Утром 27 февраля петроградские солдаты подняли бунт.

Днем раньше, устроив второе «Кровавое воскресенье», правительство обеспечило себе преимущество перед демонстрантами и бастующими. Войска послушно выполнили приказ и открыли огонь по толпе. Но такая краткосрочная победа повлекла за собой неожиданные и судьбоносные последствия. Как уже упоминалось в прошлой главе, 26 февраля 4-я рота Павловского полка предприняла попытку мятежа: военные были в ярости оттого, что их заставили стрелять по протестующим. Бунтовщики убили командира, но вскоре остановить восстание сослуживцев отправили солдат Преображенского полка, расквартированного в казармах на Миллионной улице рядом с Зимним дворцом. Мятеж 4-й роты подавили, а зачинщиков арестовали и бросили в застенки Петропавловской крепости. Органы безопасности вздохнули с облегчением, но спокойствие продлилось недолго.

Около восьми утра 27 февраля солдаты Волынского полка под предводительством сержанта Тимофея Кирпичникова отказались стрелять по демонстрантам и убили штабс-капитана Ивана Лашкевича. Мятежники двинулись к соседним казармам Литовского и Преображенского полков рядом с Таврическим дворцом, а дальше – к 6-му запасному саперному батальону. Все военные присоединились к восстанию. За пять дней движение рабочих превратилось в самый настоящий вооруженный бунт гарнизонных солдат.

В это время, круша оптимистичные надежды Протопопова, рабочие на Выборгской стороне продолжали забастовки и демонстрации. Они захватили вставшие из-за стачек крупные государственные заводы, заполучили огромное количество оружия и подавили силы полиции. Перешедшие на сторону восставших солдаты прошли по Литейному мосту на Выборгскую сторону, где слились с толпой демонстрантов, подожгли отделение полиции и к двум часам дня оккупировали Финляндский вокзал. Примерно в то же время еще одна группа мятежников – разношерстная толпа рабочих и солдат – напала на печально известные «Кресты» и выпустила на свободу как политических заключенных, так и обычных преступников. Повстанцы, рабочие и солдаты вместе перешли Литейный мост в обратном направлении, вернулись в центр города, подожгли здание Окружного суда и взяли приступом Главное артиллерийское управление, а также его арсенал. День еще не закончился, а Выборгская сторона и северо-восточная часть города рядом с Таврическим дворцом попали в руки неорганизованной толпы вооруженных мятежников[528].

Пожар восстания распространялся по столице с поразительной скоростью, а император в Ставке все еще не подозревал, насколько серьезен кризис.

27 февраля в традиционном утреннем отчете царю Владимир Воейков пересказал полученную прошлым вечером телеграмму от Протопопова, где говорилось, что ситуация под контролем и на следующий день порядок будет восстановлен[529]. Потом Николай отправился в штаб выслушать ежедневный доклад Алексеева. Генерал заболел, но, несмотря на высокую температуру, предстал перед государем как обычно. Сообщив о новостях фронта, Алексеев рассказал Николаю о телеграммах, которые получил прошлой ночью. Первая была от председателя Совета министров князя Николая Голицына, который сообщил, что заседания государственной Думы приостановлены[530]. Вторая – от полковника Владимира Павленкова, помощника Сергея Хабалова. Она гласила: «Из толпы тяжело ранен командир запасного батальона л.-гв. Павловского полка полковник Экстен»[531]. Павленко не упомянул, что в произошедшем виновата 4-я рота Павловского полка, а Экстен не ранен, а убит, причем своими же солдатами. Возможно, Павленков решил, что, раз мятеж подавили, докладывать о таком не стоит. Протопопов же рассказал о бунте полка, но добавил, что восстание пресекли на корню. Однако в Ставке, казалось, не особо интересовались этими подробностями.

Затем Алексеев передал царю телеграмму, которую получил 26 февраля от Михаила Родзянко. В ней политик обращался к генералу с настоятельной просьбой убедить Николая учредить правительство народного доверия, то есть уступить либералам и заменить многих высших чиновников. Алексеев объяснил, что такие же телеграммы получили и командующие фронтами и что Алексей Брусилов уже отправил ответ: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу»[532]. Начальник штаба не упомянул о настоятельном совете Рузского не принимать никаких репрессивных мер против бастующих в столице – возможно, потому, что мнение Рузского шло вразрез с планом, который собирался предложить сам Алексеев[533].

Царю очень не понравились такие «нехорошие» новости. Крайне пунктуального Николая сердило и то, что из-за долгого доклада Алексеева он опоздал на завтрак[534]. Во время разговора император категорически отказался менять министров, но принял предложение генерала создать две новые должности: ответственного за поставки продовольствия и ответственного за логистику. Телеграмма Родзянко подействовала, хотя, как и ожидалось, Николай не захотел сменить политический курс. Совещание Алексеева и императора завершилось, но окончательное решение так и не было принято[535].

