Когда 28 февраля в пять утра Николай выезжал из Могилева вместе со своей свитой, офицеры собрались на платформе, тепло провожая его и распевая гимн Российской империи – «Боже, царя храни!». Государь даже не подозревал, насколько судьбоносным станет это путешествие[600]. Самый короткий маршрут из Ставки в Царское Село проходил по Виндаво-Рыбинской железной дороге через Оршу и Дно. Вместо этого Николай со свитой отправились окольным путем до Орши, потом через Смоленск – в Вязьму, затем на север – к Лихославлю через Ржев. Предполагалось, что в Лихославле поезд переведут на Николаевскую железную дорогу, чтобы проехать через Бологое, Малую Вишеру и Тосно, затем повернуть на Гатчину, миновать станцию Александровская и только тогда, наконец, прибыть в Царское Село. Длина объездного пути составляла 1013 километров, а прямого – 810. Кроме того, Николаю со свитой пришлось воспользоваться пятью разными линиями вместо одной[601].

Отчасти такой извилистый путь был обусловлен военными нуждами. Главной целью Ставки было доставить генерала Иванова и его войска в Петроград. Туда же добирались подкрепления с Северного и Западного фронтов. Поэтому на Виндаво-Рыбинском направлении ожидалась высокая загрузка. Императорский состав двигался не слишком быстро, а меры безопасности, которые принимали, когда царь путешествовал по железной дороге, были столь жесткими, что это неизбежно тормозило другие составы[602]. Так что вполне понятно, почему командование не хотело, чтобы Николай следовал кратчайшим маршрутом. Если император действительно хотел поскорее добраться до Царского Села, он мог бы приказать дворцовому коменданту Воейкову ехать по Виндаво-Рыбинскому пути, несмотря на протесты офицеров Ставки, ответственных за разъезды. Поступи он так, царский поезд защищал бы Георгиевский батальон, что дало бы Николаю дополнительное преимущество. Но государь поступил по-другому, и это стало роковой ошибкой.

Из соображений безопасности царь и его свита всегда путешествовали в двух одинаковых поездах: в одном – сам государь, во втором – его окружение[603]. Свитский поезд с литерой «Б» шел первым, прокладывая путь и передавая информацию по зашифрованному каналу царскому составу с литерой «А», который двигался с отставанием в один час. В поезде «А» находились Николай, Воейков и министр императорского двора граф Фредерикс.

Оба состава медленно ползли по заснеженной сельской местности; вокруг не было и намека на охвативший столицу мятеж. Полковник Георгий фон Таль, ехавший с другими членами свиты, вспоминал, что в городах, через которые пролегал их путь, он не заметил никаких тревожных признаков – везде царили покой и тишина[604]. Жандармы и размещенные на важных станциях войска, как и обычно, радостно приветствовали императорский поезд, а оркестр играл «Боже, царя храни!»[605]. Новости о передвижениях государя передавались от станции к станции по телеграфу. Когда поезда подъезжали, всех людей, за исключением работников железной дороги, солдат железнодорожных полков, а также жандармов и полиции, разгоняли. Все пассажирские и грузовые составы направляли на другие пути, чтобы пропустить Николая и его свиту.

Пока императорские поезда с пыхтением двигались по безмятежным просторам провинции, из Ставки по военной линии связи начали передавать новости о стремительно развивающемся столичном кризисе. Вскоре после того, как состав «А» миновал Оршу, поступила телеграмма: двадцать депутатов Государственного совета подписали петицию государю, чтобы тот возобновил заседания Думы и созвал министерство доверия. Такую же просьбу Михаил Родзянко высказал царю днем ранее – Николай ее отверг. Однако теперь инициатива исходила от членов Государственного совета, обычно более консервативных, чем депутаты Думы, и это отрезвило царя. Воейков зашел в купе императора и увидел, что тот задумчиво стоит с телеграммой в руках[606]. Кроме того, военный министр Михаил Беляев доложил Воейкову через Ставку, что Мариинский дворец захватили мятежники, а все министры, за исключением министра иностранных дел Николая Покровского и министра путей сообщения Эдварда Кригера-Войновского, сбежали[607]. Во второй телеграмме Беляев докладывал, что беспорядки охватили весь город и правительство перестало работать[608].

28 февраля в три часа дня, по прибытии в Вязьму, Николай получил еще одно сообщение от Беляева о том, что к полудню число верных монархии войск сократилось до четырех рот, двух батарей и одной пулеметной роты[609]. Когда поезд отошел от Вязьмы, император отправил жене телеграмму: «Выехал сегодня утром в 5 ч. Мысленно постоянно с тобою. Дивная погода. Надеюсь, что вы себя хорошо чувствуете и спокойны. Много войск послано с фронта. Сердечнейший привет. Ники»[610]. Казалось, будто пугающие события в столице вовсе не занимали его мысли.

Тем временем ситуация в Петрограде стремительно ухудшалась. Около 08:30 в Ставку пришла телеграмма от Хабалова. Генерал сообщил, что верны присяге остались 600 пехотинцев, 500 всадников «при 15 пулеметах, 12 орудиях, с 80 патронами всего». Далее он резюмировал: «Положение до чрезвычайности трудное»[611]. Следовало что-то срочно предпринять, чтобы до прибытия Иванова с войсками положение не стало патовым.

