23 февраля в три часа дня царь прибыл на вокзал Могилева и поехал в штаб встретиться с генерал-адъютантом Михаилом Алексеевым. После получасовой беседы Николай отправился в свою резиденцию в губернаторском доме. Там его ждало письмо от Александры, в котором она рассказывала, что Ольга и Алексей заболели корью. Царь скучал по сыну, разглядывал «все его маленькие вещи, фотографии и безделушки», представляя, будто мальчик спит с ним в одной комнате, но потом напомнил себе, что сейчас не время быть сентиментальным и ребенку и в самом деле не стоило ехать с отцом в Ставку[473].

Александра опасалась, что в Ставке ее бесхребетный супруг, которого в Царском Селе можно было держать на коротком поводке, не выдержит давления и согласится на реформы[474]. На очередные наставления Николай ответил довольно решительно: «Ты пишешь о том, чтобы быть твердым повелителем, это совершенно верно. Будь уверена, я не забываю, но вовсе не нужно ежеминутно огрызаться на людей направо и налево. Спокойного резкого замечания или ответа очень часто совершенно достаточно, чтобы указать тому или другому его место»[475].

Жизнь императора в Ставке шла спокойно: он придерживался привычного распорядка дня, ходил на чаепития и званые ужины, выслушивал официальные отчеты, играл в домино и гулял. Один из придворных Николая, полковник Анатолий Мордвинов, позже писал: «Потянулась обычная, однообразная жизнь в Могилеве, где один день походил на другой как две капли воды»[476]. Казалось, что в Ставке все стабильно[477].

Однако в столице обстановка была далеко не безмятежной. Когда государь приехал в Ставку, работницы на Выборгской стороне Петрограда уже начали забастовку и вышли на улицы требовать хлеба. Стачка быстро перекинулась на другие столичные фабрики и заводы – в ней приняли участие около 60 тысяч человек из 32 крупных промышленных компаний[478]. К следующему дню протесты начались и в других частях города, число бастующих выросло до 158 тысяч, а беспорядки охватили 131 фабрику[479]. Думские либералы ругали правительство за перебои с поставками хлеба, а депутаты-социалисты призывали их присоединиться к уже начавшейся революции.

24 февраля князь Николай Голицын, председатель Совета министров, сообщил Николаю в телеграмме, что собирается пригласить на совещание четырех министров, председателя Думы и градоначальника, чтобы обсудить, как решить продовольственный кризис и справиться с уличными беспорядками[480]. Протопопова на эту встречу демонстративно не позвали. Эта телеграмма стала первой, в которой упоминались городские беспорядки, но поначалу никто в Ставке не придал ей особого значения[481]. Более того, Николая сильнее заботили болевшие корью дети, а заигрывания Голицына с думскими либералами и его нежелание сотрудничать с доверенным лицом царя – Протопоповым – только раздражали.

Внимание императрицы тоже было сосредоточено на захворавших детях, поэтому о волне народного возмущения она узнала только из разговоров с Лили Ден и придворными. 24 февраля Александра написала мужу: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова [пекарню], и против них вызывали казаков. Все это я узнала неофициально». То есть императрица намекала, что доклада о происходящем не получала. Она гневно призывала: «Я надеюсь, что Кедринского[482] из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо (военный закон, военное время) и будет примером»[483]. При этом Александра была абсолютно уверена, что Протопопов справится с проблемой.

25 февраля ситуация в столице достигла точки кипения. Началась всеобщая забастовка, в которой приняли участие 173 завода и более 200 тысяч рабочих. К движению присоединились студенты и средний класс. По Невскому шли многолюдные демонстрации с транспарантами «Долой монархию!» и «Долой войну!». Казаки, которым поручили остановить волнения, вели себя пассивно или же открыто сочувствовали митингующим. На Знаменской площади, где бастующие собрались перед Николаевским вокзалом, убили полицейского пристава. Органы безопасности под предводительством генерала Хабалова реагировали на демонстрации без особого энтузиазма. Полиции строго запрещалось стрелять по протестующим[484].

