У Вадима в голове вертелось ницшеанское «Бог умер», но он отогнал эту фразу, боясь выставить себя и Ницше на смех. Веселье вдруг слетело с него, так же быстро, как и пришло. Вероника ждала. Вадим соображал. Несколько раз приоткрывал рот, начиная что-то возражать и останавливаясь. Но… Но…

— Но как я могу быть счастлив, если мир вокруг меня не такой, как мне хотелось бы? — сказал он уже серьёзно, без шуточек.

— Не такой? А какой вы хотите? Об этом я и спрашиваю.

— Да как же! Неужели вы не видите? Всё тупо, глупо, дурно. Люди слушают дрянь, смотрят дрянь, читают дрянь, думают о дряни. Вместо того, чтобы. Где хороший вкус? Где творчество? Кругом леность мысли, грубость, пошлость. Посмотрите на этих, у стойки — они восторгаются бессмысленным спортом. Посмотрите на этих — они напились и поют хором воровские песни. А те девицы? Обсуждают подружек, кто удачнее вышел замуж. А официанты? Считают, сколько им дали на чай. Сплошная низость! Как можно быть счастливым в этом мире?

Вадим говорил о наболевшем страстно, но частью сознания как бы наблюдал себя со стороны. Абсурд, абсурд! Что я пытаюсь объяснить маленькой девочке? Понимает ли она, о чём я вообще?

— Ок, я поняла! Сейчас.

Звуки в зале стихли и сразу возобновились — почти такие же, но с неуловимыми отличиями. Вадим вслушивался. Вилки стали стучать о тарелки чуть реже. И всё? Нет, не всё: по телевизорам показывали уже не соревнования, а тихое интервью; страстный голос спортивного комментатора сменился на беседу двух кудрявых интеллигентов. Песня Гражданской обороны, затихая, кончилась, и стало слышно, о чём они говорят: «…кто из современных контртеноров, на ваш взгляд, наиболее аутентично исполняет музыку барокко? Эээ, не думаю, что такая постановка вопроса вполне корректна. Оценить аутентичность исполнения крайне трудно, это можно сделать лишь по косвенным признакам, ведь никаких звуковых записей с тех времён, разумеется, не сохранилось. Поэтому оперировать лучше не критерием аутентичности, а объективными акустическими характеристиками голосов. Или, при сопоставимых музыкальных данных, чисто субъективными оценками. Лично я выделил бы из современных звёзд барокко таких мастеров, как…» Болельщики с пивом внимательно слушали интервью, изредка переговариваясь шёпотом.

— Хех, — смущённо усмехнулся Вадим. — А кто такие контртеноры?

— Понятия не имею. А теперь вон туда смотрите.

Вероника указала на сдвинутые столы, за которыми сидела пьяная компания, певшая недавно «Владимирский централ». Она плавно повела пальцами, и звуки их речи приблизились, стали ясными и отчётливыми. «Валентин Валентинович, вы, как профессор, объясните нам, простым людям, популярно — как правильно понимать этот знаменитый хайдеггеровский дазайн? Валерий, будьте так любезны, подлейте мне ещё коньяку. Дазайн… Ваше здоровье! Ах, какой коньяк… Валерий, я всегда говорил, что крайне ошибочно предполагать за феноменологией сложности, с трудом поддающиеся осмыслению. Вот и дазайн, в частности, крайне простое понятие. Если вы сейчас спросите у себя: в чём состоит смысл моего бытия? — то вы и есть дазайн в этот момент. Но позвольте, Валентин Валентинович, зачем тогда вообще вводить этот термин? Не достаточно ли старого доброго субъекта? Не совсем так, Валерий. Видите ли, Хайдеггер…»