]. Итак, Родзянко разрешил Ломоносову пропустить императорские поезда дальше.

Поведение председателя Думы 1 марта озадачило многих историков, которые пытались понять, почему он сначала добился аудиенции у Николая, а потом сам же отменил поездку. Большинство исследователей придерживаются мнения, что к вечеру 28 февраля Временный комитет решил отправить Родзянко и Шидловского принудить императора отречься от престола в пользу цесаревича, а регентом назначить Михаила, но этому плану помешал Петроградский совет во главе с Николаем Чхеидзе, и встреча сорвалась[736]. Однако факты указывают на другое.

Временный комитет никогда не проводил официального собрания, на котором все политики одобрили бы единую стратегию. Василий Шульгин, монархист и член Националистической партии, писал, что к 1 марта «мысль об отречении созревала в умах и сердцах как-то сама по себе. Она росла из ненависти к монарху…» Все пришли к выводу, что Николай больше не может править, но не приняли никакой резолюции: «Я не помню, чтобы этот вопрос обсуждался Комитетом Государственной Думы, как таковым. Он был решен в последнюю минуту»[737].

27 февраля желание добиться отречения Николая уже витало в воздухе среди членов Временного комитета, и, как только воцарилось молчаливое единогласие, они заговорили о том, что нужно бы послать кого-то к царю, чтобы убедить того отказаться от власти. Этим «кем-то», конечно же, стал Родзянко, потому что только он поддерживал контакт с высшим командованием. Как мы помним, на Николаевском вокзале для Родзянко приготовили отдельный поезд, но из телефонного разговора с Бубликовым выяснилось, что мнения в комитете относительно путешествия Родзянко в Бологое разделились.

Стоит учитывать, что председатель Думы при помощи великих князей хотел добиться от Николая учреждения конституционной монархии. По утверждению советского историка Эдуарда Бурджалова, Родзянко вел политическую игру на два фронта. Он соглашался с желанием комитета добиться отречения Николая, но не отрицал, что реформы могут ограничиться установлением конституционной монархии. Родзянко по-прежнему боялся: надави они на Николая слишком сильно, и верховное командование захочет помочь императору остановить революцию.

Поведение председателя Думы вызвало подозрение среди членов комитета. Они думали, что, если позволить Родзянко вести переговоры, тот согласится на конституционную монархию, а отречения царя не добьется. Историк-иммигрант Сергей Мельгунов писал: «Приписывать Родзянко мысль поехать к Царю с предложением отречься от престола, как это делает Шидловский, невозможно, – днем первого марта он психологически даже не был подготовлен к подобному радикальному решению»[738]. В своих воспоминаниях Павел Милюков сделал такой вывод: «Родзянко явно тянул и колебался, в очевидном расчете нас как-то перехитрить»[739].

Вероятно, именно из-за этих подозрений Временный комитет решил отправить вместе с Родзянко Шидловского, октябриста и заклятого врага Николая, чтобы присмотреть за председателем и убедиться, что тот не даст слабину. Шидловский вспоминал, как Родзянко сказал ему, «чтобы готовился через час ехать вместе с ним к государю предлагать ему отречение от престола»[740]. Но при этом Шидловский добавил, что план встречи с царем не был продуман. В нем не учитывалось, что делегатов Думы могут арестовать верные императору военные. Родзянко не предлагал решения, как задержать Николая, если тот откажется отрекаться. Если члены Временного комитета считали, что, всего лишь отправив председателя на переговоры, они смогут убедить царя, то им явно не хватало дальновидности. Как они могли рассчитывать на то, что Родзянко добьется таких радикальных перемен одним лишь красноречием? Ехать к царю без военного эскорта было бы разумно, если бы вопрос касался только создания конституционной монархии, как и заявили в своем манифесте великие князья, но никак не для того, чтобы обсуждать отречение[741].

Это подводит нас к причине, по которой Родзянко отменил поездку. Большинство историков полагают, что покинуть столицу ему помешали Чхеидзе и Петроградский совет. Однако и это объяснение не выдерживает критики[742].

По воспоминаниям Шидловского, Чхеидзе – председатель Петроградского совета и член Временного комитета – пришел на встречу комитета и заявил, что совет позволит Родзянко выехать, если будут выполнены два условия. Во-первых, Чхеидзе тоже отправится на встречу с императором, а во-вторых, после отречения Николая наследника назначать не станут. Шидловский полагал, что поездка не состоялась, потому что Родзянко не поддержал это предложение[743].

Тем не менее не протест Чхеидзе был решающим фактором. Николай Суханов, который вел хронику революции, вспоминал, что, действительно, сначала Исполнительный комитет не позволил Родзянко отправиться к царю. Однако уже после принятия этого решения в комнату влетел полный отчаянья Керенский и обвинил коллег в том, что они играют на руку монархии и не дают добиться отречения Николая, поскольку именно в этом и был смысл поездки Родзянко. После этого драматичного заявления «была отдана дань истерике Керенского», и присутствующие с ним согласились[744]. Далее Исполнительный комитет не принимал активного участия в событиях. По словам одного из его участников, Матвея Скобелева, пока Временный комитет помогал избавиться от самодержавия, Исполнительный комитет не считал нужным вмешиваться в вопрос отречения Николая. «Мы сами не предпринимали агрессивных шагов или решительных мер, – говорил политик. – Боялись, что зайдем слишком далеко»[745].

