В армию Василия не брали из-за слабого сердца, и это стало для него большим облегчением — не пришлось слишком рано и несвоевременно вступать в противоборство с репрессивным аппаратом. Потянулись счастливые месяцы, полные свободы и самоопределения. Что может быть лучше? Читать книжки о политике, слушать рок, спешить на акции по осенним улицам, убегать от ментов, возвращаться поздно ночью пешком, наблюдая луну. Жаль, что это продлилось недолго: отец стал ежедневно прессовать его, а мама больше не защищала. «Сильнее всего на свете я ненавижу дармоедов», «жрут, пьют, а сами ни копейки заработать не могут», «все ваши активисты — тунеядцы», «в институты поступить мозгов не хватает, а туда же — президента критикуют» — всё это было нестерпимо обидно и несправедливо, а на доводы, что в нашей стране честно трудиться невозможно, отец только презрительно кривился. «Власть ругаете, а мамкину пенсию прожираете!» И Василий начал искать работу, чтобы доказать.

Курьером он проработал недолго — унизительно, когда каждая ничтожная секретарша смотрит на тебя, как на отброс, заставляет ждать по полчаса свои дурацкие бумажки, а платят сущие гроши, меньше, чем уборщице тёте Кате, он видел расчётный лист. Отец снизошёл и предложил пристроить его на завод, но мама выступила категорически против: Вася сопьётся! А ему нельзя пить, у него слабое сердце! Можно было не послушать маму, можно — отца. Василий не послушал отца и устроился наобум, менеджером по объявлению на столбе. Это было ненамного лучше, чем курьером: приходилось обзванивать по телефонному справочнику фирмы и предлагать ремонт оргтехники, а в ответ тебя посылали или издевались, кто на что горазд. И платили ничуть не больше, чем курьеру.

Потом он снова сидел дома, а потом один из бывших коллег-курьеров позвал его с собой на новую работу — мерчендайзером. Нужно было ездить по супермаркетам и аккуратно раскладывать по полочкам разные товары. Василию поручили зубную пасту. Пасту не приходилось возить самому, нужно было только следить, чтобы она не забивалась в угол, а лежала красивыми стопками, и если запасы кончались, заказывать новую партию. Начальник обращался с Василием безлично-вежливо, в магазинах встречали пусть не уважительно, но хотя бы безразлично, свободное время оставалось, и Василий успокоился — эта работа его устраивала.

Но как-то раз в понедельник, после воскресной демонстрации, начальник воспользовался тем, что вся молодёжь была в сборе, и произнёс короткую ненавязчивую речь: времена сложные, правительство строгое, налоги большие и могут стать ещё больше для нелояльных компаний. Короче говоря, поощрять и защищать сотрудников, участвующих в митингах, мы не собираемся, имеющий уши да услышит. Он ни к кому конкретно не обращался, но Василий вспыхнул и решил уволиться в тот же день, и уволился бы, только зарплата через неделю удержала. Нет уж, с чего бы? Пусть сами выгоняют, а там уж суд решит!

Вот он, страх, размышлял Василий. Даже независимые компании боятся, что уж говорить об отце, простом рабочем на государственном заводе! И как с этим бороться? Только своим примером! Показывать, что ты не боишься. Теперь меня наверняка уволят, но нужно сделать так, чтобы об этом все узнали, и вести себя смело, громко. Нет, меня вы не запугаете!