Пошёл прогноз погоды, а старички разом повернулись к Василию.

— Васенька, только ты уж про нас не забудь! Помни, откуда ты родом, не зазнавайся. Помни, кто тебя родил, кто воспитал, кто на ноги поставил!

— Да вы чего, отцы? Что вообще происходит?

Василий был ошарашен. Но друзья взяли стали плечами к его плечам и смотрели твёрдо:

— Да, Вась! Пора действовать! Хватит, наговорились. Если не мы, то кто же! Вперёд!

— Отец?.. — Василий, разводя руками, обратился к нему, как к последней инстанции.

— Всегда верил в тебя, сын! Ругал, не без того, но верил! Это каждый подтвердит, — и он полез под пальто, достал салфетку, растроганно высморкался. — Давай, Васенька! Люди доверили тебе, так уж не подведи!

— Чего не подведи, отец? Вы чего вообще все?

— Президентом будешь!

— Да каким президентом!.. Я же!.. Как так?.. — он хотел сказать, что у него нет опыта, что пока только мерчендайзинг и тюбики с пастой, что может лучше начать с кабинета министров, но всё это крутилось на поверхности, а в глубине души он знал — он готов, и именно он должен, призван. Всегда знал.

— Не боги горшки обжигают, Васенька. Главное, что стыд и совесть у тебя есть.

В дверь позвонили, и дед Михалыч открыл. Квартиру наполнил гомон: они здесь? ура ПСС! где Василий? осторожно, женщину придавите! пропустите журналиста! Василий нервно выглянул в окно: там уже росла толпа, качались флаги, летели разноцветные шарики, народ прибывал. Блеснула вспышка, другая, Василий, будет ли меняться вектор внешней политики? Что-то отвечая, он пытался разглядеть своё отражение в стекле шкафа — не сутулиться, большие глаза. Василий, вы оцениваете перспективы развития тяжёлой промышленности? Будет ли меняться ставка рефинансирования? Василий, когда первый тур президентских выборов? Какие тебе ещё выборы, мудачок, Вася — наш президент! Вали давай, навидались мы уже таких! Вася, двигаем к Дому правительства! Ура! Стыд и совесть!

Огромной колонной выдвинулись из дворов, вылились на улицу, на проспект. Бах! Бах! Праздничные петарды, серпантин, конфетти! Гудели троллейбусы, звенели трамваи, люди забирались на их крыши и пели, и плясали. Менты шли вместе со всеми, обнявшись, бросая вверх постылые фуражки. Пролетел самолётик, выпустив облако листовок. Пилот высунулся из кабины, блестя очками, и неслышно кричал. Из филармонии высыпал оркестр, блестя медью духовых, лаком струнных, настраиваясь на ходу. Спортсмены несли на плечах болиды. Из переулка в шествие влилась группа чиновников во главе с экс уже президентом, чиновники швыряли чёрные портфели наземь, открыто улыбались, подхватывали листовки, жали руки братьям. Ура! Ура! И даже цирк распахнул двери — устыжённый директор публично отрёкся от жестокостей и самолично выпустил зверей из зловонных клеток. Звери переминались, жмурились от света, тянули благодарные морды. Василий шагал впереди, навстречу солнцу и свежему ветру, волосы развевались, в руках упруго трепетал флаг.

Вот оно, счастье! И Василий остановился, повернулся к многотысячному человечьему морю. Шаги смолкли, народ чутко замер, обратился внимательными и серьёзными овалами лиц. Стыд и совесть! — воскликнул он звонко. Секундная пауза, и необъятно мощный хор подхватил: СТЫД И СОВЕСТЬ! УРААА! И Василий растворяясь в счастье, снова ринулся вперёд. Верные Михай и Санчос затянули бетховенскую Оду к радости, подстраивая её к такту шагов, и миллионный хор подхватил.