Отец Вениамин омыл в реке лицо, набрал в бутыль воды и двинулся по тропинке вдоль течения. Вниз по матушке по Волге… Но петь не хотелось — горестно, когда кругом ошибки людские. Видишь, знаешь, да как исправишь? Свою веру, жизнью выстраданную, в чужую голову не вложишь. Перешагивал узловатые корни сосен, видел клоки шерсти на стволах. Волки, лоси, косули. Видел чешую в трещинах старой коры. Чья чешуя? Слышал женский смех и музыку вдалеке, видел промельки белого тела. Жизнь повсюду. Среди дерев, на мхах, мужчина обнимал женщину, что-то шептал, она хохотала, отталкивала. Что ж, коли муж с женою — нет в том греха. Мужчина полез на женщину, и отец Вениамин отвернулся, чтобы не распаляться. Он шёл, и музыка становилась громче, берег выше, промежутки между стволами — светлее. Короткий лес. Что откроется мне за ним?

Открылся океан, огромный и неожиданный, с дрожанием солнечных лучиков в голубой волне, с парусником на горизонте. Отец Вениамин стоял на травянистом обрыве, умиляясь красотою вида. Слева струилась между камней и мирно впадала в океан река, направо протянулся широкий песчаный пляж с многочисленными купальщиками. Одни резвились и вели хороводы в пене волн, другие строили замки из песка, третьи, пританцовывая, внимали музыке. Струнный квартет играл сарабанду из Телемана. Все были наги, и отец Вениамин вздохнул. Где нагота и веселье, там и порок, ибо нет невинности со времён грехопадения. Он присел на обрыв, толкнулся руками и поехал на заду вниз, увлекая за собой струи белого песка. Как бы это мне понезаметней. Но его уже увидали и спешили к нему:

— Здравствуй, отец! — басил мощный детина с рыжей шерстью на торсе и толстенным… отец Вениамин нахмурился и отвёл глаза.

— Здравствуй! Куда путь держишь? — мелодично пела черноокая дева с тяжёлыми грудями.

— Я иду в Иерусалим, ко Гробу Господнему.

— Долог путь твой! Чай утомился? Раздели с нами пищу, да поведай о странствиях.

Что ж. Они привели его к столу, накрытому у самой воды, поднесли вина в серебряном кубке, подали корзину с валованами и тарталетками, подали горшок с грибным кокотом. Квартет начал в его честь торжественного Куперена, хороводы остановились и почтительно окружили стол. Многие мужчины имели рыбьи хвосты и называли себя тритонами, некоторые женщины — перистые птичьи ноги, они были сирены. Разглядев эти непотребства, отец Вениамин встал и обратился к ним:

— Пристало ли человекам, по образу и подобию Господа сотворённым, тело своё искажать да коверкать? Устыдитесь! Нет в мире ничего совершеннее Бога, и к Нему должно себя устремлять всякой твари, особенно же человеку. Кто же думает про себя, что в силах он Божий замысел превзойти — тот в прелести пребывает и служит бесам.

— Откуда тебе знать, старик, каков Господь Бог? — спросила насмешливо губастая русалка. — Или видел ты Его?

— Есть свидетельства, святыми людьми писанные! — он взял из сумы икону Христа Пантократора и воздел над головой, чтобы все видели.

— А что у него под одеянием? А ну как акулий хвост? — отвечал со смехом ихтиокентавр с передними ногами коня.

— Грех тебе за такие слова! Знаешь ты, что неправ, но глумлением переполнен!

Многим из собравшихся отец Вениамин уже наскучил, они отворачивались и возвращались к играм. Иные подходили к столу, без счёта заглатывали валованы, чуть прожевав, и здесь же извергали их непереваренными из боковых отростков, напоминающих хоботы. Мускулистый тритон загудел в рог и нырнул; стайка наяд, поднимая брызги, устремилась за ним. Он же перевернулся под водою, выскочил с криком и яростно овладел одной из дев. Остальные, взявшись за руки, кружились около них и весело возглашали в такт жиге.

— Блуд и чревоугодие бесстыдно творите! — плюнул отец Вениамин. — Помутился разум ваш, отдались вы похотям хуже содомитов! Нет в вас страха Божия!

— Раз Господь даровал нам тела, не вольны ли мы наслаждаться ими? — глумливо проблеял желтоглазый фавн, одной рукою разминая мохнатый фаллос, а другой оглаживая живот подружки-гарпии.

— Напрасно в похоти нас укоряешь, странник! Сам-то ты свободен от неё? — гарпия принимала ласки фавна, извиваясь от удовольствия и направляя его руку.

Они рассматривали его лицо, намекая на пиписьки.

— Семя зла в каждом посеяно, и во мне, и в вас, — отвечал отец Вениамин. — Много грешил я в прошлом, однако пресытившись грехом, раскаялся горько. С тех пор знаю: мы вольны выбирать, следовать злу или противиться ему. Прощайте! Молиться буду, чтобы даровал вам Господь избавление от власти диавола.