Итак, не разногласия с Петроградским советом удержали Родзянко от поездки в Дно. Тогда почему он ее отменил?

27 и 28 февраля Родзянко был бесспорным лидером Временного комитета. Но к 1 марта его авторитет сильно пошатнулся. Расстановку сил изменил поступок главы Военной комиссии полковника Бориса Энгельгардта, который приказал солдатам вернуться в казармы и повиноваться офицерам. Соответствующее распоряжение было разослано 28 февраля от имени Родзянко[746]. Мятежники восприняли это как попытку восстановить статус-кво и разоружить несогласных. Пик недовольства председателем Думы пришелся на пленарное заседание Петроградского совета 1 марта, куда ворвались разгневанные мятежные солдаты. В результате в тот же день был издан приказ № 1. Он отменял прежние правила, которые предписывали, как подчиненные должны общаться с командованием. Кроме того, в документе значилось, что выполнять распоряжения Временного комитета необходимо лишь тогда, когда они не противоречат решениям Петроградского совета. Так солдат лишили возможности быть лояльными Временному правительству[747].

В это время Милюков (а вовсе не Родзянко) начал составлять список министров для Временного правительства. Он намеренно не стал назначать премьер-министром Родзянко, а выдвинул на этот пост кандидатуру князя Львова. Лидеры исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, будучи марксистами, верили, что властные полномочия должны быть переданы буржуазии. Но в то же время они боялись, что радикализовавшиеся народные массы сами станут требовать власти, а потому стремились найти общий язык с Временным комитетом и возможными членами Временного правительства. Обсуждение началось вскоре после полуночи и продлилось до трех часов утра 2 марта. В основном говорил Милюков, а Родзянко сидел молча[748].

Авторитет председателя Думы таял на глазах, а уважение к Милюкову, наоборот, росло. Вопрос о продолжении династии (о том, что делать после отречения Николая II) теперь рассматривался в контексте меняющейся расстановки сил. Меньшевики Давид Заславский и Владимир Канторович, внимательно наблюдавшие за ходом революции, отмечали: «Октябристы [в т. ч. и Родзянко], создавшие временный комитет, действительно были в первые же два дня отстранены от власти, и Милюков, бывший 27 февраля только суфлером Родзянко, 28 – негласным вождем, уже 1 марта без всякой жалости расстался с Родзянко»[749].

Когда же Временный комитет принял окончательное решение об отречении императора? Шульгин утверждал, что это произошло в самый последний момент. Монархист упоминал, что 2 марта в четвертом часу ночи Гучков вернулся в комитет после поездки по городу. В кабинете оставалось лишь несколько человек: сам Шульгин, Родзянко, Милюков и еще пара депутатов, чьи фамилии позабылись, но Шульгин отчетливо помнил, что Керенского и Чхеидзе там не было. Другими словами, собрались только единомышленники, а потому Гучков мог говорить откровенно. Он рассказал, что его верного помощника князя Дмитрия Вяземского убил кто-то из солдат, которые прямо из казарм стреляли по офицерам. Похожее происходило повсюду, и многие офицеры приходили в Думу, потому что боялись за свои жизни. Гучков сказал, что требуются беспрецедентные меры, иначе остановить распространение анархии не получится. Но сначала надо было спасти монархию. «Без монархии Россия не сможет жить… Но, видимо, нынешнему государю царствовать больше нельзя… Надо действовать тайно и быстро, никого не спрашивая… ни с кем не советуясь… Надо поставить их [революционеров] перед свершившимся фактом… Надо дать России нового государя…» – убеждал Гучков. Кто-то спросил: «То есть – точнее? Что вы предполагаете делать?» На это Гучков ответил: «Я предлагаю немедленно ехать к государю и привезти отречение в пользу наследника. Если вы со мной согласны и вы меня уполномочиваете, я поеду. Но мне бы хотелось, чтобы поехал еще кто-нибудь…» Собравшиеся переглянулись. Помолчав, Шульгин предложил: «Я поеду с вами»[750].

Его рассказ о событиях кажется вполне правдоподобным. Временный комитет не проводил всеобщего голосования о том, стоит ли призывать Николая отречься от престола. Революция набирала обороты, и эта идея стала результатом неформальных договоренностей между депутатами. Только к утру 2 марта, когда Гучков присоединился к думским консерваторам, она превратилась в полуофициальную позицию всего комитета, за исключением Керенского и Чхеидзе.

Слова Шульгина подтверждает и протокол заседания Временного комитета, составленный в «шестом часу утра» 2 марта: в нем Гучков выражает позицию, схожую с той, о которой рассказывал Шульгин. «Надо во что бы то ни стало выяснить положение и, прежде всего, надо сделать то, что было решено еще 28 февраля, именно – поехать к царю и получить его отречение», – гласит документ. Гучков утверждал, что, «пока не будет добровольного отречения государя, до тех пор имеется опасение кровопролитной междоусобной войны. Пока не будет снята присяга с многих лиц, эти лица вынуждены будут отстаивать по долгу присяги старый порядок, и большое кровопролитие неизбежно, а вследствие этого и обостренное положение». После этого политик попросил, чтобы выполнение этой задачи доверили ему, а если этого не произойдет, то он будет действовать единолично[751]. Похоже, что только время встречи указано неверно. Собрание членов Временного комитета, Временного правительства и лидеров Петроградского совета о передаче власти Временному правительству продлилось до трех часов ночи 2 марта. Судьбоносная беседа Родзянко и Рузского началась в 03:30. Скорее всего, встреча, в которой участвовали Гучков и Шульгин, произошла между этими двумя событиями, то есть между тремя часами и половиной четвертого, а не в шесть утра.