Завтрак прошел в полной тишине. В Ставку начали просачиваться новости о солдатском мятеже. Мысли всех собравшихся были сосредоточены на тревожных событиях в столице. Позже гости, присутствовавшие на завтраке, вспоминали, что Николай сидел бледный и ни с кем не говорил. Привычный «серкль» после трапезы устраивать не стали, вместо этого царь пошел в кабинет генерал-адъютанта Николая Иванова[536]. Даже из-за революции император не стал менять привычный распорядок дня и поэтому, как и всегда, отправился прокатиться на автомобиле в сторону Орши[537].

После завтрака Воейков нагнал заместителя командующего Военно-морским управлением в Ставке контр-адмирала Александра Бубнова и спросил его: «Можем ли мы гарантировать безопасность царской семьи в Ливадии [в Крыму]?» Воейков подумывал перевезти туда императрицу и детей, как только те оправятся от кори. Бубнов ответил: «За безопасность от врага внешнего мы ручаемся, но за безопасность от врага внутреннего – нет». Дворцовый комендант тогда лишь рукой махнул: «Пустяки – с этим мы справимся»[538].

Депутаты Думы поспешили собраться в Таврическом дворце. Их волновал не только солдатский мятеж, ведь некоторые из них уже узнали от Родзянко, что царь подписал указ о приостановке думских заседаний. Перед либералами встал выбор: поддержать восстание или подчиниться воле императора.

Родзянко решил в последний раз обратиться к Николаю с прошением. Политик заперся у себя в кабинете и составил еще одну телеграмму, в которой призывал государя создать министерство доверия. Родзянко осуждал указ о роспуске Думы, «устранивший последний оплот порядка», когда «правительство совершенно бессильно подавить беспорядок». В результате на улицах разразилась гражданская война, а солдаты убивали офицеров, отмечал политик. Председатель Думы умолял царя отозвать указ и учредить министерство доверия: «Государь, не медлите. Час, решающий судьбу Вашу и родины, настал. Завтра может быть уже поздно»[539]. Это обращение стало последней попыткой Родзянко достичь компромисса и предложить создать министерство доверия.

Отправив телеграмму, Родзянко собрал Совет старейшин (сеньорен-конвент). Не в силах смиренно покориться воле царя, но и не желая ей противиться, они попытались усидеть на двух стульях, поэтому издали резолюцию, в которой указ Николая принимался, но с оговоркой, что депутаты не прекратят собраний: «Всем депутатам оставаться на своих местах». Это стало первым шагом Думы к революции – пусть и крошечным. Поскольку официальные заседания отныне были запрещены, политики провели частное совещание, продлившееся до двух часов дня. Потом они встретились снова и с двух до пяти обсуждали, как сменить нынешнее правительство.

К тому времени группа мятежников уже направилась к Таврическому дворцу, где заседала Дума. Скорее всего, бунтовщики хотели, чтобы она подтвердила законность их действий. Увидев собравшуюся у дворца толпу, депутаты-социалисты Александр Керенский, Николай Чхеидзе и Матвей Скобелев открыли ворота и впустили мятежников в здание. Наступил решающий момент революции[540].

Люди со всего города стекались к Таврическому дворцу и проходили внутрь. Вскоре он заполнился протестующими, которые хотели знать, поддержит ли их Дума. Все еще не желая брать в свои руки ответственность за такой решительный шаг, около пяти часов вечера депутаты провели закрытое совещание и договорились создать Временный комитет государственной Думы (далее – Временный комитет). Это стало вторым шагом к захвату власти, хотя, по воспоминаниям кадета Павла Милюкова, Родзянко боялся открыто встать на сторону революционеров и тем самым нарушить клятву, данную царю[541].

В таком хаосе даже иностранные дипломаты начали призывать к решительным действиям. В 11:30 французский и британский послы отправились в министерство иностранных дел и посоветовали министру Николаю Покровскому учредить новое правительство, чтобы восстановить порядок. Чиновник ответил, что Совет министров тоже пришел к такому выводу, но Протопопов против. «Неужели же нет никого, кто мог бы открыть императору глаза на это положение?» – спросил Морис Палеолог. Покровский махнул рукой: «Император слеп!»[542]

Привычную царскую прогулку после завтрака прервал Алексеев, поскольку у него появились еще более тревожные новости о мятеже в Петрограде.

