Отойдя в сторону, подальше от порочных игрищ, отец Вениамин свернул шинель в тугую скатку, снял башмаки, снял джинсы, уложил их в суму. Сверился с компасом, закутал его в полиэтиленовый пакет и сунул в башмак. Пристроив суму за плечами, обернул её скаткой и застегнул хлястиком. Прощай, чужая землица. Оставайся с Богом, а я дальше на север. За океаном, сказывают, Беландия, за Беландией другой океан, за тем океаном — Африка, а за Африкой — Иерусалим. Он обернулся на наяд и тритонов — они уже забыли о нём и дружно откупоривали шампанское. Вода обожгла холодом стопы, и отец Вениамин невольно остановился. Если стоять, то только хуже, надо вперёд, — думал он. Но как же студёно… Господи, помоги! Не ради пустой прихоти плыть хочу, но для служения Тебе! Отец Вениамин шагнул раз, другой, вошёл по колено, по пояс. Лютая вода! Кожа задубела и стала прозрачной, будто нету её, одни стылые кости. Пиписьки скукоживались, отпадали в корм рыбкам. Вот так и грехи отпадут, коли вера крепка. Вдохнул — и поплыл. Грудь как сталью сдавило. Гребок, гребок. Поплыл.

Не впервой отцу Вениамину было плыть через океан, и знал он, что Небо не оставит его. Сначала тяжело, а потом полегче. Сума и шинель, напитавшись водой, давили на спину и тянули на дно, волны плескали в лицо. Он выгибал вверх одеревеневшую шею, загребал руками, толкался ногами. По-лягушачьи — медленно, но верно. А куда торопиться? Сажёнками устанешь сразу, и что потом. Тритонья музыка отдалялась, затихала сзади. Вот, вот так, уже и согреваться стал. Тело приспосабливается. Мышцы сильнеют, кровь скорее течёт. Что само по себе — то не грех. А вот если крылья возжелать как у птицы и полететь в высях — вот то уже грех, ибо не давал Господь человеку крыльев, и самоволие есть роптание. Как будто отвечая на его мысли, сверху пронеслись чайки, одна за другой. Вроде бы чайки, не человеки, да кто отличит?

Устав грести, отец Вениамин раскинулся морской звездой, отдышаться, но вода, разбавленная пресной струёй реки, не держала. Неожиданно высокая волна накрыла его с головой на вдохе, он закашлялся, судорожно изогнулся и стал тонуть. Солёная пена вталкивалась в горло, светлая плёнка поверхности уходила вверх. Поняв, что не совладает, отец Вениамин замер. Вода заполняла грудь. Верую, Господи! Он чувствовал свои лёгкие, ставшие холодным тяжёлым мешком, в голове мутилось. Дно было неглубоко, и скоро он опустился в склизкие, путаные заросли морской капусты. Дышалось трудно, неприятно, и он перестал дышать, просто лежал, понемногу увлекаемый течением.

Проплыли мутные рыбки. Холод и полутьма. Господи, сколь милостив Ты был к человеку, даровав ему воздух, землю и солнце! И сколь подл человек, пренебрегший в гордыне даром Твоим, поправший заветы Твои. Проплыли сирены с чешуйчатыми хвостами, из глубин к берегу, на праздник тритонов. Одна заметила его, описала плавную дугу, снизилась. Вились илистые волосы, колебались белые груди. Отец Вениамин махнул на неё, но она не поняла, подгребла вплотную, обняла тонкой рукою, прижалась губами к виску: покувыркаемся, матросик? Оставь меня, демоница, поди прочь! Вильнула плавником и умчалась. Слава Богу. Полежав и отдохнув, попробовав морскую капусту на вкус — жёстко — отец Вениамин поднялся, поправил суму и пошёл вперёд.