Кличка Ван Рейн к Вячеславу Романовичу приклеилась давно, лет десять назад, на открытии первого ресторана, когда он самолично стоял за барной стойкой, смешивая коктейли и разливая по бокалам вино. Вспыхивали огни, метались лучи, вращались зеркальные шары. Пёстрый полумрак. Весь вечер крутили Ури Кейна, очень громко, вариации на вариации Бетховена. Потрясающе, как вы похожи на Рембрандта ван Рейна! — пропела ему пьяная дама, принимая в руку стакан. Михаил, стоявший рядом, аж подпрыгнул: а ведь правда, похож! Вылитый! Плесни и мне коньячка, Ван Рейн! Сначала Вячеслава Романовича это покоробило, и в тот вечер он сердился на Михаила, возглашавшего на весь зал: Ван Рейн, Ван Рейн! Казаться смешным он не любил, а тут даже жена хохотала. И на ту дуру восторженную — то ли посудомойка, то ли уборщица, уволить на хрен — сказала бы просто Рембрандт, так нет же, Рембрандт ван Рейн! Как будто ещё другие Рембрандты бывают.

На следующий день он взял с полки альбом, полистал — действительно. Посмотрелся в зеркало. А почему бы и нет? Бывают же похожие люди, вот и я. Вячеслав Романович красавцем себя никогда не считал, но и не стеснялся внешности. Мужчина не лицом хорош, а личностью. Рембрандт ван Рейн. Рассмотрел. Удивительно, вроде неказистый мужичок, а в истории остался. Вот и я. Не художник, конечно, но и не последний человек на этом свете. Сощурился целеустремлённо: буду расти! Ресторан — это только самое-самое начало.

Потом Вячеслав Романович даже специально ездил в Эрмитаж, смотреть на своего предка-прототипа, но не нашёл. Слишком много залов, и в каждом столько всего. Жена тащила то туда, то сюда, то к Энгру, то к Эль Греко. Устали и решили на следующий день отложить. А наутро звонок, проблемы, пришлось срочно вернуться. Да и ладно, на репродукции тоже всё хорошо видно.

С тех пор Вячеслав Романович стал присматриваться к Рембрандту: нет-нет, да и откроет альбом, погладит рукой, перелистнёт, читанёт абзац-другой пояснений. Раньше он ему казался слишком тусклым, тёмным, невнятным. Ему нравились художники поярче: прерафаэлиты, импрессионисты. И вот теперь он, наконец, почувствовал вкус к этой веской сдержанности. Дошло до того, что он повесил у себя в кабинете его Дрезденский автопортрет. Хоть на этой картине Рембрандт и не очень походил на Вячеслава Романовича, но это было даже лучше. Не слишком в глаза бросалось. Зачем выпячивать? Суета. Пусть и приятная, но суета. Не к лицу.