Родное селение Михаила стояло посреди овсяного поля, на берегу медленной, по-осеннему зелёной реки. Квадратные разноцветные домики, свежая краска, большие окна, ухоженные кусты гортензии, до сих пор цветущей. Навстречу путникам выбежали весёлые молодые лабрадоры, лаяли, виляли хвостами и прыгали вокруг. Михаил повёл отца Вениамина к жёлтому дому с большой террасой, на которой сидели за столом двое мужчин средних лет, блондин и брюнет.

— Папочки, доброе утро, я привёл гостя!

Они поднялись и, протягивая руки, радушно приветствовали отца Вениамина.

— Михаил.

— Михаил.

— Вениамин.

Они усадили отца Вениамина за стол, налили крепкого чёрного чаю, подвинули поближе печенье, бублики и пряники, нарезали овсяного пирога с яблоками. Михаил-блондин, с курчавой бородкой, был высок и строен, а Михаил-брюнет, мощный и широкоплечий, имел большой круглый живот. Оба носили синие джинсы и лёгкие цветные куртки поверх клетчатых рубашек. Отец Вениамин, нахваливая пирог, рассказал, что направляется пешим ходом в Иерусалим, и Михаилы уважительно одобрили.

— А мы уже много лет не выбирались никуда.

— Существуем тихо, деток воспитываем.

— Ох и молодцы вы! — покачал головой отец Вениамин. — Богоугодной жизнью живёте. Мало кто в наше время деток растит — больно хлопотно да опасно.

— Верно. Зато сколько радости и удовлетворения! Лучше детей в этой жизни и нет ничего. Нет лучшей отрады — видеть, как они на глазах мужают, ума набираются.

— А что хлопотно да опасно — так мы это по-своему решили, первые годы несмышлёные держим их в чугунных цистернах, чтоб не разрастались безмерно и по безмыслию вреда не чинили.

— Учим их добротой и ласкою, а когда подрастут немного, говорить и понимать станут, тогда уж на свет выпускаем.

— Мудро придумано! Просто и мудро, — восхитился отец Вениамин. — Вот на таких благодетельных людях свет и держится, терпеливых да трудолюбивых. А что же матушки, жёны ваши, спят ещё?

— Нету у нас ни жён, ни матушек, — усмехнулся Михаил-блондин.

— На что они нам? — Михаил-брюнет погладил себя по животу.

— Мы сами раз в год рожаем, по очереди, один год Миша, другой год я.

— Всё бы хорошо, но самое опасное — последние месяцы, — взгляд Михаила-брюнета исполнился тревоги и грусти. — Когда младенчик в чреве телом своим уже управлять способен, а ты на него повлиять никак не можешь. Такие несчастья у нас случались…

— Нет, — прервал их отец Вениамин твёрдо. — Не должно так жить. Господь создал для продолжения рода мужчину и женщину. А вы кто? То, что у вас здесь — называется содомия и есть страшный грех.

— Отчего грех? — тряхнул чубом Михаил-блондин. — Разве мы кому худо делаем?

— Мы и друг друга любим, и детей наших, и землю родную, — брюнет широким жестом обвёл селение, и работающие топорами и пилами парни у соседнего дома подняли руки и помахали ему.

— Однополие честнее, — добавил блондин, — Всё справедливо и равноправно. Все труды и тяготы — сообща.

— Не наше дело судить о справедливости! — отвечал отец Вениамин сурово. — Не в силах наш ум понять пути Господни. Господь создал нас, подарил нам мир, и человек праведный по Его заветам поступать должен, а не по своему слабому разумению.

Они молча смотрели на него. Блондин поглаживал руку Михаила-сына, утешая и успокаивая. Отец Вениамин встал.

— Горестно. Горестно, когда люди, доброту в сердце имеющие, заблуждаются в сетях бесовских и живут неправедно. Понимаю теперь, отчего ваш сын ночью возлечь со мной желал. Молитесь, и да пошлёт вам Господь Бог раскаяние. И я молиться за вас буду. Прощайте.

Они не ответили. Он спустился по ступеням и пошёл прочь. Михаил-сын догнал его, подал суму и стоял, глядя вслед. Собаки с минуту бежали рядом, провожая, а потом опустили хвосты и отстали. Замедлив шаг, отец Вениамин отряхнул прах земли содомитов со стоп своих.