Алексеев приказал Рузскому отправить в столицу «один наиболее прочный батальон Выборгской крепостной артиллерии», расквартированный в 112 километрах к северо-западу от столицы. Кроме того, начальник штаба Ставки велел, чтобы морской министр Иван Григорович послал в распоряжение Иванова «два наиболее прочных батальона Кронштадтской крепостной артиллерии». Кронштадтская крепость расположена на острове всего в 25 километрах к западу от Петрограда[612]. Важно отметить, что Алексеев представил это не как свой приказ: обе телеграммы он начал со слов «государь император повелел…». Эта формулировка, пусть и была стандартной, значение имела особое. Он знал, что Рузский и Григорович были против привлечения армии к решению внутренних проблем, поэтому сформулировал сообщения так, чтобы генералы повиновались. Однако Николай уже выехал из Ставки, и посоветоваться Алексеев с ним не мог. Это означает, что государь не имел отношения к этим приказам: Алексеев просто следовал заданному курсу по силовому подавлению революции.

К позднему утру ситуация стала откровенно безнадежной. В Ставку пришла телеграмма от Беляева: «Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями… Сколько-нибудь нормальное течение жизни государственных установлений и министерств прекратилось»[613]. Чтобы разведать обстановку в Петрограде, генерал Иванов связался с Хабаловым по прямой линии в Адмиралтействе. В ходе разговора выяснилось, что правительство и все остальные государственные институты в столице находятся на грани коллапса. В 11:30 ответы Хабалова передали Алексееву. Стало понятно, что в распоряжении Хабалова осталось совсем немного войск, революционеры захватили железнодорожные станции, заводы и склады оружия и боеприпасов, а также арестовали министров. У него больше не было доступа к продовольствию и каким-либо производствам и учреждениям, связанным с военными действиями[614]. Наконец, после двух часов дня Ставка получила сообщение, что верных монархии войск не осталось вовсе. Те, кто не отказался от присяги, по приказу офицеров сложили оружие и мирно вернулись в казармы[615].

Между часом и тремя часами дня 28 февраля Алексеев отправил телеграммы всем командующим фронтами, докладывая о ходе петроградской революции с 26 по 28 число. Опирался он на информацию, поступившую от Хабалова и Беляева. Это стало первым подробным сообщением о революции, которое получили генералы. «По частным сведениям, – писал Алексеев, – революционное правительство вступило в управление в Петрограде, объявив в своем манифесте о переходе на его сторону четырех гвардейских запасных полков, о занятии арсенала, Петропавловской крепости, главного Артиллерийского Управления». Мятежники захватили все основные правительственные здания. Войска под напором революционеров бросили оружие и либо присоединились к восстанию, либо остались в стороне. Повсюду возникали спонтанные перестрелки. Все министры находились в безопасности, но работать не могли. Щегловитова арестовали. В конце Алексеев описал события, которые тревожили его больше всего: «В Государственной Думе образован совет лидеров партий для сношения революционного правительства с учреждениями и лицами, назначены дополнительные выборы от рабочих и мятежных войск». Только что получив телеграмму от Хабалова, из которой было видно, что фактически тот больше не мог повлиять на события, Алексеев закончил свой доклад так:

«Сообщая об этом, прибавлю, что на всех нас лег священный долг перед Государем и Родиной сохранить верность долгу и присяге в войсках действующих армий, обеспечить железнодорожное движение и прилив продовольственных запасов»[616].

Если в телеграмме, которую Николай послал Александре из Вязьмы, сквозило безразличие к страшным событиям в столице, то по телеграмме Алексеева, отправленной примерно в то же время, видно: генерал отчетливо понимал, что Петроград перешел под контроль мятежников, поддавшихся на провокации радикалов. «Частные сведения», на которые ссылался начальник штаба, он получил из петроградского Морского штаба. Генералу сообщили, что «может образоваться рабочая организация, которая подымет социалистическое знамя и устранит Думу»[617].

Однако Алексеев упустил одну важную деталь. «Водворением порядков в столице и сношением с учреждениями и лицами» занимались не социалисты, а Временный комитет. Социалисты-радикалы не захватили власть. Тем не менее то, что генерал неправильно понимал ситуацию, начало влиять на ход революции: Родзянко и другие депутаты Думы получили возможность манипулировать информацией в своих целях. Важно отметить, что телеграмма Алексеева – единственный документ, в котором он упоминал значимость присяги. Но потом, когда его мнение о политике начнет расходиться с императорским, отношение генерала к клятве верности изменится.

Очередные тревожные новости о революции лишь укрепили уверенность Алексеева в том, что восстание нужно подавить. Он не только призвал крупные подкрепления с Северного и Западного фронтов, но и приказал Рузскому (командующему Северным фронтом) и Эверту (командующему Западным фронтом) направить дополнительные отряды, а Брусилова, отвечавшего за Юго-Западный фронт, попросил приготовить три гвардейских батальона на случай, если те понадобятся Иванову[618].

Каждый раз, когда в Ставку поступали сведения о том, что ситуация в Петрограде накалилась еще сильнее, военные убеждались: вмешательство Иванова необходимо, чтобы остановить революцию. А все потому, что командование считало, будто из-за провокации левых столицу поглотила анархия. Такую опасную ситуацию нельзя было пускать на самотек, иначе она неизбежно подорвала бы авторитет командиров и дисциплину в армии, что, в свою очередь, помешало бы фронтовым операциям. Ставка была уверена, что никто не пытался восстановить порядок в Петрограде. Хуже того, военные ошибочно полагали, что левые радикалы собирают революционное правительство[619].

По словам полковника Бориса Сергеевского, начальника службы связи в Ставке, рано утром 1 марта Алексеев приказал ему отнести документы великому князю Сергею Михайловичу[620] – возможно, чтобы убедить того взять на себя полномочия военного диктатора столицы[621]. Таким образом, можно предположить, что начальник штаба подумывал заменить ненадежного Иванова после того, как революцию подавят.

