За день в саду намело сухой листвы, дедушка Вилен сгрёб её в кучку, добавил пару палочек и поджёг. Они сидели на лавочке под окном и смотрели на дым. Солнце опускалось и стояло уже над самой соседской крышей, его лучи пронизывали дым и золотили порхающие пылинки золы. Дедушка Вилен жмурился навстречу лучам, а Вероника перебирала, поглаживала влажные фиолетовые астры, растущие вдоль стены.

— Дедушка Вилен, вы счастливы?

— И что за вопросы у тебя, внученька? Совсем не для девочки. Счастлив-несчастлив… Даже и ответить не знаешь, что, — он старчески пожевал. — Вроде бы и хорошо всё у меня, да только как вспомнишь жизнь свою — стыдно становится.

— За что же вам стыдно, дедушка Вилен?

— Ох и много за что, внученька. Есть на свете много чего, которое только к старости понимать начинаешь. Как разъехались детки мои, как померла жёнушка, один я остался, и всё думаю, думаю, вспоминаю… Особенно за жёнушку и стыдно, Сашенькой звали. Женился я поздно, уже пятый десяток мне пошёл, а её молоденькую взял, сиротку.

— Стойте-стойте, вы же вчера говорили, что двадцать пять вам было, когда первенький родился?

— Надо же! — он спокойно поднял брови. — Это я, стало быть, обсчитался. Или ты не так услышала, внученька. Нет, сорок пять мне было, уж никак не меньше. А Сашеньку-сиротку потому и взял, прямо из института — чтоб покорная была и перечить не смела. А она — смиренная душа, ангел! Только и знала, что кланяться да улыбаться. Бывало, надаёшь ей оплеух за щи простывшие, так она ещё и благодарит: спасибо, мол, Виленушка, за науку. И кнутом её бивал, и за косы таскал, и мордой об матрас возюкал, а она знай нахваливает мудрость мою да справедливость. Но самый стыд не в этом… Наказание — оно человеку полезно, так даже педагоги говорят, даже кто специально на учителя учился. Самый стыд — что ни разу за всю жизнь по имени её не назвал! Сашенька моя… Только и звал — паскуда, или падла, или собака, а по имени ни разу… Кому такое приятно? Вот представь — сварила ты мужу борщ, старалась, ночь не спала, на тарелочке подносишь, а он тебе: сметану неси, сучье отродье, да шевелись! Другая бы баба мне в рожу этот борщ выплеснула, пусть хоть и убил бы потом, а моя Сашенька только ласковее от такого обращения становилась. Опустит, бывало, глаза, да руку поцелует. А спать я её в погребе заставлял, на мешках с картошкой, псиной, мол, от тебя воняет… Так она всю жизнь и прожила в подвале, и выходить не смела, только песни печальные по вечерам пела.

Вероника никак не отвечала, угрюмо глядя в сторону, и дедушка Вилен вздохнул.

— Подлец ведь я получаюсь, внученька, чистый подлец… А исправить уж никак невозможно.