Виктор знал доподлинно, каково это — потому что и у самого смысл появился очень не сразу. Знал он, и как расти в семье пьяниц, и как прогуливать уроки, шатаясь по помойкам, и как воровать сметану в гастрономе. Сложности в этом не было никакой, наоборот, всё делалось просто и получалось само. Кто заподозрит школьника в воровстве сметаны? Дуры-продавщицы думают, что школьники зарятся только глазированные сырки, ан нет. Впрочем, глупый школьник как раз на них и зарится, и покупает — на мамочкины деньги. Умный же школьник крадёт сметану и шпроты, а покупает половинку батона — на свои кровные, с боем отобранные. Знал Виктор, и как отбирать у сопляков мелочь, чтобы они не наплакались мамочке, и как открыть банку шпрот без ножа, простым ключом от квартиры. Любил поиздеваться над мелкими — зайти в класс, выбрать сосунка и приказать: завязывай ботинки, козявка, а то гланды вырву. И никто не смел перечить. И что бы со мною стало, думал он часто, кабы не тётя Катя? Давно бы уже на нарах прописался.

Когда папа умер от пьянства, не оставив после себя ничего, кроме мольберта и ссохшихся тюбиков, а маму заперли в больнице с акварельной белочкой, Виктора взяла к себе тётя Катя. Она работала уборщицей в ателье штор, но была необычайно умна. Что у неё ни спроси, она знала: почему небо голубое, почему вода в океане солёная, почему корабли плывут и не тонут, почему самолёты летят и не машут крыльями, чем кремниевые транзисторы лучше германиевых, чем отличаются наяды от нереид, и сколько квартетов написал ван ден Буденмайер. Кроме интеллекта и эрудиции, тётя Катя обладала умением варить невообразимо вкусный рассольник, от аромата которого плыло в глазах, а от вкуса хотелось совершать героические деяния, доказывая право на добавку. Тётя Катя смотрела, как он ест, и приговаривала что-нибудь наставительное, вроде «каждый поступок приближает будущее и определяет его».

Четырнадцатилетний Виктор сразу проникся к тёте Кате глубоким почтением, которое, совпав с началом переходного возраста, дало необыкновенный результат: он решил стать хорошим. Виктор сам, по собственной воле, разорвал дурные знакомства, преодолел порочное пристрастие к воровству и вымогательству и даже перестал ругаться матом. Уроки он больше не прогуливал, завуча слушался и почувствовал вкус к защите слабых. Успевал слабо, но честно старался, и учителя, удивляясь прилежанию бывшего хулигана, охотно поощряли его оценками.

Тётя Катя нравилась ему всё больше: её крепкая каштановая коса, тёмные глаза и красиво очерченные тонкие губы. В один из дней он бесхитростно признался ей в этом, и она, предвидя последствия, наутро повела его записываться в библиотеку, чтобы направить энергию в другое русло, если ещё не поздно. Сама она довольно много читала и имела свой вкус: европейцев во главе с Прустом презирала, к американцам под предводительством Стейнбека была благосклонна и снисходительна, а превыше всех ставила русских реалистов — Обручева, Беляева, Толстого и, конечно же, Ефремова. Поздно не было, бутон любви не раскрылся: Виктор забыл обо всём и с головой окунулся в фантазии. Но какие же они реалисты, тётя Катя? — спрашивал он иногда за рассольником. Типичные реалисты, ты посмотри на их язык. Виктор задумывался, как можно смотреть на язык, а тётя Катя рассказывала что-нибудь энциклопедическое, например, про Ивана Ефремова, который, по её словам, являлся реинкарнацией Иоанна Эфесского.

После школы он с приятелями за компанию поступил в радиотехнический колледж, измаялся физикой и математикой, но доучился: преподаватели любили его за честные старания, примерное поведение и принципиальное неучастие во всяких беспорядках и массовых прогулах. Его назначили старостой группы и смотрели сквозь пальцы на полное непонимание начал термодинамики и интегрального исчисления. Он бы может и понял, но на объяснения потребовалось бы не пять лекций, а пятнадцать индивидуальных занятий. Кому это надо? Зато он мог пятью словами утихомирить любого крикуна и баламута: к тому времени его могучие кулаки заколосились коричневым волосом и выглядели убедительно. Обычное для молодёжи гордое противопоставление себя системе для Виктора не существовало, он любил и принимал порядок свыше, воспетый реалистами. В особенности он восхищался «Туманностью Андромеды», с её сказочно-прекрасным миром коммунизма. Честные и цельные люди, увлечённые работой, отважно бросающие вызов трудностям, и как результат — цивилизация-мечта. В книге часто упоминалась тёмная Эра разобщённого мира — нынешнее время, и после прочтения романа понятие порядка у Виктора изменилось. Теперешний порядок, оказывается, был вовсе не порядком, а скорее попытками спасти свет свечи на ветру. Однако же, голову нельзя опускать! Действуя правдиво и правильно в рамках нынешнего порядка, мы приближаем идеал будущего — таков был его первый самостоятельный вывод.