В тот момент Временный комитет хотел отречения Николая, чтобы сохранить монархию, а не разрушить ее.

Пока разворачивались все эти драматичные события, генерал Иванов с армией мучительно медленно двигался к Царскому Селу. В Вырицу (в 32 километрах к югу от места назначения) он прибыл лишь к шести часам вечера 1 марта[752].

Историки (особенно советские) часто утверждают, что Иванов смог добраться до Царского Села только благодаря проискам Временного комитета, который хотел воспользоваться войсками для подавления революции в столице[753]. Однако этот вывод ничем не подкреплен. Когда ночью 27 февраля комитет узнал о предстоящей контрреволюционной операции под предводительством Иванова, политиков охватило беспокойство и даже паника. К тому моменту они уже решительно поддерживали революцию и свержение старого порядка, поэтому не хотели, чтобы ее остановили военными методами. Как мы уже знаем из главы 7, Бубликов приказал управляющим железными дорогами не подпускать военные поезда к Петрограду ближе чем на 270 километров[754].

Но Иванов был твердо намерен добраться до Царского Села из Вырицы и при необходимости применить силу, поэтому у Бубликова не оставалось иного выбора, кроме как пропустить генерала. Это вовсе не означает, что Временный комитет молча одобрил действия военных.

Около девяти вечера 1 марта Иванов с войсками наконец прибыл в Царское Село. Помощник дворцового коменданта генерал-майор Павел Гротен и начальник полиции Царского Села Николай Осипов поприветствовали его, но новости принесли неприятные. Они доложили, что гарнизон Царского Села перешел на сторону Думы, хотя сам дворец остался под защитой верных императору войск. Иванов тут же объявил, что он – военный диктатор Петроградского военного округа и все граждане, военные и церковнослужители должны ему повиноваться. Генерал намеревался собрать все возможные войска в новом штабе – Царском Селе[755].

Это был смелый способ продемонстрировать полномочия, дарованные императором, но пользоваться ими генералу оставалось недолго. Вскоре на станцию Царское Село прибыли полковник Владимир Доманевский и подполковник Николай Тилли. Их по поручению Алексеева отправил туда генерал-майор Михаил Занкевич, начальник администрации Главного штаба в Петрограде, чтобы организовать штаб для Иванова[756]. Ранее Занкевич безуспешно пытался повести все еще верных царю солдат против мятежников, а когда те сбежали, вернулся в штаб. А вот Энгельгардт и Гучков (члены Военной комиссии Думы) тем временем успешно переманили несколько офицеров Главного штаба на свою сторону[757]. Возможно, такое проявление армейской нелояльности натолкнуло Занкевича на мысль, что нужно достичь компромисса с Временным комитетом. К тому моменту это мнение разделяло множество столичных офицеров Генерального штаба.

Поздно вечером 28 февраля Доманевский отправился в Таврический дворец сообщить, что его назначили начальником штаба Иванова. Энгельгардту, к которому обратился полковник, задача генерала была предельно ясна: тот прибыл в столицу восстанавливать царскую власть. Сам Энгельгардт уже выбрал свою судьбу, открыто выступив против Николая, а потому искать оправдания или идти на компромисс было бессмысленно. Энгельгардт вспоминал, как сказал Доманевскому, что Иванов способен сдержать революцию и не дать ей перейти пределы допустимого. В этом отношении он мог бы стать союзником депутатов и их политических единомышленников. Однако, чтобы сотрудничать с ними, Иванов должен был пойти на уступки – признать законную власть Временного комитета Думы. Доманевский согласился, что компромисс возможен, но предположил, что солдаты не увидят разницы между попыткой восстановить порядок и стремлением вернуть власть царю. Проще говоря, полковник не верил в успех миссии Иванова[758].

Хотя многие офицеры начали считать, что для наведения порядка необходим компромисс с Думой, лишь единицы были готовы официально признать легитимность Временного комитета, ведь они получили от Ставки приказ содействовать контрреволюционной операции Иванова. Поэтому беседа Доманевского и Энгельгардта представляла собой аккуратные дипломатические переговоры, участники которых скрывали свои истинные намерения за тщательно подобранными словами. Но основное стремление Военной комиссии Думы было однозначно – остановить наступление Иванова и разрешить кризис мирным путем[759].

После встречи с Энгельгардтом Доманевский и Тилли отправились в Царское Село к Иванову. От имени начальника Генерального штаба Доманевский доложил, что все войска и офицеры Петрограда находятся под командованием некоего «временного правительства», сформированного Думой. Депутаты пытались восстановить порядок, и резервисты подчинялись только их приказам[760]. Некоторых министров арестовали, а большинство министерств, в том числе военное, продолжили работать, но при этом согласовывали свои действия с «временным правительством». По мнению Доманевского, восстановить мир, сражаясь против депутатов и вооруженных мятежников, было трудной задачей. Для военной операции требовалось огромное количество войск, а значит, начались бы сложности с поставкой продовольствия, размещением и логистикой, при этом разрешить эти задачи без содействия «временного правительства» было попросту невозможно.