В тот же день Павел Милюков, Андрей Шингарев и другие лидеры кадетов встретились за завтраком. Они обсудили, стоит ли считать уличные волнения революцией или просто беспорядками. Федор Родичев произнес пророческие слова: «Если это революция, царю не сносить головы»[485]. На заседании Думы либералы продолжили критиковать правительство за продовольственный кризис, но их выпады не доходили до призывов свергнуть власть. Однако речи депутатов-социалистов, готовых начать революцию, были так похожи на подстрекательство, что Родзянко приказал Керенскому замолчать. Опасаясь, что беспорядки на улицах изменят настрой депутатов на более радикальный, председатель Думы в спешке прервал заседания до вторника – 28 февраля. Позже оказалось, что в тот день Дума IV созыва в последний раз заседала официально[486].

Тем же утром 25 февраля главной заботой государыни оставались больные дети. Особенно ее беспокоил Алексей, у которого температура поднялась до 38,5°[487]. Однако когда последние новости достигли Царского Села, у Александры появилась еще одна причина для беспокойства. Она позвонила Протопопову и спросила о происходящем в Петрограде. Министр заверил, что Хабалов делает все возможное, чтобы справиться с ситуацией, а значит, волноваться не о чем[488].

Александра написала Николаю:

«Это – хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение, – и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более что теперь военное время»[489].

Все в тот же день гофмейстер граф Петр Апраксин доложил царице о беспорядках в Петрограде и критически высказался о некоторых членах Совета министров, в том числе, вероятно, и о Протопопове. Александра так разозлилась, что отшвырнула стул. Вернувшись домой, граф сказал жене, что ему вряд ли придется продолжать службу при особе Ее Величества[490]. Александра начала утомлять даже самых близких к императорской семье придворных.

Еще царица приняла у себя нового Таврического губернатора, генерала Владимира Бойсмана, и обсудила с ним беспорядки в столице. Тот предложил решение проблемы: чтобы справиться с нехваткой хлеба, Хабалов может выдавать его из полковых хлебопекарен. Александра согласилась и попросила Бойсмана передать эту идею Протопопову. Очевидно, что, по мнению императрицы, всем заведовал именно он, а не Голицын и не министр земледелия Александр Риттих. Стоит заметить, что во время той беседы Александра высказалась против репрессивных мер. Она повторяла: «Не надо стрельбы, не надо стрельбы. Нужно только поддерживать порядок»[491]. То же самое она написала 25 февраля Николаю[492]. Хабалов следовал курсу, заданному императрицей, но порядок в Петрограде восстановить не удалось.

Дальнейшие новости о ситуации в Петрограде поступили в Ставку по двум каналам. Сначала генералу Владимиру Воейкову пришла телеграмма от Протопопова. Министр докладывал, что, хотя пристава А. Е. Крылова действительно убили на Знаменской площади, движение в целом неорганизованно и стихийно, а начальство в лице Хабалова «принимает энергичные меры»[493]. Потом о ситуации в городе доложили петроградские органы безопасности. Военный министр Михаил Беляев отправил Алексееву две телеграммы, в которых заверял, что «к 26 февраля беспорядки будут прекращены»[494]. Но куда важнее был доклад Хабалова. В нем командующий войсками Петроградского военного округа оповестил Ставку о беспорядках в столице, начавшихся два дня назад, и сообщил, что 23 и 24 февраля многие заводы вышли на забастовку «вследствие недостатка хлеба». Демонстранты прорвались к Невскому проспекту, помешав дорожному движению и разбив несколько окон в лавках и трамваях. При этом «оружие войсками не употреблялось» и «четыре чина полиции получили неопасные поранения». Далее Хабалов написал:

«Сегодня, 25 февраля, попытка рабочих проникнуть на Невский успешно парализуется. Прорвавшаяся часть разгоняется казаками. Утром полицмейстеру Выборгского района сломали руку и нанесли в голову рану тупым орудием. Около трех часов дня на Знаменской площади убит при рассеянии толпы пристав Крылов. Толпа рассеяна»[495].