Генералитет по-разному отреагировал на новости Алексеева. У Рузского к тому моменту уже были свои источники информации. Рано утром 1 марта он получил телеграмму от Родзянко, в которой сообщалось, что Временный комитет взял бразды правления в свои руки. Ставка же, напротив, ничего об этом не знала до шести часов утра[622]. Рузский был куда более осведомлен о действиях Временного комитета, чем Алексеев. В частности, Петроградское телеграфное агентство доложило генералу о новом думском формировании и его составе, и его очень беспокоило, что в коалицию вошли два социалиста – Николай Чхеидзе и Александр Керенский[623]. Рузский решил пока выполнить приказ Алексеева и отправить войска с Северного фронта. При этом генерал подчеркнул, что выступает против силовых методов, и согласился с Родзянко, что царю нужно учредить министерство доверия.

Эверт на приказ выслать подкрепление отреагировал иначе. Генерал считал, что рабочие в городах не имеют никакого права устраивать стачки и забастовки, пока страна воюет. Он верил, что «проникнутые, как и всегда, непоколебимой верностью царю и преданностью родине» солдаты «исполнят высочайшее повеление»[624]. Командующий всецело поддерживал желание Алексеева применить военную силу.

28 февраля после полудня Ставка приказала Западному фронту развернуть полевую радиостанцию в Невеле, чтобы Иванов мог поддерживать связь со Ставкой и со штабом Северного фронта в Пскове. Тут же пришел положительный ответ: командование пообещало установить рядом с городом две точки[625]. Примечательно, что это распоряжение передали Западному фронту, а не Северному, хотя тот находился ближе и к Невелю, и к войскам Иванова. Случилось это потому, что Алексеев не доверял Рузскому.

Тем временем Иванов готовился к походу. Перед отправкой из Могилева (через восемь часов после императора) генерал сказал Рузскому и Эверту, что с Северного фронта им следует направить войска к станции Александровская рядом с Царским Селом, а с Западного – к самому Царскому Селу, куда Иванов планировал прибыть 1 марта к восьми утра[626]. Первая волна подкреплений с Северного фронта должна была появиться в назначенном месте в ночь с 28 февраля на 1 марта, а последняя – не раньше 2 марта[627]. После разговора с Хабаловым по прямой линии Иванов рассудил, что подавить революцию силами трех Георгиевских полков из Ставки не получится, а значит, нужно дождаться подкрепления и только потом выдвигаться в Петроград.

Иванов не торопился, хотя государя его медлительность раздражала[628]. Генерал учел, что лояльных власти военных в столице почти не осталось. Скорее всего, он понял, что контрреволюционный поход легким не будет, – в этом его оценка расходилась с мнениями Воейкова и Николая. Предстояла полномасштабная военная операция, и без подкреплений с фронта у Иванова ничего бы не получилось. Учитывая маршрут войск, царь со свитой могли бы воспользоваться Виндаво-Рыбинской линией, ведь армии она потребовалась бы позже. Если бы Николай так поступил, это изменило бы ход революции.

Иванов нагнал Георгиевский полк рядом с Дном в семь утра 1 марта, примерно в 210 километрах к югу от Царского Села; в это же время императорские поезда подъезжали к Бологому, чтобы оттуда свернуть к Пскову (об этом я расскажу чуть позже). Однако от Дна войска Иванова двигались с черепашьей скоростью. Им потребовалось одиннадцать часов, чтобы преодолеть 180 километров до Вырицы. В результате Иванов с войсками прибыли в город (Царское Село находилось примерно на 32 километра южнее) лишь к шести утра 2 марта[629].

После того как 27 февраля Михаилу Александровичу не удалось убедить брата согласиться на министерство доверия, он не смог вернуться из Петрограда в Гатчину, потому что дорогу к вокзалу перегородили мятежные солдаты. Тогда великий князь вместе с секретарем Николаем Джонсоном решили заночевать в Зимнем дворце. По прибытии туда они поняли, что в Зимний стекались все, кто еще сохранил верность правительству.

Но преданным государю солдатам не разрешили надолго задержаться в Зимнем. Дворцовый комендант Владимир Комаров беспокоился за сохранность сокровищ Зимнего дворца и потому встревоженно попросил Михаила Александровича выгнать грязную солдатню из царской резиденции. Великий князь послушался. Вместо того чтобы поблагодарить войска за то, что они остались на страже монархии, он выставил их вон. Солдаты были взбешены. Они считали, что тот, кого они собирались защищать, «выпнул их на улицу, как грязных шавок». Неудивительно, что многие из них после этого оставили свои посты[630]. Те же, кто не дезертировал, направились к Адмиралтейству (как им и приказали в Зимнем), сдали оружие и вернулись в казармы.

Защищать дворец доверили одному из батальонов Преображенского полка, расквартированного неподалеку. Этот отряд, в отличие от других, занимавших казармы у Таврического дворца, не присоединился к мятежу. Тем не менее Михаил Александрович и Джонсон сомневались в верности солдат, поэтому 28 февраля в пять утра решили покинуть Зимний. Чтобы не выходить на улицу, откуда доносились выстрелы, они через черный ход пробрались в находившуюся в паре зданий от дворца квартиру княгини Ольги Путятиной. Весь день великий князь не выходил из укрытия, а снаружи проносились автомобили с солдатами с красными повязками на рукавах. Они размахивали красными знаменами, кричали и палили в воздух[631].

