— Струсили, значит, за нею следом?

— Струсил, внученька… Уж очень негрой стать боялся. Да ладно бы хоть негрой — а если бы мухой? Читала рассказ, в котором с мухой человек смешался? И на что бы я Катеньке потом сдался, мухой бы если? Стыд один… Хочешь, про муху рассказ расскажу?

— Нет… Мы его в школе проходили. Лучше расскажите — неужели не пожалели потом?

— Ох, внученька… Ни дня не проходило, чтобы не жалел я о Катеньке! Клял себя и корил бесконечно, худел, ночей не спал. А как только исполнилось мне восемнадцать лет, испросил я у папеньки сто рублей и купил билет на самолёт до самой Аргентины, чтобы Катеньку там разыскать. Долго ли коротко ли летел, бутерброды кушал и чаем запивал, да приземлился я наконец в Аргентине. Вышел из самолёта — а там! Сплошные негры, уж поверишь ли, внученька. И не разобрать, кто из них настоящий, а кто телепортации жертва невиновная. Но одно скажу — удивительно приветливый народ! Уж как они меня потчевали, и бананами, и кокосами, и ананасами, и пели мне, и плясали, и хороводы водили, и талисман из слоновой кости подарили. Но не мог я их радушием сполна насладиться, тоска меня грызла — а Катеньку мою никто из них не встречал, только руками разводили. Тогда стал я про Кортасара расспрашивать, и они сразу заулыбались, залопотали по-своему, и отвели меня на площадь его имени, на пересечении улицы Маркес и улицы Борхес. Сел я там в кафе за столик, заказал мороженое и мате, а самому грустно-грустно… И вот, стало быть, сижу я за столиком, художников тамошних издалека рассматриваю, а тут мне голос женственный из-за плеча: не желаете ли поразвлечься, сеньор? Обернулся я и чуть оземь не упал — Катенька моя! Катенька, родная! Да только что с нею сталося: худющая, высокая, волосы короткие, чёрные, рот широкий, как у лягушки, и напомаженный густо. А глаз и вовсе не разглядеть за очками зеркальными. Заплакал я тогда, скрепя зубы, обнял её и ну уговаривать — вернёмся, любовь моя, вернёмся, в милую сердцу деревню! Возьму тебя замуж и в лепёшку расшибусь, чтоб счастлива ты со мною была! Как мёд у нас жизнь потечёт, забудешь всё унижение иноземное! Но оттолкнула меня Катенька моя — поди прочь, нахал! Не знаю я тебя и знать не желаю! А сама пьяна и папиросу курит в придачу, а тут уж и её дружки-амбалы из джипа поглядывают, кулаками похрустывают. Крепко телепорт её изменил. Шлюхой подзаборною Катенька моя стала… Я ей руки целую: это же я, Вилен, мы в школе вместе учились! Поехали домой! А она в ответ: не знаю никаких Виленов. Тысячу в месяц — и куда хочешь поеду, но деньги вперёд. Я её за плечи трясу: откуда же у меня деньги такие, Катенька, я же пастушок! Люблю, люблю тебя страстно! А она вырывается и дружков на помощь кличет — этот придурок ко мне пристаёт! Убейте его! Ринулись они ко мне, ножами вертят, обрезами размахивают, золотыми цепями звенят, сутенёры проклятые. Понял я, что навсегда Катеньку мою потерял. Побежал я на аэропорт — а слёзы так и струятся — вскочил в самолёт и на родину полетел, прочь от продажности…

Тут дедушка Вилен очень натурально всхлипнул.

— Ну а кабы была у вас тысяча, забрали бы Катеньку с собой?

— Ох, внученька… Кабы на теперешний ум, так пошёл бы я там, не сходя с места, официантом работать, да заработал ту тысячу, да спас Катеньку…