Доклад был полон ошибок и недостоверной информации. Из-за него не просто создавалось впечатление, будто у Хабалова все под контролем, – там не было ни слова о том, что из-за всеобщей забастовки жизнь в столице парализована, а Невский проспект наводнили толпы демонстрантов. Убийство полицейского пристава само по себе указывало на серьезность ситуации, однако глава военного округа упустил еще одну тревожную деталь: со стражем порядка расправились не бастующие, а казаки, которым поручили разогнать толпу. В конце отчета Хабалов добавил:

«В подавлении беспорядков, кроме Петроградского гарнизона, принимают участие пять эскадронов Девятого запасного кавалерийского полка из Красного Села, сотня Лейб-гвардии сводно-казачьего полка из Павловска и вызвано в Петроград пять эскадронов Гвардейского запасного кавалерийского полка»[496].

Николаю, получившему такие новости, стоило бы задуматься: если ситуация под контролем, то зачем Хабалову подкрепления? Но царь не стал задаваться этим вопросом. Очевидно, что и Алексеев тоже не отнесся к ситуации в Петрограде с должным вниманием, поскольку в Ставке телеграмму от Хабалова получили 25 февраля в шесть часов вечера, а генерал передал ее Николаю только 26 числа[497].

Что происходило дальше – неясно. По словам Хабалова, 25 февраля он получил приказ от государя: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией»[498].

По дневникам, письмам и телеграммам Николая сложно понять, чем он руководствовался в тот момент. 25 февраля он в своих записях не упомянул ни беспорядки, ни данное Хабалову распоряжение. Более того, телеграмму от главы военного округа царь получил только 26 февраля, а значит, она не могла повлиять на его решение. Историкам не удалось найти в архивах приказ Николая. Мы знаем о нем только из стенограммы допроса Хабалова Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Председатель комиссии спросил у Хабалова, где хранится телеграмма с приказом. Он ответил, что передал ее начальнику штаба, а тот «может, и вернул ее, но я не помню…»[499] Хабалов утверждал, что приказ пришел на аппарат Юза в Генеральном штабе, а потом документ передали ему. Кто именно был «начальником штаба» – неясно. Хабалов посчитал, что от него требуют сменить стратегию, поэтому решил ввести войска и открыть огонь по демонстрантам.

Возникает вопрос: отдавал ли Николай такой приказ на самом деле? Поскольку никаких копий телеграммы найти не удалось, есть вероятность, что Хабалов ее выдумал в попытке оправдать свое решение стрелять по бастующим. Даже если предположить, что Николай действительно распорядился прекратить беспорядки, это не означает, что он потребовал применить оружие. Однако, учитывая масштаб протестов и то, насколько они парализовали столицу, приказ «завтра же прекратить беспорядки» не оставил Хабалову иного выбора. В любом случае, если Николай и дал такой приказ, то не понимал, что это запустит цепочку роковых событий. Той же ночью Протопопов и начальник полиции Алексей Васильев отправили полицейских арестовать более сотни активистов. Возможно, и это было той самой попыткой «прекратить беспорядки»[500].

Всеобщая забастовка 25 февраля привела к расколу в правительстве. В полночь в квартире Голицына собрался Совет министров. Министр иностранных дел Николай Покровский предложил отправить правительство в отставку и, посоветовавшись с Думой, созвать новый Совет. Несмотря на активные возражения Протопопова, большинство присутствующих поддержало эту инициативу. Было решено направить Покровского и министра земледелия Риттиха посовещаться с Думой[501].

Согласно придворному историку Дмитрию Дубенскому, в это время в Могилеве некоторые члены императорской свиты забеспокоились, что не предпринимается никаких решительных попыток остановить беспорядки. Дубенский, доктор Сергей Федоров, адмирал Константин Нилов и церемониймейстер Рудольф фон Штакельберг обсудили происходящее и пришли к выводу, что политический компромисс необходим. Однако следует критически относиться к утверждению Дубенского, будто он сам, Нилов, Штакельберг, а также гофмаршал двора Василий Долгоруков и министр двора Владимир Фредерикс выступали за ответственное министерство, то есть, по сути, конституционную монархию. Вся свита наверняка знала об упорном нежелании царя принимать конституцию. Однако, вполне возможно, придворным импонировала идея министерства доверия, ведь это позволяло сохранить государственную структуру при условии назначения на важные должности политиков, к которым либералы отнеслись бы более терпимо. Другими словами, теперь и приближенные царя были не против уступок[502].