28 февраля царь со свитой путешествовал по идиллической сельской местности, а в Петрограде и Царском Селе события продолжали развиваться. Утром Родзянко приказал снять со стены Таврического дворца огромный портрет Николая II, заключенный в золотую раму. Вместо картины теперь зияла пустота. Солдаты сорвали портрет штыками и, изодранный в клочья, сунули за диван Родзянко. Бывший начальник императорской охраны Александр Спиридович писал: «То, что произошло, красноречиво говорит, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено»[632].

Тем не менее Родзянко не желал, чтобы Николай отказался от престола – по крайней мере пока. Вечером 27 февраля политик нехотя, под давлением коллег, согласился повысить ставки: теперь Дума добивалась не министерства доверия, а ответственного министерства. Но 28 числа авторитету Родзянко дважды бросили вызов. Во-первых, все больше либералов начали склоняться к тому, чтобы требовать от царя отречения. Во-вторых, солдатский мятеж не просто охватил весь Петроград, но и перекинулся на областные гарнизоны. А раз Николай резко отказал Михаилу, когда тот просил учредить министерство доверия, значит, выходить из кризиса умеренными методами уже было поздно. В то же время Родзянко опасался реакции высшего командования, потребуй он отречения императора. Как мы узнаем позже, политик к тому времени отказался объявлять всей стране, что старый режим пал. Родзянко знал, что столичная революция мгновенно захлебнется, если против мятежников выступит организованная армия. Даже Керенский, ярый сторонник революции, признавал: «Окажись рядом рота пулеметчиков, по-настоящему преданная царю, она могла бы уничтожить всю Думу вместе с левыми и правыми»[633].

Родственники Николая тем временем все сильнее беспокоились, что революция расправится со всей монархией. Три главных великих князя – Павел Александрович, старейшина рода, Михаил Александрович, второй по праву наследования после цесаревича, и Кирилл Владимирович, третий претендент на трон, – составили Николаю коллективное прошение, в котором советовали издать манифест, учреждающий ответственное министерство, то есть провозгласить конституционную монархию. Черновик документа написал князь Сергей Путятин, потом текст утвердил великий князь Павел Александрович, в то время командовавший гвардейцами в Царском Селе. Родзянко получил проект от адвоката Николая Иванова (чтобы не путать его с генералом Николаем Ивановым, я буду называть его адвокатом Ивановым или Н. Ивановым). Адвокат Иванов был вице-председателем организации, помогавшей тем, кто попал в немецкий плен. Возглавляла ее жена князя Павла, княгиня Ольга Палей. Н. Иванов близко общался с супругами, а во время работы выстроил хорошие отношения с Родзянко. «Манифест великих князей» стал для Родзянко шансом убить одним выстрелом двух зайцев. Во-первых, призыв учредить ответственное министерство вызвал бы меньше возражений у военных, чем требование свергнуть царя с престола. Во-вторых, под давлением высшего командования Николай мог бы наконец сдаться и пойти на уступки. И пусть коллеги Родзянко во Временном комитете хотели другого, такой шаг устроил бы бóльшую часть народа, смягчил радикальные взгляды думских депутатов и утихомирил мятежников[634].

1 марта Н. Иванов приехал в Петроград с черновиком манифеста, подписанным великим князем Павлом Александровичем. Тот предоставил адвокату автомобиль и дал в сопровождающие двух офицеров. В столице Н. Иванов сначала получил подпись Кирилла Владимировича, а потом отправился к Михаилу Александровичу, который прятался в квартире Путятиной на Миллионной улице. Последний попросил время все обдумать, но адвокат прямо заявил князю, что медлить некогда, и согласился подождать не дольше 5–10 минут. Услышав такой ультиматум, Михаил подписал манифест[635].

Черновик документа, который заверили три великих князя, гласил:

«Осеняя себя крестным знамением, Мы предоставляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные указом Нашим занятия Государственного совета и Государственной думы и поручаем председателю Государственной думы немедленно составить временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом законодательного собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющего быть внесенным правительством проекта новых основных законов Российской Империи»[636].

Этот манифест даровал Родзянко право формировать кабинет министров – раньше такими полномочиями обладал только государь. Председатель Думы становился почти что равным царю и получал намного больше полномочий, чем председатель Совета министров. Совет министров становился подотчетным законодательным палатам. Решение прекратить работу законодательных палат отменялось; предполагалось, что Дума выступит с проектом новых «Основных законов». Другими словами, манифест закладывал основы настоящей конституционной монархии. Должно быть, Родзянко и великие князья надеялись, что, как и во время революции 1905 г., указ остановит народные волнения и поможет стране шагнуть в новую эпоху. Михаил писал в дневнике, что адвокат Иванов пришел к нему в 12:30 и попросил подписать манифест, который уже одобрили Павел и Кирилл. Целью документа было создать конституцию. В тот же день Михаил написал жене Наталье Брасовой: «Я подписал манифест, который должен быть подписан Государем. На нем уже подписи Павла Александровича и Кирилла, и теперь моя, как старших великих князей. Этим манифестом начнется новое существование России. Возможно, что поеду в Государственную Думу сегодня же, а может быть, завтра»[637]. Это была последняя отчаянная попытка князей спасти монархию, ведь они боялись, что народ поднимется против них и сметет государственный строй. Родзянко, который, с одной стороны, наблюдал, как революционное движение в столице принимает все более радикальные черты, а с другой – видел растущую угрозу военного вмешательства, решил, что министерства доверия будет мало – требовалось ответственное министерство. Кроме того, для политика княжеский манифест стал возможностью восстановить свой падающий авторитет.

Несмотря на надежды, которые Родзянко и великие князья возлагали на манифест, Николай не просто не подписал документ – он его даже не получил. Когда проект одобрили все три князя, государь уже был в поезде, а все каналы связи вдоль железной дороги контролировались Временным комитетом.

