Долго поднимались они по лестницам, сталью гудящим, всё выше и выше сквозь краснокирпичные этажи, долго петляли по гулким коридорам с электрическим светом, пока не оказались наконец в покое, сплошь заполненном экранами, мониторами и разнообразными научными приборами. Управлялся с ними приземистый человек по имени Александр, с густой смоляной бородою, облачённый в кафтан со многими карманами, а в каждом из карманов помещался особый инструмент, то лупа, то ланцет, а то и батарейный фонарик. Учёные переговорили меж собой об интегралах, умилились золотому жуку и стали показывать отцу Вениамину космические изображения. Вот дальняя планета, вот облако метеоритное, вот галактика, а вот и наша Земля-колыбель, нежная, ясная, несказанно прекрасная, в чёрной пустоте плывёт вокруг Солнышка, и тьма не поглотит её. Ахнул отец Вениамин: да как же возможна такая красота? Приятно стало Александру, и разъяснил он отцу Вениамину: сии картины получаем мы с кораблей, в открытом космосе плывущих и нам свои открытия сообщающих посредством радио. Смотрел отец Вениамин и насмотреться не мог, смотрел и восхищался силе знания человеческого, до небес досягнувшего; но более того восхищался величию Господа, все миры создавшего по воле Своей.

Однако недолго восхищение длилось — вдруг появился на экране несуразный предмет, до той поры тенью Луны сокрытый. Протёр отец Вениамин глаза, перекрестился, но не сгинуло наваждение: предмет тот был огромной босой ногою.

— Что за напасть? Ужели это и есть тот самый человек космический?

— Верно, отче, тот самый, — подтвердили учёные.

— Побеседовать я хотел бы с ним.

— Можно, хоть и непростое это дело, нет ведь в космосе ни воздуха, не звуков. Но мы вот что придумали: плывут мимо космического человека корабли и фарой специальной ему азбуку Самуила Морзе передают. Он же в ответ подмигивает, также морзянкою. Вот тебе, отец, клавиши, пиши ему, что сказать хочешь. Как будет корабль плыть возле его лица, так и послание передаст, и ответ возвратит.

Отец Вениамин склонился над буквами и написал: Здравствуй, добрый человек. Учёные одобрили благопристойное вступление и повели отца Вениамина в трапезную, чтобы там ответа дожидаться. Трапезная помещалась в покое по соседству. Каменные стены её были чисто окрашены белилами, а сосновый пол тщательно навощен. Меж рядами дубовых столов, ломящихся от яств, сновали лакеи с приборами, пахло хлебом, пивом и дымком горячей печи. Раскрасневшиеся учёные мужи отдыхали от трудов и веселились: кто возглашал тосты, обнимаясь через стол, кто играл на рояле романсы, а кто неторопливо беседовал, дымя папироской. Многие тихо насыщались, склонившись к обильным блюдам. Товарищи отца Вениамина, приветствуемые коллегами, провели его к свободному месту и сделали знак казачку; казачок побежал и принёс водки. Отец Вениамин, не желая согрешить, исчислил в уме, сколько недель прошло со дня Пасхи, и только тогда позволил себе пригубить.

Подали канапе, валованы, тарталетки, грибной кокот и прочую пищу. Отец Вениамин со спутниками отведали всего понемногу, насытились, и завели беседу о Святом Писании. Учёный Александр заметил, что слишком туманно Писание, коли со вниманием его читать, и противно разуму.

— Не может быть вера противна разуму, ибо не Господь ли наделил нас разумом? Истинное счастье для человека — разумом Бога постигать.

— Господь также наделил нас устами и чревом; однако не грех ли есть чревоугодие? — отвечал на это отец Вениамин. — Разум есть принадлежность человека, и должно его смирять, и не более надобности использовать.

— Не есть ли первейшая надобность — разумение воли Бога?

Не стал отец Вениамин спор продолжать, ибо споры тешат бесов — стал он горячо молиться, рукой крест нательный к сердцу прижав. Вздрогнул Александр, и стал беспокоен взор его. Понял тут отец Вениамин, что одержим учёный нечистой силой. Думал он было уйти прочь, но тут прибежал казачок и подал им на подносе космический ответ.