Сам Василий сызмальства был критично настроен к любым императивам и директивам. Заставить его пить кипячёное молоко или ложиться вовремя спать было невозможно, ни уговорами, ни убеждениями, ни угрозами. Он требовал, чтобы и молоко пили вместе с ним, и укладывались одновременно. Слушался он только отца, да и то лишь в раннем детстве. Отец тогда работал журналистом-обозревателем, разъезжал по областям и городам, дома появлялся редко и представлялся Василию громогласным гигантом, всемогущим полубогом. Каждое его слово было закон! Не ковыряйся в носу. Не стучи. Не кричи. Но потом, когда отец сменил службу на музу и осел редактором в одном из местных поэтических альманахов, героическое быстро измельчало: он сам ковырялся в носу, стучал, кричал и каждую пятницу валялся в колбасу пьяным. И Василий окончательно оставил послушание, уроки не учил, уши не мыл, зубы не чистил. А если отец ругал или бил — объявлял голодовку, и тут уж вступались мама с бабушками, не могли же они потерпеть, чтобы милый Васенька исхудал.

В школе Василий особыми успехами не отличался: почерк у него был маленький и кривой, ручки всё время текли чернилами на рукава, математику он тоскливо не понимал, куда ставить запятые в языках — не угадывал, а историю не переносил за бесконечные даты. Зато, когда дело касалось справедливости, Василий сразу как будто просыпался. Он не раздумывая делился с друзьями чистой тетрадкой или булочкой, даже в ущерб себе. На компромиссы с учителями не шёл никогда, ябед презирал. За исключением старшеклассников, не боялся никого. А один раз взял на себя вину за разгром в школьном туалете, учинённый приятелем Сашкой. Они прятали на высоком сливном баке сигареты, Сашка полез, оступился, и всё с грохотом обрушилось, бак раскололся, лопнула труба, хлынула вода. Мокрый Сашка вставал с карачек, а тут как раз вошёл завуч. На лице Сашки, запуганного родителями отличника, появилось такое отчаяние, такая паника, что Василий, не ожидая вопросов, заявил завучу: это я. Да, я. И что? И ничего, отвели к директору, вызвали родителей, поругали конечно, а что они ещё могут. Сашка сначала не знал, как благодарить, но потом они скоро раздружились, наверное, Сашку тот случай уязвил и унизил.

Впрочем, нонконформизм сам по себе Василия не привлекал, ему была важна именно справедливость. Если, к примеру, ты требуешь мыть уши — то мой их сам! Иначе это подлый обман. Поэтому тех учителей, которые по-настоящему разбирались в своих предметах, он уважал. Это же сразу видно — разбирается или читает тупо по учебнику. Больше всего он уважал трудовика, который гнул гвозди голыми руками, умел вырезать лобзиком из фанеры идеальный круг, не намечая циркулем, и с лёгкостью управлял токарным станком. Но и труд не давался Василию: пилки гнулись, свёрла ломались, из фанеры лезли щепки и впивались в ладонь. Ну как ты киянку держишь, Вася? — укоризненно гудел трудовик. Ну кто так держит? Ты же, Вася, не хер моржовый держишь, а рабочий инструмент! Вот так надо, вот. Ну, бей! Василий бил, но киянка соскакивала и попадала по пальцу.