Пока царь со свитой путешествовали, революция в Петрограде набирала обороты с умопомрачительной скоростью. Солдаты-мятежники начали атаковать не только подразделения, верные присяге, но и те, которые заняли нейтральную позицию; бездействие стало недопустимым. К вечеру 28 февраля столица оказалась в руках восставших, и бунт перекинулся на городские окраины.

Под предводительством полковника Бориса Энгельгардта, депутата-октябриста Думы IV созыва, заработала Военная комиссия Временного комитета, которая формировала революционные отряды из собравшихся в Таврическом дворце мятежных войск. С одобрения Родзянко были захвачены стратегически важные здания и организации, в том числе железнодорожные станции, Государственный банк, Центральная телефонная станция, Центральный телеграф, Главпочтамт, объекты военного снабжения, склады и фабрики боеприпасов. Что примечательно, Адмиралтейство, где находились морской штаб и министерство, мятежники не тронули, как и Главный штаб. Военный комитет разоружил полицию и попытался пресечь беспорядки на улицах. Начались аресты министров[638]. Но главное, к вечеру 28 февраля Временный комитет захватил министерство путей сообщения и установил контроль над всеми каналами связи и транспортными путями.

Операцию возглавил депутат-прогрессист Александр Бубликов, в 1912 г. выдвинутый в IV Думу от Пермского края[639]. Его сопровождали пара грузовиков с солдатами (их выделила Военная комиссия) и примерно 50 солдат, которых Бубликов набрал сам. Около трех часов дня 28 февраля Бубликов вошел в здание министерства путей сообщения и объявил, что теперь оно находится под контролем Временного комитета. Среди солдат, которые оккупировали министерство, был бывший заключенный Сосновский (настоящее имя – Иосиф Рогальский), которого во время мятежа выпустили из тюрьмы, а также большевик Е. Н. Рулевский.

Бубликов арестовал всех чиновников министерства, включая самого министра – Кригера-Войновского, который отказался сотрудничать с депутатами Думы. Его заместитель, генерал Владимир Кисляков, решил помогать Бубликову, но при условии, что тот не станет делать ничего во вред царю[640]. Сосновскому дали задание охранять министерство[641].

Мятежники захватили каналы связи и железные дороги, и это стало одним из решающих факторов, определивших исход революции. В 12:25, еще до захвата министерства путей сообщения и ареста Беляева, министр отправил Алексееву телеграмму, советуя Ставке взять на себя управление железными дорогами и линиями связи. Когда генерал получил сообщение, то собрался было передать управление железными дорогами Кислякову (коллеге генерала Николая Тихменева, начальника театра военных сообщений)[642]. По воспоминаниям Спиридовича, Кисляков посоветовал Алексееву этого не делать, и тот послушался[643].

Позже историки начнут утверждать, что передавать контроль над железными дорогами Временному комитету было роковой ошибкой[644]. Однако Ставка не смогла бы управлять движением поездов из Могилева. Даже если бы Алексеев приказал Кислякову взять командование на себя, тот не справился бы с этой задачей в одиночку. Ему бы пришлось координировать работу железной дороги и военных сообщений (ими заведовал Тихменев). Кисляков находился в Ставке и, будучи сторонником Временного комитета, втайне от командира поддерживал контакт с Бубликовым и его помощником профессором Юрием Ломоносовым[645]. До революции железнодорожными сообщениями управляли обе стороны: министерство путей сообщения отвечало за работу станционных смотрителей, а за военные коммуникации – военные коменданты крупных станций. Однако во время революции министерство путей сообщения взяло на себя обе функции[646]. Это значит, что императорские поезда оказались в информационной блокаде, поскольку все входящие и исходящие сообщения контролировались Временным комитетом. Стоит отметить, что Ставка не хотела уступать и попыталась оставить военные коммуникации в своем ведомстве. Тем не менее ответственный офицер Главного штаба постоянно сталкивался с препятствиями, которые чинил ему комитет[647].

Как только Бубликов захватил министерство путей сообщения, он первым делом отправил телеграмму всем железнодорожным станциям страны, объявляя о революции в Петрограде:

«Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной думы взял в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к вам от имени Отечества – от вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение долга, – ждет подвига! Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей роли транспорта для войны и благоустройства тыла»[648].

Изначально обращение Бубликова начиналось со слов «старая власть пала». Родзянко, увидев их, изменил текст и спросил коллегу: «Как можно говорить “пала”? Разве власть пала?» Он напомнил Бубликову, что царь еще жив и здоров, а мнение высшего командования неизвестно[649]. Родзянко осторожничал, чтобы не потерять поддержку военных из-за пары резких слов, и потому заставил политика формулировать мысли аккуратнее.

Сообщение, отправленное 28 февраля в 13:50, стало первым общероссийским заявлением, в котором Временный комитет прокомментировал передачу власти. Послание Бубликова сыграло решающую роль. Каждая станция в стране «от боевого фронта до Владивостока, от Мурманска до персидской границы» получила новости, и люди осознали, что произошла революция. Ломоносов писал: «Из телеграммы Бубликова все знали, что уже 28 февраля фактически власть была в руках Думы», а потом добавил: «Было ли так на самом деле? Конечно, нет. Бубликов поступил так же, как Бисмарк с Эмской телеграммой»[650]. Ломоносов имел в виду, что телеграмму отправили, чтобы успокоить всех (а особенно военных командиров), кто боялся деструктивных революционеров. Послание заверяло: власть – в надежных руках. Телеграмма Бубликова стала одним из основных факторов, изменивших настроения среди военных. Но Ставка не знала, что после этого Бубликов отправил приказ, запрещавший всем военным поездам подходить к Петрограду ближе чем на 270 километров, чтобы усложнить прибытие с фронта контрреволюционных отрядов[651].