Реакция верховного командования на беспорядки в столице нам неизвестна. По словам полковника Бориса Сергеевского, штаб-офицера для делопроизводства и поручений при управлении генерал-квартирмейстера Александра Лукомского, в Ставке занимались подготовкой к весеннему наступлению и на ситуацию в Петрограде внимания не обращали[503]. По-видимому, высокие военные чины в тот момент не воспринимали происходящее всерьез из-за того, что Беляев и Хабалов в своих докладах всячески искажали факты и преувеличивали возможности служб безопасности. Генерал-адъютант Николай Рузский, командующий Северным фронтом, позже сказал в беседе с великим князем Андреем, что, хотя до него доносились слухи о волнениях в столице, официальные доклады поступали в его регион с большой задержкой[504].

Учитывая, что ответственные за безопасность столицы Хабалов, Беляев и Протопопов были в плохих отношениях с Рузским, они, вероятно, хотели справиться с кризисом самостоятельно, без помощи своего политического оппонента, а потому держали верховное командование в неведении.

В отличие от генералов Ставки, великий князь Михаил Александрович отнесся к беспорядкам в столице серьезно. 25 февраля он с женой Натальей Брасовой по приглашению французского посла Мориса Палеолога приехал в Петроград на концерт. По прибытии он позавтракал со своим управляющим Алексеем Матвеевым. Потом князя с супругой позвали на ужин у графа Ипполита Капниста. Там Михаил Александрович встретился с Алексеем Клоповым – чиновником министерства финансов, общавшимся с князем Георгием Львовым. Сам хозяин дома, Капнист, был октябристом, членом Думы IV созыва и водил близкое знакомство с Родзянко. Очевидно, что Михаил поддерживал связь и со Львовым, и с Родзянко. Разговор за ужином вращался вокруг событий в городе. Доклад Матвеева о происходящем настолько взволновал великого князя, что тот решил не идти на концерт, а вместо этого отправился в квартиру Матвеева – писать письма, в том числе генералу Брусилову. Михаил остался у управляющего делами до полуночи, а потом вернулся в Гатчину вместе с женой и секретарем Николаем Джонсоном[505].

26 февраля Николай пошел на воскресную службу в сопровождении офицеров Ставки, среди которых был и Алексеев[506]. В церкви царь почувствовал невыносимую боль в груди – приступ продлился около четверти часа. Николай едва мог стоять, а его лоб покрылся испариной. Позже он написал супруге, что перестал чувствовать сердцебиение, но оно вернулось, стоило преклониться перед иконой Божьей Матери[507]. Когда служба кончилась, царь ненадолго отправился в штаб выслушать доклад Алексеева. Потом, около полудня, Николай по обыкновению устроил поздний воскресный завтрак, куда пригласил множество гостей, в том числе иностранных военных и их адъютантов. После устроили привычный «серкль»: все вышли в гостиную, встали вдоль стен, образовав круг, а царь время от времени подходил пообщаться с кем-нибудь из гостей. На первый взгляд это воскресенье ничем не отличалось от любого другого.

Над Могилевом разносился колокольный звон, а в Петрограде лилась кровь. Веря, что они выполняют приказ императора, власти применили силу против демонстрантов – по протестующим в центре города открыли огонь. Около 170–200 человек погибло – наступило второе «Кровавое воскресенье» за время правления Николая II[508].