Доманевский также рассказал о политической обстановке. Среди мятежников преобладали две точки зрения. Одни, присягнувшие «временному правительству», оставались верны принципам монархии, выступали за умеренные внутренние реформы и были готовы прекратить восстание поскорее, чтобы снова продолжить участие в Первой мировой войне. Вторые, сторонники Петроградского совета, хотели свергнуть монархию, а потом уже закончить войну. Полковник подметил, что до 1 марта престиж Временного комитета оставался высоким и казалось, что вся власть (по крайней мере в столице) сосредоточилась в руках его представителей. Однако потом ситуация начала выходить из-под контроля: власть Комитета не была подкреплена законом, а влияние грозило перейти к крайним левым. Отсюда следовал вывод, что вооруженный конфликт только усугубит положение, а договоренность с Думой – единственный способ восстановить порядок. Иванов терпеливо выслушал собеседника, но не придал особого значения его словам[761]. Штаб для Иванова так и не создали, хотя он продолжил собирать вокруг себя прибывавшие войска.

Императрица и ее приближенные все еще цеплялись за надежду, что к шести утра Николай прибудет в Царское Село и ситуация наладится. Но за час до назначенного времени Александра узнала, что царские поезда отправились по другому маршруту. Около восьми утра генерал Гротен сказал графу Павлу Бенкендорфу, что государю пришлось развернуться у Малой Вишеры, а значит, даже в лучшем случае раньше полудня он не приедет. Вскоре после этого офицеры железнодорожного полка сообщили Бенкендорфу, что поездам разрешалось идти только в Петроград, а дорога на Царское Село перекрыта[762]. Александра послала Николаю телеграмму, хотя и не знала, куда ее отправить: «В мыслях и молитвах постоянно с тобой. Храни тебя Господь. Температура у детей все еще высокая. Сильно кашляют. Все крепко тебя целуем». Ее непоколебимая вера в принципы самодержавия бесследно растаяла. Теперь Александра была просто матерью, боявшейся за безопасность детей. Эту телеграмму Николай не получил, потому что ее перехватила Военная комиссия[763].

Одинокая и беспомощная, Александра велела Гротену начать переговоры с Родзянко, чтобы предотвратить кровопролитие и выяснить, где находится ее муж. Как я писал в главе 7, генерал договорился с мятежниками о том, что они не станут атаковать дворец, и пообещал отправить с гвардейцами двух представителей для переговоров с Думой. Условились, что военные с белыми нарукавными повязками не будут нападать друг на друга, Александровский дворец нельзя назначать военной целью, а дворцовый гарнизон не станет вмешиваться в события, которые разворачивались в Петрограде[764].

В ночь с 28 февраля на 1 марта делегация гвардейцев из Царского Села прибыла в Таврический дворец и объявила, что отныне подчиняется Временному комитету, но при этом гвардейцы продолжат до последнего защищать жизнь членов царской семьи и их имущество[765]. Тогда Родзянко приказал им охранять дворец и безопасность государя и его родных. Он также отправил двух депутатов-кадетов, Игоря Демидова и Василия Степанова, чтобы удостовериться, что его распоряжение выполняется[766]. Александра, несмотря на свою ненависть к Родзянко, начала видеть в нем «единственного человека, который может многое сделать»[767]. Однако к одиннадцати утра 1 марта телефонную и радиосвязь между Царским Селом и Ставкой заблокировали по приказу Энгельгардта, и императрица стала заложницей Временного комитета[768].

В тот же день после полудня в Царское Село приехали Демидов и Степанов[769]. Они утихомирили мятежников в казармах, предложив им примкнуть к Думе. К моменту прибытия Иванова императрица и дворцовые управляющие переподчинили весь гарнизон Временному комитету – лишь бы гарантировать безопасность царской семьи.

Смена маршрута императорских поездов коренным образом повлияла на план великих князей. Поскольку Николай рассчитывал приехать в Царское Село к шести утра 1 марта, великий князь Павел Александрович собирался встретиться с ним на перроне и убедить подписать манифест.

Предполагалось, что, как только это произойдет, Кирилл Владимирович и Михаил Александрович отправятся в Думу и вынудят Родзянко опубликовать документ. Но до Думы добрался только Кирилл. Когда он прибыл к Таврическому дворцу, по слухам, в его петлице была красная розетка, из-за чего тут же заговорили, будто князь привел свои войска присягнуть на верность Временному правительству. Кто-то его хвалил, а кто-то – порицал за то, что он стал первым членом царской семьи, поддержавшим революцию. Но все эти рассказы были всего лишь пересудами. Кирилл, как и договаривался с Павлом и Михаилом, отправился в Думу, намереваясь передать Родзянко черновик «великокняжеского манифеста», чтобы сохранить титул Николая, а вместе с ним и монархию[770]. Никакой красной розетки у него на груди не было. Поддержать Временное правительство он не мог, поскольку тогда такого органа еще попросту не существовало[771]. Родзянко попросил Кирилла в случае необходимости прислать войска для защиты Думы, но после того короткого разговора весь следующий день избегал князя. Поступил ли он так потому, что уже согласился призвать Николая отречься от престола, как утверждает Андрей Николаев, или потому, что не хотел, чтобы коллеги заподозрили его в сговоре с Кириллом, Михаилом и Павлом? Это остается неясным[772]. Как бы то ни было, скорее всего, Родзянко обсуждал династический вопрос с коллегами на той самой встрече, о которой узнал Ломоносов, когда попытался выяснить у председателя Думы, что тот намерен делать с императорскими поездами.