Замысел Временного комитета стал понятен из телеграммы, отправленной Думой командующим фронтами, а также в Ставку. Родзянко сообщил, что, поскольку все члены Совета министров отстранены от управления, депутаты решили взять власть в свои руки, и при этом заверил, что никаких изменений во внешнем и внутреннем политическом курсе не планируется. В телеграмме значилось: «Временный комитет при содействии столичных воинских частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительственных установлений»[652]. Контраст между публичным заявлением Бубликова и телеграммой Родзянко командирам прекрасно иллюстрирует ту дилемму, с которой столкнулся комитет, очутившись меж двух огней.

Бубликов предпринял еще один важный шаг – назначил Ломоносова своим ассистентом. Тот был блестящим инженером-железнодорожником, изобрел первый в мире тепловоз с двигателем внутреннего сгорания, а позже – тепловоз на электрической тяге. Работая преподавателем в Киевском политехническом институте, он присоединился к социалистическому движению и познакомился с большевиком Леонидом Красиным. В 1912 г. министр путей сообщения Сергей Рухлов назначил Ломоносова помощником начальника управления всех железных дорог России. Какое-то время инженер преподавал в Петербургском институте инженеров путей сообщения, а в начале 1917 г. получил пост помощника министра путей сообщения[653]. Бубликов выбрал идеального помощника. Ломоносов поддерживал революцию, а потому с радостью предложил свои услуги. К тому же по долгу службы он хорошо знал железнодорожных служащих. Бубликов и Ломоносов задумали помешать движению контрреволюционной экспедиции генерала Иванова и изменить маршрут императорских поездов[654].

Поскольку Ломоносов был прекрасно знаком с сотрудниками министерства, он понимал, кто из них остается верен старому режиму, а кто поддерживает Временный комитет. Инженер назначил своих людей на все ключевые посты управления железными дорогами. Кроме того, в министерстве путей сообщения вместе с Бубликовым он контролировал две городские телефонные линии и одну министерскую, а благодаря Кислякову – еще и военные каналы связи[655].

Утром 28 февраля в Царском Селе княгиня Ольга Палей, жена великого князя Павла Александровича, проснулась и выглянула в окно: «чистое голубое небо, под лучами солнца тысячей огней искрился снег; никакой внешний шум снаружи не нарушал покоя природы»[656]. Однако в стенах Александровского дворца росло напряжение. Жар у императорских детей усилился. Александра писала фрейлине, баронессе Софии Буксгевден: «У Ольги температура 39,9, у Татьяны – 39,3; у Алексея – 40; у Ани [Вырубовой] – 40,3». У Татьяны воспалились уши, а у Ольги развился перикардит. Вскоре заболела и Анастасия. Мария, помогавшая матери, продержалась еще несколько дней. Буксгевден писала о ней: «За те дни, когда она была единственной опорой своей матери, великая княжна превратилась из ребенка во взрослую женщину»[657]. Александра не могла решить, бежать ли с детьми в Гатчину или дождаться возвращения мужа в Царском Селе. В 09:30 она попросила учителя Алексея Пьера Жильяра подготовить поезд до Гатчины. Граф Павел Бенкендорф и генерал-майор свиты Павел Гротен убеждали императрицу уехать. Но она так и не решилась на этот шаг, опасаясь, что путешествие нанесет непоправимый вред больным детям.

Гофмейстер граф Петр Апраксин пешком прошел 25 километров из Петрограда до Царского Села и рассказал Александре, что город поглотила революция. Он попытался убедить ее эвакуироваться в Новгород, чтобы собрать войска и защитить себя и детей. Пока царица колебалась, помощник дворцового коменданта Гротен сообщил ей, что, по его сведениям, через два часа движение по железной дороге остановят. Собрать всю семью за это время не получилось бы, поэтому было решено оставаться во дворце[658].

В Царском Селе несли службу два типа войск. Первые – гарнизонные солдаты – один за другим покидали посты и отправлялись в Петроград[659]. Вторые – военные, охранявшие императорскую семью и их дворец, остались верны царю. Среди них были два батальона Конвоя Его Величества, один батальон гвардейцев, два эскадрона казачьего эскорта, одна рота Гвардейского железнодорожного полка и одна батарея тяжелой артиллерии. Все они в отсутствие Воейкова находились под командованием его подчиненного, полковника Гротена[660].

К обеду обитатели Царского Села узнали, что ситуация в Петрограде ухудшилась. Штаб Охранного отделения уничтожили, а его начальник, генерал Константин Глобачев, 28 февраля сбежал в Царское Село. Он доложил начальнику дворцовой полиции полковнику Борису Герарди, что в столице разворачивается настоящая революция, способная смести монархию. Влиятельный глава тайной полиции, получавший от своих многочисленных агентов донесения о народной неприязни к Николаю и Александре, куда более трезво оценивал происходящее, чем правительство и придворные чины. Герарди ответил ему: «Ну, что ж, не будет Николая, будет Михаил…»[661]

После трех часов дня все резко изменилось. Поползли слухи о готовящейся атаке на дворец, и его обитателей охватила паника. Жена Герарди первой оставила семейные апартаменты и вместе с двумя детьми бежала в военный госпиталь, где открыто начала критиковать императрицу и Вырубову[662].