Трудно понять, почему Николай и военные в Ставке не обращали внимания на информацию, которая поступала к ним до этого, но первые официальные сведения о восстании солдат пришли в Ставку 27 февраля в 12:20. Хабалов доложил, что замешанная в мятеже 4-я рота Павловского полка «обезоружена и арестована», но упомянул о цепной реакции бунтов, начавшейся 27 числа с Волынского полка. Завершался доклад тревожными словами: «Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта»[543].

Однако и теперь Ставка не восприняла происходящее всерьез, поскольку уже через час в штаб пришла телеграмма от военного министра Михаила Беляева, заверявшего, что все необходимые меры приняты, а правительство сохраняет полное спокойствие[544]. В ней же министр отменил просьбу Хабалова прислать подкрепление с фронта.

Конечно, Беляев был военным министром, но за обеспечение безопасности отвечал не он, поэтому Алексеев и Ставка серьезно ошиблись, проигнорировав телеграмму Хабалова. Возможно, высшее командование прислушалось к оптимистичным уверениям Беляева, потому что не хотело отзывать войска с фронта. Весеннее наступление было тщательно спланировано, и Алексеев с генералами не желали отказываться от стратегии, составленной вместе с союзными странами. Тем не менее военные в Ставке могли предпринять хоть что-нибудь, чтобы проверить достоверность данных, поступивших от Хабалова и Беляева, например связаться с Морским генеральным штабом или с Главным штабом армии в Петрограде. Но Алексеев этого не сделал.

Помимо телеграмм от Хабалова и Беляева генерал принес царю и ту, которую утром составил Родзянко, моливший не медлить и создать министерство доверия. Не осознавая, насколько серьезен кризис, Николай счел и это послание досадным вздором.

Некоторые члены императорской свиты, в отличие от самого государя, насторожились, услышав о волнениях в столице. Днем ранее придворный историк Дмитрий Дубенский и личный врач царя Сергей Федоров решили, что генерала Иванова, бывшего командующего Юго-Западным фронтом, стоит отправить в Петроград, чтобы подавить восстание[545].

Как только они прибыли в Ставку, то сразу же пошли к Иванову, сообщили, что император наверняка вышлет в столицу отряд для борьбы с недовольными, и заверили, что Николай будет ждать Иванова на ужине для обсуждения этого вопроса[546]. Выйдя от генерала, они направились обратно в резиденцию Николая в доме губернатора. Идя по Днепровскому проспекту, они случайно увидели, как из одного дома вышел Воейков. Ситуация в Петрограде становилась все хуже, а дворцовый комендант тем временем подыскивал в Могилеве недвижимость для супруги[547].

В тот вечер Николай принял два решения: утром отправиться в Царское Село и одновременно с этим послать в Петроград надежные войска. Изначально царь не планировал уезжать из Ставки до 1 марта. Но вечером ему из Царского Села позвонил Павел Бенкендорф и рассказал, что царица подумывает уехать из дворца, чтобы обезопасить детей. Именно это стало решающим фактором, и Николай собрался в дорогу. В семь часов вечера после вечернего чаепития он телеграфировал жене, что выезжает из Могилева 28 февраля в 02:30[548]. Также он призвал из Новгорода конную гвардию, надеясь, что «Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены». Кроме того, Николай отправил жене письмо с ближайшим поездом:

«После вчерашних известий из города я видел здесь много испуганных лиц. К счастью, Алексеев спокоен, но полагает, что необходимо назначить очень энергичного человека, чтобы заставить министров работать для разрешения вопросов: продовольственного, железнодорожного, угольного и т. д.».[549]

Ближе к вечеру император передумал и вознамерился отправить в Петроград войска с фронта. Неизвестно, когда именно Николай утвердил этот план, но, судя по всему, генерала Иванова назначили ответственным за операцию еще до семи часов вечера, то есть до того, как новости об ухудшении ситуации в Петрограде достигли Ставки[550].

Алексеев умолял государя не ехать в Царское Село и приводил множество аргументов. Во-первых, чтобы Николай и его свита добрались до Петрограда, понадобится два поезда, а это замедлит продвижение экспедиционных сил. Во-вторых, императору не следует рисковать жизнью. В-третьих, пока он будет в дороге, поддерживать оперативную связь со Ставкой станет непросто. Возможно, так Алексеев пытался удержать царя подальше от властной супруги. Николай пообещал начальнику штаба, что обдумает его слова и сообщит о своем решении. Тогда Алексеев вернулся к себе в кабинет и сказал одному из подчиненных: «Слава Богу, он передумал. Он останется здесь и никуда не поедет». Но генерал заблуждался. В полночь Николай распорядился, чтобы Воейков втайне от Алексеева начал готовиться к отъезду[551]. Комендант императорского поезда подполковник Георгий фон Таль получил от Воейкова приказ подготовить составы, чтобы в 02:30 выехать в Царское Село[552]. Свите Николая, узнавшей об этом решении внезапно, пришлось в спешке собирать вещи. Следует отметить, что стремление императора вернуться в Царское Село было продиктовано тоской по родным, а не желанием остановить столичный кризис. Как позже саркастично отметил Николай Базили: «Николай в первую очередь был прекрасным мужем и хорошим отцом. В моменты мучений он волновался о своей семье и больше всего жаждал воссоединиться с ними»[553]. В тот момент участь родных значила для царя куда больше, чем судьба империи.

