– В больнице я, а еле живой выглядишь ты, – сказал отец, когда я вошла в палату.

– Отвяжись от нее, Джим, – попросила тетя Дон, сидящая в кресле возле его кровати. – Милая, у тебя все хорошо?

– Все хорошо, – повторила я, как неизменно отвечала все эти три дня с момента расставания с Ривером.

Я отвечала так на работе, когда люди спрашивали, почему у меня красные глаза. Сказала так Эдди, вошедшей, когда я невидящим взглядом пялилась в пространство перед собой и думала о нем. Говорила себе, когда чувствовала, как мои стены рушатся, выпуская на волю эмоции, в которых все было совсем не так хорошо.

– Хорошо или нет, а выглядишь ты просто ужасно, – повторил папа, после чего поморщился и сел. – Жаль, что мне снизили дозировку препаратов.

– Это было необходимо, – сказала я. – Надеюсь, благодаря физиотерапии они тебе вообще больше будут не нужны.

– Не пойду я ни на какую физиотерапию, – проворчал он.

– Действительно, зачем пробовать то, что может помочь? – не выдержала я. – Почему бы просто не повышать дозу обезболивающих, пока ты снова не окажешься на этой койке?

– Не смей так со мной разговаривать! – прошипел он. – Матери было бы за тебя стыдно!

Я сразу умолкла, лицо обдало жаром. Она сносила его выходки с таким достоинством, которое мне даже не снилось… И погибла из-за этого.

– Джим, – заступилась за меня тетя Дон, – Эйвери не виновата, что ты попал в больницу. Виноват только ты.

Он не успел наброситься на нее в ответ, потому что пришел врач с выпиской. Я уставилась в окно – туда, где находился дом Ривера, – и гадала, чем он занят, злится ли на меня до сих пор.

А вдруг я совершила ошибку?.. Нет, эту мысль надо спрятать подальше, пока она меня в могилу не свела. У меня не было выбора. Я должна была отпустить его, прежде чем мы испортим друг другу жизнь.

Слишком поздно.

Я слушала, как врач дает тете инструкции: что делать после выписки, какие обезболивающие принимать, к какому терапевту записаться. Все это он должен был рассказывать мне. В конце концов, ответственность за своего отца несла я. Но откуда врачу это знать? Если так посмотреть, логично предположить, что о мужчине под пятьдесят должна заботиться женщина лет пятидесяти.

А не двадцати пяти.

Чуть больше чем через час мы уже усаживали папу на диване в гостиной.

– Дай мне пульт, – потребовал он, когда тетя Дон пошла принести его сумку из машины.

Я молча передала ему пульт. Слишком устала, чтобы спорить.

– Принеси мне белую таблетку.

– Еще не время, – сказала я, убирая лекарства.

– Не строй из себя взрослую! – заорал он.

– А кто я, по-твоему? – возмутилась я в ответ. – Мне рано пришлось повзрослеть – из-за тебя! А ты, если хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому, веди себя соответственно.

Я спрятала таблетки в маленькую хлебницу на холодильнике, а потом вцепилась пальцами в столешницу и навалилась на нее всей грудью, глотая ртом воздух. Мне вдруг стало нечем дышать, будто стены моей жизни смыкались, словно я угодила в уплотнитель мусора, как в «Звездных войнах».

Вот только я упустила своего Хана Соло.

Задыхаясь, я доковыляла до входной двери, схватив по пути ключи от машины. Мне нужно его увидеть хотя бы на секунду. Даже если он велит убираться к чертовой матери, я все равно должна его увидеть.

– Эйвери? – На верхних ступенях я столкнулась с тетей Дон. – Ты в порядке?

– Все хорошо, – машинально повторила я, жадно втягивая чистый, свежий воздух. – Просто нужно отлучиться по делам. Вы с ним посидите?

– Конечно.

– Спасибо! – сказала я и практически побежала к машине.

– Дорогая, – бросила мне вслед тетя, – вовсе не обязательно взваливать весь уход за ним на себя. Я не знала, что он в таком плохом состоянии, и ты отлично о нем заботилась. Но теперь я здесь. И не оставлю тебя один на один со всем этим, понимаешь?

– Он мой отец. – Я пожала плечами.

– И мой младший брат. Я несла за него ответственность задолго до тебя. Не позволяй ему заполнять собой всю твою жизнь. Ты меня слышишь? Я этого не допущу, и твоя мать этого бы тоже не допустила.