Как уже упоминалось, Михаил собирался идти в Думу вместе с Кириллом. Но его секретарь Алексей Матвеев около двух часов дня добрался по наводненным мятежниками улицам до убежища князя на Миллионной улице и сообщил, что неподалеку у Михень прошел обыск и бунтующие солдаты застрелили генерала, который гостил у нее во дворце. Безопасность Михаила оказалась под угрозой. Джонсон договорился, чтобы князя охраняли двадцать кадетов из военного училища и пять офицеров, которые по очереди ходили в Таврический дворец поговорить с Родзянко[773].

Узнав, что Николай не успевает приехать в Царское Село вовремя, Павел Александрович решил пойти ва-банк и предложил Александре утвердить манифест. Князь пришел к ней во дворец в пять часов. Царица встретила гостя крайне враждебно, обвиняя его в бездействии и недостаточном надзоре за запасными батальонами гвардии – потому солдаты и присоединились к восстанию. Один из очевидцев вспоминал, что, когда Павел показал Александре манифест, она назвала документ идиотским и закричала: «Это не революция. Дума замыслила революцию, а это измена!»[774] Но такая версия противоречит словам баронессы Буксгевден. Фрейлина писала, что, хотя императрица и была уверена в необходимости уступок, она считала, что если подпишет манифест, то «подтвердит все, в чем ее обвиняли». Александра не была регентом, а потому не имела права принимать решения в отсутствие мужа[775]. Возможно также, что конституционная монархия была для нее слишком серьезной уступкой, чтобы на такое согласиться.

Новости о неудавшейся попытке великих князей учредить конституционную монархию передали Н. Иванову, ждавшему сигнала от Павла. Тогда адвокат принес черновик манифеста во Временный комитет и сказал Родзянко, что, видимо, уже слишком поздно. Председатель Думы согласился. Милюков взял у Иванова манифест и, положив его в портфель, назвал документ занимательным[776].

1 марта после 22:30 Бубликов позвонил во Временный комитет и сказал, что поезд с эшелонами Георгиевского батальона и артиллерией прибыл в Царское Село. Дума тут же сообщила генералу Иванову, чтобы он оставил любые попытки попасть в Петроград, так как войскам не дадут воспользоваться железной дорогой[777].

Иванов не собирался сдаваться, а потому связался с Ломоносовым и категорично потребовал, чтобы ему предоставили поезд до Петрограда. В ответ генерал услышал, что такого приказа из Ставки не поступало. Более того, если Иванов выдвинется к столице, гарантировать его безопасность Ломоносов не сможет, поскольку менее чем в шести километрах от города стоят четыре артиллерийских батареи и 20 тысяч солдат пехоты. Это было выдумкой, но генерал никак не мог проверить слова собеседника[778].

Разговор закончился, и сорок минут спустя Ломоносову позвонили с Виндаво-Рыбинской железной дороги и доложили, что Иванов находится на станции в Царском Селе и настаивает, чтобы его пустили во дворец. Более того, генерал арестовал нескольких железнодорожников и угрожал их застрелить. Ломоносов сдался и приказал дать генералу пройти к резиденции императора.

Иванов прибыл в Александровский дворец к полуночи. Для императрицы и ее окружения он стал незваным гостем. Только что миновала жуткая тревожная ночь, когда жизни членов царской семьи висели на волоске, а потом с трудом удалось добиться шаткого перемирия с мятежниками. Появление войск Иванова могло в любой момент все разрушить. Поэтому Александра непрозрачно намекнула, что генералу и его отряду здесь не рады.

Однако у Иванова была своя задача, и он попросил у императрицы разрешить ему командовать дворцовыми войсками, которым предстояло прикрывать ему тыл при марше на Петроград. Александра напомнила, что не может давать военные приказы и что, поскольку Иванов выполняет распоряжение императора, ему следует подчиняться не ей, а воле Николая. В конце концов она посоветовала ему поступать так, как он считает нужным[779].

Александра согласилась поговорить с генералом только по одной причине – чтобы узнать, где находится ее муж. Иванов доложил, что императорский поезд перенаправили из Бологого в Дно, а потом – к Пскову. Тогда Александра попросила генерала отправить к Николаю человека с письмом, поскольку по-другому связаться с супругом она не могла. Но Иванов отказался, сославшись на то, что у него слишком мало людей, чтобы посылать кого-то с поручением. Дальнейшая беседа свелась к тому, что Александра рассказывала о заболевших детях и едко критиковала предложение учредить ответственное министерство[780].

Когда Иванов вернулся на станцию, ему доложили, что туда направляются мятежные гарнизонные солдаты. Кто ему об этом сказал, неизвестно; предположительно, этот человек поддерживал связь с Временным комитетом, члены которого решили дезинформировать генерала и выманить Георгиевский батальон из Царского Села.

Если целью докладчика было заставить Иванова отступить, то план удался. Услышав о возможном наступлении, генерал тут же отправился к своим войскам в Вырицу, чтобы избежать конфронтации. Там ему сообщили, что всего через пятнадцать минут после его ухода мятежные солдаты и неуправляемая толпа захватили станцию, но это тоже могло быть ложью[781]. Многие историки утверждают, что Иванов отступил из-за растущего недовольства среди солдат. Однако до самого конца те никак не показывали, что больше ему не верны[782]. Пока близость его отряда подвергала непосредственной опасности царскую семью и пока император не приказал ему защищать дворец и его обитателей, генерал не собирался лезть на рожон[783].