Вечером 27 февраля, после создания Временного комитета, Родзянко и другие депутаты Думы в последний раз попытались договориться с правительством князя Николая Голицына о передаче власти. Ранее в тот же день председатель Думы позвонил великому князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его срочно вернуться в столицу. Тот вместе со своим личным секретарем Николаем Джонсоном сел в скорый поезд и прибыл в Петроград в пять часов вечера. В шесть часов Родзянко, Николай Некрасов и два депутата-октябриста – Иван Дмитрюков (секретарь Думы) и Никанор Савич – встретились с Михаилом Александровичем, Голицыным и Беляевым в резиденции правительства, Мариинском дворце. Согласно протоколам комитета Думы, два делегата потребовали от великого князя, чтобы он убедил Николая сойти с престола, а сам стал регентом[554]. Эта важная деталь указывает на то, что уже 27 февраля некоторые лидеры думских партий задумывались об отречении Николая. Однако маловероятно, что Родзянко в то время разделял их взгляды. Тем не менее он потребовал, чтобы правительство Голицына ушло в отставку и передало власть Временному комитету, а великого князя Михаила Александровича призвал стать временным регентом и возглавить военную диктатуру в Петрограде.

После встречи Совета старейшин и частного совещания настрой депутатов стал более радикальным. Судя по всему, их уже не устраивал предложенный Родзянко компромиссный вариант – министерство доверия. Они требовали учредить ответственное министерство или даже отстранить Николая II от власти. Как мы увидим позже, Михаил Александрович предложит императору, чтобы после отставки прошлого правительства Совет министров возглавил не Родзянко, а князь Львов. Председатель Думы находился под постоянным давлением коллег, а потому для восстановления собственного авторитета ему приходилось прибегать к всевозможным ухищрениям. Возможно, он согласился с идеей создания ответственного министерства, надеясь вернуть себе уважение думских либералов[555]. Когда Голицын отказался передать власть Временному комитету, Родзянко предупредил, что в таком случае всех министров арестуют. Председатель Думы вернулся в Таврический дворец с поражением, ведь его последняя попытка создать министерство доверия провалилась. Наконец в одиннадцать часов вечера, сдавшись под напором коллег, Родзянко решился узурпировать власть царского правительства. Он торжественно объявил: «Я согласен возглавить революционное движение, но при одном условии. Я требую, и это особенно относится к вам, Александр Федорович [Керенский], чтобы все члены Комитета безусловно и слепо подчинялись моим распоряжениям». Речь Родзянко была адресована не только Керенскому, но и другому оппоненту, Милюкову, хотя его имени Родзянко не назвал. Члены Временного комитета, смущенные пафосным выступлением, молчали, а Керенский напомнил Родзянко, что все еще является зампредседателя Петроградского совета[556][557].

Теперь Временный комитет однозначно поддерживал революцию. Политики создали Военную комиссию и начали принимать меры, чтобы не только восстановить порядок, но и погасить очаги сопротивления со стороны прежнего режима, например арестовывали бывших министров и чиновников, которые придерживались монархических взглядов.

Тем же вечером императорский Совет министров провел свою довольно насыщенную встречу. В квартире Голицына министры единогласно решили объявить в городе военное положение и временно передать все полномочия командующему Петроградского военного округа Хабалову. Но у того не было никакого боевого опыта, а оба его непосредственных подчиненных, генерал-лейтенант Александр Чебыкин и его заместитель полковник Владимир Павленков, заболели. Не зная, что делать без помощи более компетентных офицеров, Хабалов окончательно пришел в замешательство. Военный министр Беляев, возмущенный таким явным бездействием служб безопасности, взял все в свои руки и отстранил заболевшего, а потому неспособного вести дела Чебыкина. Вместо него он назначил помощником Хабалова генерал-майора Михаила Занкевича, начальника Главного штаба.

Совет министров снова собрался в семь часов вечера, на этот раз в Мариинском дворце, так как квартира Голицына находилась в опасной близости от эпицентра мятежа. Теперь министры решили телеграфировать царю с предложением объявить военную диктатуру, которую возглавил бы пользующийся народным доверием генерал, а также пересмотреть состав правительства, отправить в отставку Протопопова и наладить сотрудничество с Думой. Министры временно передали все полномочия Голицыну, а Протопопова вынудили сказаться больным и отойти от дел[558]. Эта встреча стала последним собранием Совета под предводительством Голицына.