Пока в Петрограде стреляли, Царское Село охватило оцепенение и тишина, на земле тонким слоем лежал свежевыпавший снег. Но в Александровском дворце царице хватало хлопот: она заботилась о заболевших дочерях, сыне и Анне Вырубовой, тоже подхватившей корь. Состояние детей становилось все более тревожным, ведь температура у них поднялась уже выше 39°. Особенно сильно мать волновал Алексей, у которого жар поднялся до 39,5°, а все тело покрылось сыпью. Татьяна не переставая кашляла, а у Ольги вся кожа была в огромных пятнах. Младшие дочери, Мария и Анастасия, помогали матери присматривать за больными. Пока Александра хлопотала над детьми и Анной, ей пришло письмо от Протопопова, заверявшего, что он арестовал вожаков движения и «завтра все будет спокойно»[509]. Окрыленная хорошими новостями, царица отправила Николаю письмо, в котором сообщила, что правительство приняло «строгие меры» и задержало предводителей недовольных. Потом она поделилась надеждой, что «завтра все будет хорошо». Александра предлагала ввести карточную систему, настаивая, что ситуация вовсе не похожа на Революцию 1905 года – людям просто нужен хлеб. Она рассказывала, как вместе с Марией ходила поставить свечку в семейную церковь, Знаменскую. Потом они навестили могилу Распутина, и Александра принесла оттуда кусочек дерева. «Он умер, чтобы спасти нас», – написала она[510].

Послав весточку Николаю, Александра, как была в облачении сестры милосердия, поспешила принять Николая Бурдюкова, редактора правой газеты «Гражданин». Он поделился с государыней крайне пессимистичным прогнозом о попытках правительства разрешить кризис. Журналист настойчиво убеждал ее взять детей и срочно уехать из Царского Села. Но эта информация противоречила той, которую Александра узнала от Протопопова, поэтому она спокойно ответила собеседнику, что ждет отчета от графа Павла Бенкендорфа, обер-гофмаршала императорского двора, и закончила встречу словами: «Я верю в русский народ. Верю в его здравый смысл. В его любовь и преданность государю. Все пройдет, и все будет хорошо»[511].

Тем временем офицеры Ставки и Николай получали от Протопопова и Хабалова оптимистичные доклады о ситуации в Петрограде. Министр внутренних дел докладывал, что с помощью оружия удалось разогнать толпы, собиравшиеся на Невском проспекте около городской Думы, на Лиговском проспекте и Знаменской площади. К пяти часам вечера Невский проспект опустел. Охранное отделение задержало лидеров подпольных революционных партий, а также тридцать человек, присутствовавших на встрече Центрального военно-промышленного комитета. Протопопов докладывал, что 4-я эвакуационная рота Павловского полка предприняла попытку мятежа, покинув казармы и ранив командира батальона Александра Экстена, но восстание подавили солдаты Преображенского полка, и рота вернулась в казармы. Свой отчет он закончил так: «Поступили сведения, что 27 февраля часть рабочих намеревается приступить к работе. В Москве спокойно»[512]. Хабалов сообщил: «Сегодня, 26 февраля, с утра в городе спокойно»[513].

Именно из-за Протопопова Николай и его свита так пассивно отреагировали на новости о беспорядках. Однако за хаосом в столице и некомпетентными представителями органов безопасности, а особенно за неумением Хабалова руководить, наблюдал генерал-майор Александр Спиридович, служивший начальником дворцовой императорской охраны, а потом – градоначальником Ялты. В то время Спиридович как раз был в Петрограде. Увидев, что творится в городе, он отправился в дом Воейкова в Царском Селе, чтобы по прямой линии позвонить дворцовому коменданту в Ставку. Охранявший дом жандарм знал Спиридовича, а потому впустил его. Генерал предупредил Воейкова о крайне опасной ситуации в Петрограде, а также сообщил, что Думу нужно распустить, а восстание подавить силой. Для этого, говорил генерал, царь должен срочно вернуться в столицу: «Нужно, чтобы хозяин был здесь. Будет хозяин здесь – все будут делать свое дело, как следует. Без хозяина будет плохо»[514]. Воейков не обратил особого внимания на мольбы Спиридовича, и Ставка продолжила существовать в блаженном неведении о надвигающейся буре. Пока в Петрограде лилась кровь и убивали протестующих, царь безмятежно играл в домино и гулял. В его дневнике не было ни слова о событиях в городе, а в письме к Александре он едва упомянул о них: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки. Протопопов должен дать ему ясные и определенные инструкции. Только бы старый Голицын не потерял головы!»[515]