Спустя час Ломоносов узнал, что Иванов с войсками дошли до Семрино и решили отправиться в Гатчину. Возникла опасная ситуация: начальник станции в Гатчине отказался снять стрелочные крестовины, чтобы помешать генералу продолжить путь по железной дороге, а гатчинские войска оставались верны государю. Тем не менее одна местная поездная бригада раздобыла два пулемета и установила их на платформе, чтобы не дать Иванову продвинуться в этом направлении. Вскоре Ломоносову доложили, что генерал отказался от своей затеи и вернулся в Вырицу. Инженер вздохнул с облегчением и приказал железнодорожникам убрать все стрелки к северу от Вырицы, пока Иванов отступил на юг[784].

У Михаила Александровича 1 марта выдалось насыщенным: он принимал множество гостей и писал письма. Как мы знаем, утром приходил адвокат Иванов, чтобы великие князья подписали манифест. Днем и вечером к Михаилу заглянули его доверенные советники, в том числе великий князь Николай Михайлович (Бимбо) и британский посол Джордж Бьюкенен. Записей о теме и содержании разговоров не осталось, но, предположительно, они сводились к тому, что Дума намеревается потребовать отречения Николая и предложить Михаилу регентство. Ранее этим же утром великий князь отправил письмо Родзянко, который все собирался зайти к нему с визитом, но так и не появился[785]. По словам Матвеева, Михаил вычеркнул свое имя из «великокняжеского манифеста». Возможно, брат Николая понял, что этот документ уже ни на что не повлияет[786].

Все это время Иванов не знал о том, что после его отступления к Вырице Ставка решила прекратить начатую операцию. Примерно до девяти вечера 28 февраля Алексеев собирался отозвать солдат с фронта, чтобы поддержать контрреволюционный поход[787]. Однако в какой-то момент 1 марта начальник штаба Ставки отправил Иванову следующую телеграмму:

«Частные сведения говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному Правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное Правительство, под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархического начала России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда его величества, чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра путей Бубликова к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите его величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию»[788] [курсив мой. – Ц. Х.].

Изначально Ставка была готова провести контрреволюционную операцию, так как полагала, что Петроград погрузился в полную анархию, а во главе мятежников встали радикально настроенные элементы. Однако, услышав, что Временный комитет (который Алексеев ошибочно назвал Временным правительством) контролирует ситуацию, командование сменило курс.

Высшее командование симпатизировало умеренным либералам задолго до революции, поэтому военные не хотели поднимать оружие против тех, с кем у них не было серьезных противоречий. К тому же проявление агрессии в отношении политиков, даже увенчайся оно успехом, настроило бы народ против армии, и продолжать войну в таких условиях стало бы трудно. В глазах общества армия и командование навсегда превратились бы в приспешников реакционных «темных сил». Более того, если бы Ставка выступила не только против мятежников, но и против Думы, она бы не смогла больше полагаться на лояльность офицеров, а тем более солдат. Поэтому высшее командование удовлетворенно расслабилось, услышав, что Временный комитет воспользовался своим влиянием и худо-бедно наводит порядок в столице.

Не было сомнений в том, что Дума восстала против официальной власти. Пока приказ Верховного главнокомандующего прекратить беспорядки в столице имел силу, Ставке приходилось повиноваться. Однако, понимая, что исполнение воли государя приведет страну и армию к катастрофе, командование выбрало иной путь. 1 марта около 12:30 в Ставке узнали, что царский поезд сменил маршрут и отправился из Бологого в Дно, откуда поддерживать связь со Ставкой было невозможно[789]. Даже если бы Алексеев хотел испросить у Николая позволения завершить операцию Иванова, ничего бы не вышло. Поэтому в телеграмме начальник штаба нарушил приказ и остановил наступление сам, тем самым пойдя против Верховного главнокомандующего и сделав Ставку политическим союзником Временного комитета.

Почему Алексеев передумал подавлять восстание и отменил операцию? Когда он принял это решение? Хотя доклады Хабалова и Беляева перестали приходить в Ставку после поражения верных царю войск, высшее командование продолжало поддерживать связь с Генеральным штабом и Морским штабом в Петрограде. Однако информация, которой те располагали, была неполной, а потому о реальном положении дел в столице Ставка не знала. Утром 1 марта Петроградское телеграфное агентство (которое теперь контролировалось Временным комитетом) начало отправлять в Ставку официальную информацию для редактора «Военного вестника» – периодического издания, которое распространялось на фронте.

Создавалось впечатление, что Временный комитет действует решительно и делает все возможное, чтобы стабилизировать быстро меняющуюся ситуацию. Первые новости от агентства пришли в Ставку 1 марта в 01:10. Сообщалось, что Совет старейшин в Думе решил ее не распускать, несмотря на приказ царя. Депутаты приняли резолюцию о том, что теперь их цель – свергнуть старый режим и создать новый. В сводке также сообщалось, что Родзянко подписал прокламацию о восстановлении порядка, хотя о содержании документа ничего не говорилось[790].

Наиболее важная и подробная информация поступила в Ставку 1 марта в 04:30. В телеграмме описывались призывы Временного комитета и Петроградского совета восстановить и поддерживать порядок. Говорилось об обращениях Родзянко, Милюкова и Керенского к мятежным солдатам в Таврическом дворце с просьбой соблюдать порядок. Упоминалось обращение Бубликова к железнодорожникам с просьбой продолжать обслуживать пути. Утверждалось, что телефонная связь восстановлена, государственный банк снова открылся, а железнодорожное сообщение между Москвой и Петроградом работает нормально. В целом все выглядело так, будто Временному комитету удалось справиться с кризисом. Алексеев поставил на документ свою печать, подтверждая, что 1 марта в 11:30 прочитал его[791].