Временный комитет получил власть над столицей. Некоторые министры ждали, пока их арестуют мятежники, а другие, в том числе Протопопов, улизнули из Мариинского дворца. Теперь на них шла охота.

До Ставки и Николая наконец дошли новости о набирающем темп кризисе в Петрограде, которые доказывали, что ситуация серьезная. 27 февраля в 19:35 Алексеев получил две телеграммы от Беляева. Ранее тем же утром военный министр успокаивал высшее командование, докладывая, что органы безопасности принимают энергичные меры для подавления мятежа. А вот вечерние сообщения разительно отличались по тону. В первом Беляев писал: «Положение в Петрограде становится весьма серьезным… многие части постепенно присоединяются к мятежникам». Министр утверждал, что необходимо «спешное прибытие действительно надежных частей». За этой телеграммой тут же последовала вторая. В ней Беляев докладывал: Совет министров признал, что Петроград находится на осадном положении. Более того, из-за растерянности Хабалова военный министр назначил ему в помощники генерала Занкевича[559].

К этому моменту Алексеев уже получил две противоречивые телеграммы от командующих фронтами. Одна была от отвечавшего за Западный фронт Алексея Эверта, который пока не знал о солдатском мятеже. В ней командир беспокоился о перебоях с поставками продовольствия на передовую из-за стачек на железной дороге и советовал принять военные меры, чтобы восстановить порядок[560]. Рузский, уже знавший о восстании рядовых, отправил царю телеграмму с призывом действовать немедленно, но не применять насилие. «При существующих условиях, – писал генерал, – меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[561]. Алексеев оказался в непростой ситуации: ему требовалось найти золотую середину между этими прямо противоположными советами. Во время срочной встречи с царем начальник штаба доложил о критической ситуации в столице. К тому моменту Николаю уже посоветовали отправить в Петроград контрреволюционный отряд под предводительством Иванова, а телеграммы Беляева, по-видимому, только укрепили стремление императора подавить мятеж.

Ужинали в восемь вечера. Когда царь вошел в столовую, лицо его было бледным, и Дубенскому показалось, что глаза государя как-то изменились. Очевидно, последние доклады Алексеева его встревожили. Николай молча прошел к своему месту мимо гостей. Во время ужина рядом с ним сидел генерал Иванов, и они о чем-то шептались, игнорируя остальных. После трапезы царь кивнул присутствующим и без лишних слов скрылся у себя в кабинете[562].

Потом Николай вызвал Иванова и назначил его командующим Петроградским военным округом вместо Хабалова. Это решение было принято без ведома Алексеева, и у того не оставалось иного выбора, кроме как согласиться[563].

Генерал Иванов, плотный мужчина шестидесяти шести лет с пышной бородой, родился в простой семье. Во время Русско-японской войны он служил в Сибирском корпусе Маньчжурской армии. В 1907 г. участвовал в жестоком подавлении Кронштадтского восстания матросов. В начале Первой мировой войны был назначен командующим Юго-Западным фронтом (Алексеев тогда служил начальником его штаба) и провел успешные операции против австрийской армии, но его дальнейшие планы разрушил Рузский, который стал командующим Северо-Западным фронтом. Иванова, напрямую ответственного за Великое отступление России в 1915 г., отстранили (его пост занял Брусилов), перевели в Могилев и предложили новую должность – по сути, синекуру. Иванов и Алексеев и раньше не слишком ладили, а к тому моменту окончательно перестали находить общий язык. Бывший командующий фронтом однажды поделился с друзьями, что его отстранили из-за интриг Алексеева[564].

Императорской чете импонировал пожилой генерал с его неугасаемой преданностью престолу и прямотой. По их мнению, именно такими чертами обладали простые русские люди. Может, Иванов и был любимым командующим Николая, но вот уважением сослуживцев не пользовался. Вскоре после решения Николая назначить его «военным диктатором» генерал-лейтенант Николай Тихменев, начальник военных сообщений всего театра военных действий, выступал с докладом в кабинете Алексеева. Тут вошел Иванов. Вот как позже описывал эту сцену Тихменев: «С своей привычной приветливостью поздоровавшись с генералом Ивановым, Алексеев, не садясь, как-то весь выпрямился, подобрался и внушительным официальным тоном сказал Иванову: “Ваше высокопревосходительство, государь император повелел вам, во главе Георгиевского батальона и частей кавалерии, о движении коих одновременно сделаны распоряжения, отправиться в Петроград для подавления бунта, вспыхнувшего в частях петроградского гарнизона”. После этого Алексеев сделал паузу, воспользовавшись которой Иванов ответил, что воля государя императора для него священна и что он постарается выполнить повеление государя». Тихменев покинул кабинет, чтобы не мешать совещанию, но подумал, что уже тогда командующий штабом не слишком надеялся на успех экспедиции Иванова[565].