Я кивнула, не в силах придумать, что сказать, затем села за руль. Она помахала и исчезла в доме, а я выехала на дорогу, отчаянно стремясь поскорее добраться к Риверу.

Может, Ривер прав. Может, если тетя Дон нажмет на отца, ему станет лучше – хотя бы достаточно хорошо для того, чтобы переехать в Колорадо. Может, за зиму он придет в себя.

Может, за краем обрыва все-таки что-то есть.

Я летела по проселочной дороге к дому Ривера. У нас никогда еще не было такого длительного перерыва в общении, разве что во время его выездов на пожары. И мы никогда не ругались так сильно. Но это можно исправить.

Он – Ривер. Я – Эйвери. Все просто.

Я свернула к дому и заглушила двигатель, выскочила из машины и, даже не дождавшись, когда дверца захлопнется, помчалась к крыльцу. Зевс не лаял – наверное, они на пробежке.

Я потеребила в руках связку ключей, нашла маленький бронзовый ключик, который он дал мне много лет назад, и открыла дверь.

– Ривер? Я воспользовалась своим… – из меня словно выкачали весь воздух, когда я поняла, что нахожусь в идеально чистом и совершенно пустом доме, – …ключом.

Здесь не было ничего: ни мебели, ни посуды, ни мисок Зевса. Дом, который я так любила, превратился в пустую оболочку.

Я как-то заставила свои ноги передвигаться, чтобы они донесли меня до кухонного стола, на котором лежала кипа бумаг: договор о продаже дома и записка для Минди Руиц, местного риелтора.

Здравствуйте, Минди!

Оставляю вам договор. Простите, мне пришлось срочно уехать. Я подумал, что рациональнее будет отправить мои вещи вместе с вещами Бишопа. Его договор лежит под моим. На случай, если вам что-то понадобится, я пришлю свой новый номер в Колорадо. Здесь все ключи, кроме одного – он у Эйвери Клэр. Пусть останется у нее. Я оплачу смену замков, когда вы найдете покупателей.

Спасибо!

Он уехал. Окончательно и бесповоротно. Потому что я просила его уехать.

Я уткнулась спиной в кухонный шкаф и сползла на пол. Прижав колени к груди, я наконец поддалась эмоциям, выпуская их на волю из клетки, в которой они были заперты.

Я люблю его. Мне всегда казалось: если не признавать этот факт, будет не больно. Однако меня все равно разрывало на куски. И то, что я не сказала ему – даже себе – об этом, уже не имело значения. Я люблю его, и боль причиняет мне невыносимые страдания.

Он был моим. Я прикасалась к нему, мы занимались любовью. Сердце Ривера было в моих руках, а я его отшвырнула.

Мои рыдания эхом гуляли по пустому дому, пока слезы не закончились. Когда я уходила, уже совсем стемнело. Я была совершенно разбита.

– Я хочу переехать в Колорадо, – заявила Эделин, помогая мне загружать посудомойку.

Я осторожно поставила очередной стакан на верхнюю полку посудомоечной машины.

– Да, там есть несколько отличных колледжей. Почему бы нам не изучить этот вопрос? Тебе до поступления всего-то пять лет.

– Я хочу переехать сейчас!

Во мне все сжалось.

– Сейчас мы не можем. Знаешь, чем закончился мой последний отъезд.

Прошло три недели с передозировки отца, две – с переезда Ривера в Колорадо.

Одна – с того момента, как в его соцсетях появилось фото нового дома и подпись, что он навсегда вернулся в Легаси.

– Где мое пиво? – крикнул отец из гостиной.

– Он сам виноват, – зло прошептала Эдди.

Я достала из шкафа чистый стакан, бросила в него льда, налила воды и вышла из кухни, оставив реплику Эдди без ответа. Как ей объяснить? Девочке едва исполнилось тринадцать. Я была на два года старше, когда погибла мама, и тоже не понимала всего.

– Держи, – сказала я отцу, ставя стакан на журнальный столик так, чтобы он мог дотянуться.

– Это еще что за говно?

– Вода. Врач сказал: «Никакого алкоголя». Помнишь? – Я мысленно досчитала до десяти, напоминая себе, что у человека зависимость.

– Да насрать мне, что он там сказал! Налей мне пива, пока твоя тетка не вернулась из магазина.