Информация от Петроградского телеграфного агентства могла подтолкнуть генерала остановить контрреволюционную операцию. Если это предположение верно, становится понятно, почему в 13:15 Алексеев отправил Иванову телеграмму об изменении тактики[792].

Существовали и другие источники, подкреплявшие уверенность Ставки в том, что ситуация налаживается. Утром 1 марта Родзянко отправил две телеграммы в штаб и командующим фронтами. В первом послании в 05:51 он сообщил Алексееву, что «в виду устранения от управления всего состава бывшего Совета Министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Государственной Думы»[793]. Во втором политик обратился к армии и флоту и рассказал о передаче власти Временному комитету, задачей которого было создание нормальных условий для жизни и государственного управления в Петрограде. Родзянко призывал военных поддерживать дисциплину и продолжать выполнять свой долг, сражаясь с врагом. Александр Лукомский получил копию этой телеграммы и отреагировал на послание положительно, так как оно призывало к порядку[794].

Обращение Бубликова к железнодорожникам тоже упоминалась в сводке телеграфного агентства, но в телеграмме Иванову Алексеев написал, что получил копию этого обращения обходным путем. Судя по всему, оно сильно повлияло на позицию главы штаба. Бубликов помог сохранить работоспособность железных дорог и теперь заверял, что Временный комитет выступает за восстановление порядка, однако в его словах сквозила враждебность к царскому режиму. Разговор между Лукомским и генералом Михаилом Квецинским, начальником штаба Западного фронта, отлично демонстрирует, как высшее командование трактовало дерзкое заявление Бубликова. Квецинского телеграмма беспокоила, но Лукомский сказал: «Телеграмма нам известна, но она не страшна, ибо призывает к порядку»[795]. Ставка уже была в курсе, что Бубликов пытался помешать продвижению императорского поезда из Бологого в Дно, забивая пути товарными составами. Несмотря на это, командование признавало власть Временного комитета[796].

В сводках, поступивших от Петроградского телеграфного агентства, ничего не говорилось ни о создании «временного правительства», ни о «незыблемости монархического начала в России». Появление этих формулировок намекает, что позиция главы штаба по поводу Временного комитета была поддержана Морским штабом и Главным штабом Петрограда. Сообщение между ними и Ставкой не просто не прерывалось: упоминание «временного правительства» идентично термину, который Доманевский использовал в разговорах с Ивановым. Также логично предположить, что Алексеев сам сделал вывод о «незыблемости монархического начала» благодаря близким контактам с соратниками Гучкова. Поэтому мнение, которое Алексеев выразил в телеграмме, совпадало со взглядами Занкевича, Доманевского и других офицеров Главного штаба (а также, конечно, Родзянко). Все они верили, что контрреволюционную операцию стоит прекратить ради сохранения монархии. Тем не менее вряд ли Иванов мог получить приказ Алексеева до прибытия в Царское Село[797].

Алексееву, решившему остановить контрреволюционный поход и поддержать Думу, приходилось вести себя с полевыми командирами осторожно. Эверт на Западном фронте пожаловался Лукомскому, что Родзянко прислал ему две телеграммы. Генерал не собирался признавать авторитет Временного комитета и отказываться от присяги царю, но хотел знать реакцию Алексеева, перед тем как дать ответ.

Алексеев отправил Родзянко телеграмму, в которой отругал политика за прямые контакты с командирами в нарушение армейского устава и добавил, что эту практику следует немедленно прекратить[798]. У этого послания было две цели. Во-первых, усмирить гнев Эверта, осудив Родзянко за нарушение военной субординации. Во-вторых, исключить «проблемный» Западный фронт из цепочки принятия решений. Мы ведь помним, что Алексееву приходилось маневрировать между Рузским и Эвертом.

Телеграмма Алексеева Иванову сильно повлияла на Рузского, который, пусть и вопреки своему мнению, все же выполнил приказ начальника штаба – выделить войска для участия в контрреволюционной операции. С самого начала Рузский считал, что с революцией в столице можно совладать только политическими мерами, и теперь решил отозвать свои отряды, не получив одобрения Ставки[799]. В ночь с 1 на 2 марта Тарутинский полк, уже прибывший на станцию Александровская, и батальон Выборгской крепостной артиллерии – формирования, находившиеся к Иванову ближе всего, – первыми получили приказ возвращаться на фронт. В это же время, не спросив разрешения Алексеева, Рузский велел Западному и Юго-Западному фронтам отозвать свои отряды к ближайшим железнодорожным станциям[800]. Неясно, какими сообщениями обменялись Ставка и Северный фронт, но сложно предположить, чтобы Алексеев был рад подобному нарушению субординации. Тем не менее высшее командование смирилось с таким своеволием. В результате сговор Рузского с Временным комитетом в обход Алексеева приведет к долговременным последствиям и определит судьбу монархии.