Так считал не только Алексеев. Узнав о назначении Иванова, квартирмейстер Александр Лукомский удивленно спросил, как Алексеев мог такое допустить. Иванов, по его мнению, был «совершенно не такой человек, чтобы на него возлагать тактические полномочия, и рассчитывать, что он что-либо сделает, никак нельзя»[566]. По воспоминаниям Бубнова, бывший командующий Юго-Западным фронтом «жил в своем вагоне в полном безделии, и главная его обязанность состояла в том, чтобы есть за царским столом»[567]. Не одобрял его назначение и генерал Юрий Данилов, начальник штаба Северного фронта, который в нелицеприятных красках описывал основные черты характера Иванова как «мелкое честолюбие, недоверие и узкое упрямство в достижении раз поставленной перед собой цели» и называл его «льстивым, малоискренним царедворцем». «Он призван был подавить мятеж в столице, что требовало воли, решительности и авторитета, – отмечал Данилов. – Таких черт генерал Иванов проявить не мог. Их у него попросту и не было…»[568]

Сам Иванов, скорее всего, был в восторге от возложенной на него миссии, ведь у него появился шанс блеснуть. Генерал презирал Алексеева, Рузского и Брусилова, а потому рвался выполнить задание, не советуясь ни с кем из заклятых врагов – неважно, находились они в Ставке или среди командования Северного и Юго-Западного фронтов. Он задумал затмить успехи недоброжелателей, одержав решительную победу над мятежниками. Однако недоверие к Иванову других офицеров заложило фундамент будущего поражения.

На встрече с Ивановым Алексеев разрешил ему объявить военное положение и установить контроль над гражданской властью[569]. После беседы с начальником штаба Иванов пошел к Тихменеву договориться о деталях поездки. Тот согласился напрямую докладывать о передвижении частей, которые направлялись с Северного фронта в распоряжение Иванова, но в ответ попросил генерала тоже телеграфировать ему о своих перемещениях. Тихменев предупредил, что некоторые сообщения могут перехватить, а потому они, возможно, не дойдут до адресата. Так и случилось. Только после революции стало понятно, что Тихменев получил от Иванова всего одну телеграмму[570].

Новости о революции в Петрограде добрались до Царского Села 27 февраля. Беляев позвонил генерал-майору Павлу Гротену, помощнику дворцового коменданта, и предупредил его, что царице с детьми может угрожать опасность. Скорее всего, это произошло около семи вечера, потому что в то же время военный министр отправил тревожную телеграмму в Ставку. Бенкендорф, обер-гофмаршал императорского двора, позвонил Воейкову и сообщил, что Александра на грани нервного истощения, а потому просит у Николая совета, стоит ли ей ехать с больными детьми в Могилев[571]. Воейков вошел в телефонную комнату в штабе и, к неудовольствию операторов, занял линию между Царским Селом и Ставкой на целых три часа. Бегая между домом губернатора и штабом, он передавал Николаю и Александре сообщения друг друга[572]. Вскоре после этого линия телефонной связи между Царским Селом и Ставкой перестала работать[573].

Николай и слышать не хотел о том, чтобы Александра вместе с больными детьми ехала на поезде в Могилев, так как безопасность железных дорог была под вопросом. Он считал, что лучше ему самому вернуться в Царское Село[574]. Генералу Тихменеву, начальнику военных сообщений в Ставке, а также Талю, коменданту императорского поезда, пришлось срочно готовить составы к отправке, не подстраивая поездку под расписание военных поездов. Тихменеву даже понадобилось лично пойти на станцию, чтобы все проконтролировать, чего он раньше никогда не делал[575].

27 февраля в 23:12 Александра телеграфировала Николаю: «Революция вчера приняла ужасающие размеры. Знаю, что присоединились и другие части. Известия хуже, чем когда бы то ни было». 28 февраля в 01:05 она отправила еще одну телеграмму: «Уступки необходимы. Стачки продолжаются. Много войск перешло на сторону революции. Аликс». Революция в столице удавкой затягивалась на шеях обитателей Царского Села, и теперь даже бескомпромиссная Александра заговорила о компромиссах[576]. Но в этот раз уже сам Николай решил настоять на своем.

