Какая широкая у неё улыбка. Она повела пальцами снова, и теперь он услышал, о чём говорят напомаженные девицы в углу, с огромными ногтями и тонкими сигаретками: «А я самой загадочной картиной на свете считаю „Менины“ Веласкеса. Когда я увидела её впервые, она произвела на меня очень странное впечатление — как будто я попала в чужой сон, затягивающий меня в свои сумеречные глубины. Вы помните „Менины“? В ней странно абсолютно всё — от нездешнего взгляда инфанты до колеблющегося отражения королевской четы в мутном зеркале. А стоящий на ступенях светлого проёма гофмаршал недвусмысленно зовёт за собой! Да-да, Катенька, я отлично знаю эту картину! А ты видела вариации Пикассо на её тему?»

И напоследок — официанты. Вместо того, чтобы считать чаевые, они рассуждали о героях Пруста — кого из них можно было бы отнести к положительным? Официант помоложе категорически отрицал применимость к Прусту классического деления на добро и зло, а тот, что постарше — утверждал, что Франсуаза несомненно положительна.

Вероника вопросительно смотрела. Надо было что-то сказать. Сейчас она спросит, стал ли я счастлив. Глупо: хотел — получил, а никакого счастья не чувствую. Почему? Просто всё это как-то искусственно, не по-настоящему. Или я ещё не проникся?

— Вероника… — он произнёс её имя с натугой, странно ведь называть воплощение Абсолюта Вероникой. — Вы меня извините, но мне как-то даже не верится пока… В голове не укладывается. Может, нужно немного больше времени — чтобы впиталось. Получается, вы изменили всех этих людей? Специально для меня?

Она кивнула.

— А вдруг они от этого стали несчастны? Из-за того, что изменились по моему желанию? — Вадим разглаживал рукой салфетку, разглаживая вмятины и дырочки от карандаша. — Или даже, допустим, они не стали несчастны. Но как же их свобода воли? Любил скоростные унитазы, и вдруг щёлк! — полюбил барокко. Марионетки? Получается, с таким же успехом вы могли подменить меня, чтобы я полюбил спорт и эстрадную музыку? Честно ли это?

— Ну вот, вам не угодишь! Я сделала, как вы хотели, а вы снова недовольны. Честно это? Но они не стали несчастными, это я вам обещаю! Просто всё немного изменилось. И никто ничего не заметил, такое нельзя заметить.

Вадиму вдруг стало тоскливо и страшно. Как я вообще могу отличить происходящее по собственной воле от навязанного? Детерминизм, да, детерминизм. Всё предопределено. Мы и шагу ступить не можем сами. Жалкие куклы.

— Это жестоко, — он с обидой рассматривал её чёлку. В глазах неожиданно защипало.

— Ну неправда же, Вадим, — она потянулась и положила свою маленькую ладошку ему на рукав. Её брови сложились жалостливым домиком. — Не думайте всякого плохого! Всё будет очень хорошо! Я постараюсь, обещаю. Хотите, я подарю вам собачку?

Вадиму ничего не оставалось, как поверить ей. Он поверил и облегчённо вздохнул. Нет, собачку не хочу, спасибо. Пойдёмте уже отсюда, Вадим? Да, пойдём. Они поднялись. Директор, показавшись из-за красных штор, почтительно помахал рукой. Почтительно? Или померещилось?

В холле Вероника остановилась и показала: вот эта мне очень нравится. Она здесь главная. Вадим вспыхнул. Как верно она схватила суть! И свежим взглядом смотрел над её головой на свой кадр: лужица дождевой воды на ржавом, коричневом, покорёженном листе металла, а в лужице — отражение неба и облаков, неожиданно светлое, глубокое.