Той же ночью командующий Северным фронтом узнал, что гарнизон в Луге перешел на сторону Думы. В телеграфных переговорах с Рузским (подробнее об этом – в главе 10) Родзянко сообщал, что войска, отправленные с Северного фронта, начали мятеж, оккупировали станцию и поклялись останавливать военные поезда[801]. Окажись это правдой, измена солдат стала бы поистине зловещим знаком: революция охватила воинские части, которым приказали ее подавить. Более того, оккупация Луги серьезно затруднила бы переброску подкреплений с фронта, поскольку станция находилась между Псковом и Петроградом. Это также означало, что теперь император не мог вернуться в Царское Село. «Мятеж в Луге» стал для военных очередным поворотным моментом.

Луга, расположенная на Варшавской линии железной дороги между Петроградом и Псковом, была гарнизонным городом, где на 15 тысяч военных приходилось совсем немного гражданских. Когда новости о восстании солдат в столице достигли Луги, командир гарнизона генерал-лейтенант Георгий Менгден сказал офицерам, что уверен в верности солдат царю и в том, что они помогут подавить любые волнения. Некоторые командиры сомневались в этом, а потому посоветовали не пускать рядовых в Петроград и не давать им покидать казармы[802].

Однако нельзя было сделать так, чтобы солдаты не узнали о восстании в столице. 27 февраля рядового Григория Кривенко отправили с поручением в Петроград. В Лугу он вернулся к одиннадцати вечера и принес с собой документ за подписью Родзянко, в котором председатель Думы призывал гарнизон поддержать новый порядок.

1 марта солдаты устроили совещание и решили создать временный революционный комитет, а председателем назначить унтер-офицера А. П. Заплавского. Они организовали боевые отряды и взяли под контроль железнодорожную станцию, телеграф и почту, а также приняли меры, чтобы армейские формирования не могли добраться до Петрограда через Лугу. Кроме того, мятежники решили разоружить командиров гарнизона[803].

По мере того как революция набирала обороты, офицерский корпус разделился на две группы. Первая, под предводительством капитана Николая Вороновича, члена Партии социалистов-революционеров (эсеров), выступала в поддержку Временного комитета и предлагала возглавить восставших солдат, чтобы те следовали курсу Думы. Вторая, под началом командира гарнизона Менгдена, отказывалась участвовать в революции. По инициативе первой группы был создан местный Военный комитет, тут же связавшийся с Временным комитетом в Петрограде. Это помогло поубавить пыл мятежников, которые, застрелив несколько офицеров (в том числе Менгдена), уже закусили удила. Ставший председателем Военного комитета Воронович воспользовался своим авторитетом и убедил мятежников сложить оружие и вернуться в казармы[804].

Вскоре комитет в Луге получил первое задание – помешать направлявшемуся в Петроград Бородинскому полку (в нем состояло 2 тысячи дисциплинированных солдат, а на вооружении было 8 пулеметов) присоединиться к контрреволюционной операции Иванова. Николай Некрасов из Временного комитета распорядился: «Движение войск на усмирение Петрограда обещано остановить. Прошу сообщить подробности»[805]. Задача оказалась сложной. Новоиспеченному Военному комитету удалось собрать всего 300–400 неподготовленных солдат. Более того, все огнестрельное оружие в запасных артиллерийских подразделениях было учебным и для настоящего боя не годилось. Тем не менее на перроне расставили пулеметы без патронных лент и учебное оружие, и, как только поезд подошел к платформе, три члена Военного комитета приказали солдатам не выходить из вагонов. Мятежники прошли в офицерский вагон и выдвинули ультиматум: полк должен капитулировать, а рядовые и командиры – добровольно разоружиться. В случае неповиновения по поездам откроют огонь.

Бородинский полк не пытался сопротивляться. Командиры сдались без боя, сами сложили оружие и приказали солдатам поступить так же. Весь полк был разоружен за 15 минут[806]. Мы никогда не узнаем, правда ли командиры отряда поверили угрозам или только сделали вид – лишь бы не выполнять неприятный долг, сражаясь с революционерами. Командир полка сказал участникам Военного комитета, что они дождутся приезда представителей Думы. Опасаясь, что обман с бутафорским оружием вскроется, мятежники отказались и велели военным немедленно возвращаться на Северный фронт[807].

Никакие подразделения с Северного фронта не устраивали в Луге мятеж. К часу ночи 2 марта в штабе фронта узнали, что это местный гарнизон поддержал Временный комитет. В 01:10 Болдырев, квартирмейстер Северного фронта, телеграфировал об этом Лукомскому в Ставку[808]. Гарнизон Луги перешел на сторону Думы и получил приказ от Военной комиссии, но войска Северного фронта в восстании не участвовали.

1 марта к 19:30 царь наконец добрался до Пскова. Свитский поезд подтянулся в 19:53[809]. Окружение государя было удивлено крайне сдержанным приемом. Не было ни официальных приветствий, ни торжественного караула. Губернатор Пскова и его подчиненные встретили Николая на перроне, но в глаза бросалось отсутствие командующего Северным фронтом генерала Рузского и его офицеров[810].

Последние два дня Николай провел в путешествии по сельской части России. Сойдя с поезда, он тут же погрузился в напряженную политическую атмосферу Пскова, которая разительно отличалась от той, что царила в Могилеве. К этому моменту Временный комитет и высшее командование уже пересмотрели свое отношение к революции, и то, что государь на протяжении двух дней не мог ни на что повлиять, имело свои последствия[811]. Пока императорский поезд не спеша пересекал укрытые снегом просторы России, влиятельные политические фигуры сделали все возможное, чтобы навсегда лишить Николая власти.