В день массовой стрельбы по демонстрантам Голицын созвал встречу Совета министров. Еще до того, как военные открыли огонь, представители правительства – Покровский и Риттих – обсудили с депутатами Думы создание нового правительства[516]. Но как только началась стрельба, атмосфера изменилась. Министры решили прекратить переговоры и приняли резолюцию о приостановке заседаний Думы с 27 февраля. Указ императора, который Голицын получил чуть ранее, был подписан 26 числом, и вечером его передали Родзянко[517]. Когда распускали Думу I и II созыва, правительство принимало меры, чтобы вокруг здания, где она заседает, не собирались демонстрации. Но в феврале 1917 года Голицыну, Хабалову или Протопопову и в голову не пришло, что это может понадобиться, несмотря на массовые протесты по всему городу.

С начала забастовки 23 февраля Дума относилась к участникам движения настороженно. Думские либералы критиковали правительство, допустившее недостаток хлеба и спровоцировавшее беспорядки, но при этом не спешили вставать на сторону протестующих. Председатель Думы Родзянко пресекал подстрекательские высказывания депутатов-социалистов Александра Керенского, Николая Чхеидзе и Матвея Скобелева, которые призывали коллег-либералов поддержать начавшуюся на улицах революцию. 26 февраля, еще до получения приказа о роспуске Думы, Родзянко отправил царю телеграмму с мольбой срочно сменить политический курс.

Указав получателя и адрес (Его Императорскому Величеству, действующая армия, Ставка Верховного главнокомандующего), политик перешел к делу: «Народные волнения, начавшиеся в Петрограде, принимают стихийный характер и угрожающие размеры». Среди причин беспорядков он назвал недостаток хлеба, «но главным образом – полное недоверие к власти, неспособной вывести страну из тяжелого положения». Родзянко предупреждал, что забастовки перекинутся на железные дороги, а это приведет к закрытию заводов – тогда рабочие останутся без работы и пропитания и «голодная безработная толпа вступит на путь анархии, стихийной и неудержимой». По его словам, экономический кризис «грозит крупным сокращением производства снарядов», а «угроза недостатка муки встает во весь рост перед армией и населением». При этом Родзянко добавлял: «Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно бессильна восстановить нарушенный порядок». Он не только говорил о неспособности государства справиться с народными волнениями в столице, но и предупреждал, что оно не сможет преодолеть масштабный экономический кризис[518]. В завершение председатель Думы посоветовал создать министерство доверия, чтобы взять протесты под контроль:

«Государь, спасите Россию, ей грозит унижение и позор. Война при таких условиях не может быть победоносно окончена, так как брожение распространилось уже на армию и грозит развиться, если безначалию и беспорядку власти не будет положен решительный конец. Государь, безотлагательно призовите лицо, которому может верить вся страна, и поручите ему составить правительство, которому будет доверять все население. За таким правительством пойдет вся Россия, одушевившись вновь верою в себя и в своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет и медлить невозможно»[519].

Родзянко отправил почти такие же телеграммы генералам – Алексееву, Брусилову, Рузскому и Эверту. К тексту телеграммы Алексееву он добавил еще пять предложений: «Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, ваше высокопревосходительство, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите вашим представительством спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души»[520].

Алексеев получил телеграмму Родзянко 26 февраля в 22:22, а телеграмму, адресованную Николаю, – в 22:40[521]. Однако было уже поздно, и генерал решил не тревожить государя ночью. Когда Николай прочитал телеграмму следующим утром, то отмахнулся от совета Родзянко и сказал графу Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду даже отвечать»[522]. Учитывая упрямую верность Николая идеям самодержавия, такие слова пусть и звучали пренебрежительно, но никого не удивили.