Вечером 27 февраля в половине одиннадцатого великий князь Михаил Александрович попросил Николая побеседовать по аппарату Юза (это устройство позволяло общаться с собеседником и слышать его ответы – только говорить двоим одновременно было нельзя). Брат императора предложил распустить нынешнее правительство и созвать новый кабинет из чиновников, которые пользуются доверием и уважением как государя, так и народа. По его мнению, только так можно было избежать анархии. Михаил попросил разрешения составить манифест от имени царя и заметил, что самым подходящим руководителем Совета стал бы Георгий Львов[577]. Великий князь не стал передавать брату другую идею Родзянко: установить в столице военную диктатуру, а регентом при ней назначить самого Михаила.

Когда Николай услышал предложение брата, то отказался отвечать ему напрямую, а вместо этого поручил Алексееву направить брату ответ. В дневнике государь упомянул встречу с Ивановым, но о совете Михаила не написал ни слова[578]. Отказ Николая общаться с братом даже во время серьезного кризиса был очередным проявлением несгибаемого упрямства государя. Царь не собирался искать политического решения проблемы, а намеревался прибегнуть к военной силе.

Алексеев, несмотря на болезнь, передал Михаилу слова императора, который в резкой форме отверг все предложения брата. Во-первых, царь не считал возможным отложить свой отъезд и отправлялся в Царское Село в 02:30 ночи. Во-вторых, по приезде в столицу Николай был намерен сам решить, нужно ли распускать Совет министров. В-третьих, подавлением беспорядков в городе предстояло заняться генералу Иванову. В-четвертых, в ближайшее время в Петроград должны были направиться надежные войска с Северного и Западного фронтов[579].

Алексеев поделился с государем, что согласен с советом Михаила решить кризис политическими методами, предложенными думскими либералами, и пообещал «принять некоторые меры» завтра во время утреннего доклада[580]. Хотя генерал поддерживал силовые методы Николая, он считал, что нужно сочетать их с политическими уступками, то есть заменить нынешнее правительство министерством доверия.

Вскоре после этого разговора поступила телеграмма от Голицына, который сообщал императору, что Совет министров не может работать в условиях анархии. Политик просил Николая распустить правительство и назначить новое из министров, пользующихся доверием народа. Алексеев, позабыв о высокой температуре, «умолял государя на коленях» последовать совету Голицына.

Однако ничего не вышло. Позже Алексеев рассказывал Лукомскому, что император остался недоволен телеграммой Голицына, и со вздохом добавил, что Николай не пожелал ничего обсуждать. Начальник штаба отправился к себе отдыхать, но на этом события ночи не закончились. Несколькими часами позже Николай лично пришел к Лукомскому и дал ему копию императорского указа для председателя Совета министров. Царь потребовал, чтобы распоряжение пересказали и Алексееву. В указе говорилось, что государь не допускает перестановок в Совете во время кризиса, а также объявлялось, что Иванов назначен новым командующим Петроградским военным округом. Царь заключил: «Это мое окончательное решение, которое я не изменю, а поэтому бесполезно мне докладывать еще что-либо по этому вопросу»[581]. Действовал он твердо, как того всегда требовала жена.

Телеграмму с императорским приказом отправили в Петроград в 23:25, но никто ее не получил, потому что никакого правительства уже не было. Министр иностранных дел Покровский сказал британскому, французскому и итальянскому послам, что революция свершилась и у правительства нет военных ресурсов, чтобы ее подавить[582].

Пусть высшее командование и было недовольно назначением Иванова, оно все равно искренне хотело отправить с ним самые надежные войска, чтобы разделаться с мятежниками. Вполне понятно, что Алексеев не рвался отзывать подразделения с фронта для подавления внутренних беспорядков в стране, особенно если учесть запланированную на весну наступательную операцию. Более того, генерал не мог ручаться за боевой настрой солдат, которым придется стрелять не во врага, а в соотечественников. Возможно, ему вспомнились впечатления его супруги, наблюдавшей из окна квартиры за расправой над демонстрантами в «Кровавое воскресенье» 1905 г. И все же, пусть и с неохотой, Алексеев поддержал решение Николая начать контрреволюционное наступление.

К ночи с 27 на 28 февраля Алексеев отозвал с фронта значительное число войск. В разговоре по прямой линии с генералом Даниловым начальник штаба приказал отправить к нему два кавалерийских полка и два пехотных полка «из самых прочных, надежных» и назначить «прочных генералов, так как, по-видимому, генерал Хабалов растерялся, и в распоряжение генерала Иванова нужно дать надежных, распорядительных и смелых помощников». Вдобавок с Северного фронта требовалось отправить пулеметную команду для Георгиевского батальона. Алексеев подчеркнул: «Обстоятельства требуют скорого прибытия войск. Минута грозная, и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего»[583].

