На ужин они снова ели грибной суп с гренками, и дедушка Вилен рассказывал, как он лет десять назад пытался завести пчёл, и как у него ничего не получалось — то летом разлетятся, то зимой замёрзнут. А один раз покусали сильно, неделю лежал. Непростое это дело — пчёлы, не каждому дано. Но Вероника молчала и не улыбалась. И только когда улеглись спать и погасили свет, спросила:

— А зачем вы с жёнушкой так, дедушка Вилен?

— Ох, внученька…

Он несколько минут поправлял подушки, скрипел диваном и кряхтел, видимо сомневаясь, рассказывать ли.

— Нелюбимую взял потому что, внученька. И простить ей не мог, что нелюбимая она. На теперешний ум понимаю — лучше всех моя Сашенька, а тогда не понимал… Была у меня до Сашеньки сильная любовь, в школе ещё — Катенька. Такая сильная, что потом никого уже и не смог полюбить, весь запас на неё истратил. Катенька — чудо была! Маленькая, кругленькая, как балеринка, коса белая, льняная, толстая-претолстая, с мою руку, глаза синие, а ротик — пухлым бантиком. Больше всего на свете она любила писателя Кортасара — всегда с собой книжку носила, а в дневник наклеила его портрет. И куда мне было до Кортасара! Аргентинский революционер-брюнет и я, бледный сельский пастушок… Даже заикнуться я не смел о своей любви. Но Катенька, по правде сказать, вообще на наших пареньков не смотрела, не только на меня. А уж я… как я смотрел на неё! Спрячусь, бывало, в смородине, и гляжу, как она в школу идёт своей походкой твёрдой, и что-то в животе холодеет и поднимается, будто с высоты спрыгнуть собираешься. А когда случайно повернёт к тебе лицо — то и прыгаешь! Как если бы прыгнул и полетел, и летишь, и счастье тебе! Вот такая была Катенька. А когда в школу не приходит день-два — мамка у неё сердитая была, работать за двоих на ферме заставляла — когда не приходит она, темнеет жизнь, и в пучину погружаешься… И однажды решился я. Пробрался к ним на ферму незаметно, Катенька как раз корову доила, подошёл и молчу. Чего тебе? — говорит. Ох и тяжело мне в себе было силы найти, внученька, сущий камень на языке! Но поднатужился, повернул камень и говорю: нравишься ты мне, Катенька! А она в ответ: коли нравлюсь, так приходи сегодня ночью к сельсовету! И поклялся я ей прийти, и убежал, пока мамка злая меня не заметила. Весь день как в бреду провёл, лежал под яблоней и пошевелиться не мог, то в жар, то в холод бросало, ротик, пухлый бантик, перед глазами мерещился. Но вот и ночь наступила. Прихожу… Слушаешь меня, внученька, или спишь уже? Прихожу, стало быть, к сельсовету, а она уж там, вышла из темноты, за руку взяла крепко и говорит, полетишь со мною, Вилен, в Аргентину? И на телепорт показывает. У нас телепорт как раз у сельсовета стоял, и егерь его от детей охранял, а тогда он заснул, ночь же. Храпит егерь, как зарезанный, под забором, телепорт огоньками переливается, а Катенька меня за руку держит и глазами блестит! Нет, говорю, нет, Катенька, родная, милая, опомнись! Уж лучше самолётом, уж лучше паровозом, но только не телепортом, заклинаю тебя! На всю жизнь я ту минуту запомнил… Держит, блестит, я дрожу, а потом вдруг погасла, отпустила, тенью к телепорту скользнула. Пик-пик-пик кнопочки, озарился телепорт, шагнула она в него и пропала…