Телеграмму, которую Николай отправил из Вязьмы, получили в Царском Селе около семи вечера, но оптимизм мужа насчет «многих войск с фронта», скорее всего, показался Александре странным и нереалистичным. К восьми часам гарнизонные солдаты подошли ко дворцу, распевая революционную «Марсельезу» и радостно крича «Ура!», но атаковать не стали – видимо, побоялись установленных во дворе орудий. Чтобы не допустить сражения между верными престолу и взбунтовавшимися солдатами и не подвергать опасности царскую семью, командиры императорских войск попытались договориться с мятежниками. В итоге стороны пришли к компромиссу: гарнизонные солдаты не будут нападать, если по ним не станут стрелять, а военное начальство дворца отправит в Думу парламентеров. Пока те не вернутся, все участники конфликта продолжат сохранять нейтралитет[663].

Несмотря на то что собственный полк императора и казаки остались верны государю, гвардейцы, железнодорожный полк и батарея воздушной охраны пали духом. Чтобы вдохновить военных исполнять свой долг, Александра вместе с Марией вышли во двор провести смотр; многих солдат они знали лично. Императрица сказала военным, что верит в их преданность царю и цесаревичу, но предупредила, что не хочет кровопролития. Буксгевден потом вспоминала: «Это была незабываемая сцена. Было совершенно темно, если не считать слабого мерцания снега под луной и отблесков на полированных стволах винтовок. Отряды выстроились во дворе в военном порядке… Императрица и ее дочь скользили подобно теням от одной линии к другой, а на заднем плане тускло отсвечивала огромная масса белого дворца»[664]. Когда Александра говорила, «некоторые солдаты угрюмо отвечали»[665].

Для Александры безопасность детей была превыше всего. 28 февраля в десять вечера она получила телеграмму от Николая, который надеялся, что он сможет вернуться домой следующим утром. Бенкендорф и Апраксин начали волноваться, что присутствие Вырубовой во дворце навлечет беду на императрицу и ее семью, и предложили отослать ее прочь. Александра категорично отказалась бросить тяжело больную подругу[666]. Граф Бенкендорф с женой и другие чины провели ночь во дворце; царица легла спать одетой[667].

Из Вязьмы императорские поезда направились на север, к Лихославлю. 28 февраля в пять часов пополудни главный состав прибыл в Ржев, где пассажирам сообщили, что в Петрограде появилось «временное правительство» (на самом деле – пока еще Временный комитет Думы). Эти новости должны были насторожить царя и его спутников в поезде «А»[668]. Однако было непохоже, чтобы Николай придал услышанному хоть какое-то значение. В Ржеве он прогуливался по платформе, пока в тепловоз заливали воду и пополняли запасы угля в кочегарне[669]. В восемь вечера Николай поужинал со свитой, при этом о революции никто не заговаривал[670].

В Лихославле состав «Б» перевели на Николаевскую линию. Локомотив и бригаду сменили, и поезд продолжил путь. Около девяти вечера где-то между Лихославлем и Бологим пассажиры состава получили телеграмму Бубликова железнодорожникам, в которой тот объявлял, что власть в столице находится в руках Временного комитета[671]. Послание передали императорскому поезду «А», который прибыл в Лихославль через полчаса.

Чтобы присоединить к составу другой локомотив, в поезд зашла новая бригада инженеров в сопровождении двух петроградских генералов жандармерии. Одним из них был Петр Фурса. От него флигель-адъютант Анатолий Мордвинов узнал: солдаты в столице взбунтовались, мятежники устроили на улицах хаос, а народ в ужасе. Жандарм рассказал, что подготовил безопасный маршрут для императорских поездов через Тосно в Гатчину, а оттуда – в Царское Село. В Гатчине было спокойно, а вот Николаевский вокзал мятежники захватили еще до того, как Фурса покинул Петроград; что произошло в столице дальше, генерал не знал. Пока в служебном вагоне шло совещание, один из инженеров-железнодорожников принес со станции телеграмму Бубликова. Теперь ее прочли все пассажиры поезда «А»[672].

Не обращая внимания на тревожные новости о мятеже и призыв Бубликова, Николай отправил супруге еще одну телеграмму: «Рад, что у вас благополучно. Завтра утром надеюсь быть дома. Обнимаю тебя и детей, храни Господь. Ники»[673]. Эта телеграмма стала последней, которая дошла до Царского Села. После этого императорские поезда оказались в информационной блокаде, которую устроил Временный комитет.

Когда поезд «А» отошел от Лихославля, Николай пошел спать в свое купе. Как и всегда перед сном, он сделал запись в дневнике. Вот как император описал 28 февраля:

«Лег спать в 3 ч., т. к. долго говорил с Н. И. Ивановым, которого посылаю в Петроград с войсками водворить порядок. Спал до 10 час. Ушли из Могилева в 5 час. утра. Погода была морозная, солнечная. Днем проехали Вязьму, Ржев, а Лихославль в 9 час.»[674].

Николай был уверен, что генералу Иванову удастся подавить восстание. Царь и не подозревал, что даже до родных ему будет добраться непросто.

Целью Бубликова и Ломоносова было помешать императорским поездам доехать до Петрограда или Царского Села. Временный комитет не хотел, чтобы Николай столкнулся с неконтролируемыми мятежниками, ведь те могли арестовать государя или прилюдно казнить, что неизбежно повлекло бы за собой военное вмешательство. Революционеры также опасались, что, если царь воссоединится с супругой, она начнет забрасывать его требованиями проявить твердость и не отказываться от идей самодержавия. Кроме того, Бубликову с Ломоносовым нужно было помешать генералу Иванову и его отрядам добраться до укреплений военных, сохранивших верность монархии, то есть заблокировать подступы к Гатчине, Александровской и Царскому Селу.