С Западного фронта выслали одну бригаду Уральской казачьей дивизии и одну бригаду 2-й кавалерийской дивизии в сопровождении одной кольтовой и одной пулеметной команды[584]. Все войска – под командованием «особо смелых и решительных» генералов[585]. Ставка приказала администрации Главного штаба в Петрограде сформировать для генерал-адъютанта Иванова штаб из чинов Главного управления, Главного штаба и штаба округа, а также организовать полевую радиостанцию между Оршей и Царским Селом, чтобы координировать действия сил Иванова, Северного и Западного фронтов, а также Ставки[586]. Затем Алексеев распорядился отправить еще по одной пешей и конной батарее от Северного и Западного фронтов[587]. Генералу Иосифу Морозовскому, командиру Московского военного округа, было приказано объявить в регионе осадное положение[588]. Все приготовления к весеннему наступлению отошли на второй план, поскольку сначала требовалось подавить мятеж в столице[589]. Генерал Рузский, командующий Северным фронтом, был скептически настроен по отношению к силовым методам, но у него не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться Алексееву и отозвать войска с передовой[590].

Перед разговором по аппарату Юза с великим князем Михаилом Александровичем Алексеев узнал, что царь передумал и собирается ехать к семье в Царское Село. Вскоре после полуночи, не обращая внимания на лихорадку, генерал поспешил в дом губернатора, где Николай уже готовился к отъезду. Алексеев прихватил с собой телеграмму от Хабалова (отправлена 27 февраля в 20:10, получена 28 февраля в 00:55). В ней сообщалось о полном неповиновении некогда лояльных войск. Почти все части перешли на сторону мятежников, и у Зимнего дворца собрались лишь небольшие отряды под командованием генерал-майора Занкевича. Хабалов сухо признавал: «Прошу доложить Его Императорскому Величеству, что исполнить повеление о восстановлении порядка в столице не мог»[591].

Дочь Алексеева вспоминала, что генерал вновь умолял императора остаться в Могилеве, но Николай упорно стремился воссоединиться с семьей. Начальник штаба заметил, что граф Фредерикс, Воейков и флигель-адъютант Анатолий Мордвинов уже переоделись перед дорогой. Тогда Алексеев предпринял последнюю попытку, обратившись к Мордвинову: «Напрасно все-таки государь уезжает из Ставки – в такое время лучше всего оставаться здесь; я пытался его отговорить, но Его Величество очень беспокоится за императрицу и детей, и я не решился очень настаивать»[592]. Мордвинов спросил, что же тогда следует делать. «Я только что говорил государю, – ответил Алексеев, – теперь остается лишь одно: собрать порядочный отряд, где-нибудь примерно около Царского, и наступать на бунтующий Петроград. Все распоряжения мною уже сделаны, но, конечно, нужно время – пройдет не меньше 5–6 дней, пока части смогут собраться; до этого с малыми силами ничего не стоит и предпринимать»[593]. Когда Мордвинов поинтересовался, не улучшилась ли ситуация в Петрограде, генерал только махнул рукой: «Какое там! Еще хуже! Теперь и моряки начинают, да и в Царском уже началась стрельба»[594].

Николай попрощался с Алексеевым и покинул свою резиденцию в штабе Ставки. Вместе с Фредериксом государь сел в автомобиль и поехал на станцию, а остальная свита выдвинулась следом[595]. В два часа ночи 28 февраля Иванова вызвали в царский вагон. По-видимому, генерал был неудовлетворен теми полномочиями, которыми наделил его Алексеев, поэтому просил абсолютной власти над четырьмя министерствами – внутренних дел, земледелия, торговли и промышленности, а также путей сообщения. Николай сделал куда больше – приказал Совету министров: «Все министры должны исполнять все требования главнокомандующего Петроградским военным округом генерал-адъютанта Иванова беспрекословно»[596]. Во время допроса Чрезвычайной комиссией Временного правительства генерал сказал, что попытался поговорить с императором о реформах. Тогда Николай ответил: «Да, да. Мне об этом только что напомнил генерал Алексеев». У Иванова сложилось впечатление, будто царь был готов пойти на уступки. Однако ничего подобного Николай не сделал и продолжил отказываться от всех предложений найти политический компромисс[597]. Полагаю, показания Иванова нужно рассматривать скептически, ведь они противоречили его стремлению установить в Петрограде военную диктатуру. По самой своей сути экспедиция Иванова должна была стать карательной[598].

Когда Иванов выходил из вагона, Николай сказал: «До свиданья, вероятно, в Царском Селе завтра увидимся». А потом император лег спать. 28 февраля в пять утра поезд отправился в путь сквозь предрассветный сумрак[599].