После того как военные открыли огонь по демонстрантам на Невском проспекте, Голицын решил, что порядок восстановлен и можно распускать Думу. Протопопов доложил, что кризис миновал. Даже воинственно настроенные революционные лидеры думали, что движение остановлено[523]. Что бы ни говорил Родзянко, власти 26 февраля не были «абсолютно бессильны». Если раньше царь считал политические уступки ненужными, то и теперь у него не появилось повода внезапно изменить свое мнение просто потому, что к этому призвал председатель Думы.

Родзянко и сам не надеялся, что Николай прислушается к его совету. Настоящей целью телеграммы было повлиять на верховное командование. Отправить послание не только императору, но еще и Алексееву, и трем командующим фронтами – поистине беспрецедентный поступок. Как уже упоминалось, в текст телеграммы Алексееву Родзянко добавил еще несколько предложений. Так он пытался убедить военных надавить на Николая, чтобы тот позволил сформировать министерство доверия. Именно поэтому политик упомянул проблемы на железных дорогах и военных производствах, а также отметил, что продовольственный кризис повлияет не только на гражданских в столице, но и на армию.

Послание Родзянко генералу Рузскому было датировано 27 февраля, а не 26-м, как все остальные. Рузский отметил на полях телеграммы: «Очень жаль, что с 24 по 27 февраля не удосужились сообщить о том, что делается в Петрограде. Надо думать, что и до 24 были признаки нарождающегося недовольства, грозящего волнениями, а также и об агитации среди рабочих и гарнизона Петрограда. Об этом тоже не потрудились, может быть и с целью, сообщить на фронт»[524].

Командующий Юго-Западным фронтом Брусилов и командующий Северным фронтом Рузский немедленно отреагировали на слова Родзянко. Брусилов телеграфировал Алексееву: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу»[525]. В час ночи 27 февраля телеграмму получили в Ставке – до того, как тем же утром начался солдатский бунт. Герой, выстоявший против Макензена, поддерживал думских либералов; эту же позицию он продолжит занимать, когда речь зайдет об отречении. Также стоит помнить, что 25 февраля великий князь Михаил Александрович уже сообщил Алексееву о серьезности положения в Петрограде.

Рузский отправил царю телеграмму, в которой содержалось неожиданное предупреждение. Он написал, что теперь армия состоит из представителей всех классов, профессий и убеждений, а значит, отражает в себе настроения страны. Он советовал Николаю немедленно принять меры, чтобы «успокоить население и вселить в него доверие и бодрость духа, веру в себя и свое будущее». В конце он добавил: «При существующих условиях меры репрессий могут скорее обострить положение, чем дать необходимое длительное умиротворение»[526].

Эверт отреагировал на обращение Родзянко совсем не так, как Рузский и Брусилов. Ответ генерала пришел в Ставку около двух часов дня 27 февраля. Командующий Западным фронтом не хотел вмешиваться в политику, но советовал уладить вопросы с логистикой и поставками продовольствия, так как эти проблемы могли напрямую затронуть армию[527].

Алексееву не понравилось, что Родзянко отправил телеграммы командующим фронтами в обход него, особенно если учесть, что использовал он для этого не зашифрованную военную линию, а обычную. Такое нарушение военного протокола только подтолкнуло Брусилова и Рузского отступиться от императора.

Алексеев прекрасно знал о консервативных взглядах Эверта. Начальник штаба Ставки не раз сильно расходился во мнениях с Рузским, Брусиловым и Эвертом, когда речь заходила о военной стратегии, поэтому прислушиваться к их советам не спешил. Также важно отметить, что генералы получали новости о стремительно меняющейся ситуации в столице с большой задержкой. У Ставки и командующих фронтами не было полной информации о том, что происходит в городе в настоящий момент, поэтому им приходилось полагаться на слова председателя Думы и данные Петроградского телеграфного агентства, которое тоже контролировалось Думой. Этот канал связи сыграет важную роль в том, как будут развиваться события дальше.

Родзянко воспользовался существовавшим информационным вакуумом. Так начал действовать план, согласно которому принудить царя к уступкам предстояло генералам.