В 21:45 поезд свиты подошел к небольшой станции в Вышнем Волочке рядом с Бологим. Там бригада неожиданно получила приказ от поручика Константина Грекова, нового коменданта Николаевского вокзала в Петрограде, адресованный всем смотрителям и комендантам Николаевской железной дороги. Им предписывалось перенаправить императорские поезда, идущие к Царскому Селу, в столицу[675].

Услышав приказ, Таль тотчас понял, что дальше следовать по Николаевской линии опасно – есть риск не добраться до места назначения. Он переслал телеграмму из состава «Б» Воейкову в составе «А» и спросил, стоит ли игнорировать приказ Грекова и продолжать путь к Царскому Селу[676]. После этого пассажиры свитского поезда принялись совещаться; генерал Дмитрий Дубенский вместе с генералом Сергеем Цабелем написали карандашом письмо, в котором посоветовали после Бологого ехать в Псков. Офицер, сошедший со свитского состава в Бологом, дождался императорского поезда и передал письмо доктору Сергею Федорову[677].

Поезд «Б» прибыл в Бологое в 22:15. На станции дежурил капитан Кун из Его Величества железнодорожного полка. Он предупредил Таля, что Тосно заняли мятежники, и поэтому ехать туда опасно. Вооруженные солдаты полка могли защитить поезд на отрезке Бологое-Тосно, но дальше охраны не было. Если поезда повернут туда, их перенаправят в Петроград, а в Царское Село не пустят[678]. Неизвестно, откуда Кун получил эту информацию. Однако к тому времени Талю поступил приказ от Воейкова «во что бы то ни стало пробраться в Царское Село». Таль оставил Куну конверт с докладами для передачи Воейкову, а тот, в свою очередь, должен был направить на следующую станцию – Малую Вишеру – указания о том, как действовать дальше, раз ехать в Тосно опасно[679]. Параллельно Таль послал вперед офицера и трех солдат железнодорожного полка проверить, занята ли станция революционерами.

Воейкову Таль передал рассуждения свиты: «По слухам получено распоряжение направлять литерные поезда из Тосно на Петроград-Николаевская. Если действительно проезд на Гатчину будет закрыт, решили остановить поезд в Тосно. Прошу передать ваши распоряжения в Малую Вишеру»[680]. В одиннадцать вечера императорский поезд прибыл в Вышний Волочек, и Воейков доложил обстановку Фредериксу и Николаю. Посоветовавшись с ними, Воейков телеграфировал Талю: «Настоять на движении в Царское Село»[681]. Желание царя воссоединиться с семьей перевешивало все возможные опасения по поводу путешествия в районы, на которые распространилась петроградская революция.

Никто из пассажиров поездов «А» и «Б» не знал, как появился приказ Грекова. Поручика назначил комендантом Николаевского вокзала лейтенант Василий Филипповский из военной комиссии Временного комитета[682]. Судя по всему, изначально решение перенаправить царские поезда в Петроград исходило от Керенского, задумавшего арестовать императора. Но этот приказ противоречил целям других членов комитета, не хотевших, чтобы царь попал в столицу и стал жертвой мятежников или добрался до Царского Села и воссоединился с женой. Когда Керенскому это объяснили, он осознал недальновидность своего поступка и отменил приказ. Затем Ломоносов связался с Энгельгардтом в Военной комиссии, раскритиковал вмешательство комиссии в работу железной дороги и настоял, что любые распоряжения такого рода должны быть одобрены главой министерства путей сообщения, то есть Бубликовым. Энгельгардт согласился. Греков неохотно подчинился Бубликову с Ломоносовым и отозвал свой приказ[683]. Однако те, кто ехал в поезде «Б», об этом не догадывались. Они не знали, кто такой Греков, и терзавшую их неопределенность подпитывал страх, что на императорские составы, рискни они следовать по Николаевской линии, может наброситься неуправляемая толпа.

В полночь литерный поезд «А» прибыл в Бологое. Один из офицеров железнодорожного полка передал Федорову докладную от Дубенского, который советовал повернуть на Псков, чтобы не попасть в руки революционеров. Генерал предупредил государя, что в Тосно Его Величество может подвергнуться опасности[684].

Федоров показал письмо Дубенского Воейкову и адмиралу Нилову, но те решили не следовать рекомендациям. Поезд продолжил двигаться в Царское Село. По дороге свита обсуждала ситуацию в Петрограде. «Это все ничего, – говорил гофмаршал Долгоруков, – с этим справимся…» Мордвинов с ним соглашался: «Вот войдет Иванов в Петроград с двумя, тремя хорошими частями, и уже одно их появление приведет там все в порядок». Воейков и Федоров кивали, уверенные, что генерал сокрушит революционеров[685].

Несмотря на сомнения Таля и Дубенского, императорские поезда продолжили движение по Николаевской линии, не отклоняясь от намеченного маршрута. Свитский состав достиг Малой Вишеры 1 марта в 01:55. Таль в сопровождении офицера и солдат, которых он послал вперед, прошел в кабинет начальника станции, представился и властным тоном спросил, будет ли тот выполнять приказы государя. Начальник тут же ответил, что будет. Потом он передал фон Талю зашифрованную телеграмму от капитана Куна. В ней был приказ Воейкова продолжать путь к Царскому Селу[686].

Таль, подавив дурное предчувствие, приказал составу «Б» двигаться на север к Тосно[687]. Но прямо перед отправлением случилось нечто непредвиденное. В Малой Вишере произошло событие, которое определило судьбу обоих императорских поездов, государя и всей монархии.