– Нет. – Я покачала головой.

– Сейчас же! – заорал отец, и Эделин притихла на кухне – тарелки больше не звякали.

– Я отказалась от всего хорошего в своей жизни не ради того, чтобы ты тут спился, – спокойно заявила я.

– Налей мне чертова пива! От хорошего она отказалась!.. Да что ты вообще понимаешь? Ну, бросила парня, с которым встречалась не больше пяти минут. Подумаешь! Я потерял твою мать!

– Я тоже! – крикнула я. – Ты не единственный, кто ее потерял!

Мимо моей головы что-то стремительно пролетело и разбилось о стену. Я обернулась и увидела воду, которая стекала по обоям в лужу, полную льда и осколков.

– Убирай давай! – заорал отец.

– Сам убирай! – Я не выдержала и ушла.

Моя грудь быстро вздымалась, когда я выбежала наружу. Я сидела на крыльце, ухватив голову руками, и жадно глотала воздух. Он бросил в меня стакан! Что дальше? Побьет? А может, ударит Эдди?

Врач предупреждал, что прежде чем ему полегчает, станет хуже. Предупреждал, что отказ от болеутоляющих будет неприятным процессом. Но это было просто ужасно! Может, отправить Эделин пожить к друзьям на месяц-другой?

Дверь за мной отворилась, выпуская Эдди, и сестра села рядом на ступени.

– Я хочу переехать прямо сейчас.

– Знаю, – сказала я, обнимая ее. – Отца нельзя оставлять одного.

– Он будет не один, а с тетей Дон. Она ведь уже предлагала свою помощь и, будем честны, к ней он хоть немного прислушивается.

– Это правда. И все же он наш отец.

– Он никогда не простит нас за смерть мамы, – прошептала Эдди.

Я хотела успокоить сестру, однако обещала ее не обманывать, поэтому просто промолчала.

– Эйвери?

– Да?

– Я кое-что сделала.

У меня свело все внутренности.

– Так. И что же?

– Те деньги, что я копила…

– Что с ними?

Эдди очень не нравилось, что я каждый раз заставляла ее откладывать половину денег, подаренных родственниками на день рождения.

– Вчера я их потратила.

Прежде чем я успела накинуться на нее со словами, что эти накопления нужны ей для колледжа, она достала из кармана какую-то бумажку, развернула и протянула мне.

Стараясь изо всех сил унять дрожь в руках, я взяла листок. И у меня отвисла челюсть.

– Ты хочешь, чтобы я была твоим опекуном?

Она кивнула.

– Эйвери, здесь нас ничего не ждет. У тебя куда больше прав называться моим родителем, чем у него. А так мы могли бы…

– Переехать в Колорадо, – прошептала я.

– Стать свободными.

Я прижала ее к себе и впервые в жизни всерьез задумалась о том, чтобы уехать от отца.

– Вам не сложно будет отвезти его на прием? – спросила я тетю.

– Конечно, Эйвери, поезжай на работу. Если задержишься – тоже ничего страшного. Может, в кино сходишь?

Прошел уже месяц с отъезда Ривера, а я выходила из дома только на работу, в магазин или подбросить Эделин до школы. В отсутствие хозяина дом Ривера стал лишь пустой оболочкой – так и у меня без него внутри поселилась и все разрасталась пустота.

Я как безумная следила за ним в соцсетях, наслаждаясь снимками Легаси, которые он выкладывал, видами с пробежек или с веранды. С той веранды, где он признался мне в любви.

Смотреть на эти кадры было больно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с агонией, которая разрывала меня на куски, когда его дом продали.

Я подошла к столу на кухне, чтобы перекусить перед работой, и увидела буклет.

– Пансионат «Ла-Верна»… Что это?

– Реабилитационный центр, – чуть замявшись, сообщила тетя Дон. – Я хотела поговорить с тобой об этом позже. С нами он на поправку не идет; по-моему, твоему отцу нужен более системный подход, более строгое наблюдение.

Он больше так не срывал свою ярость, стал следить за словами, особенно в присутствии тети. Может, Эдди права и без меня ему станет лучше?

– Думаете, это поможет?

Она накрыла мои руки ладонями.

– Да. Не переживай, деньги у меня есть. Мне кажется, вам обоим надо уехать. Ему – в реабилитационный центр, тебе – к мужчине, в которого ты отчаянно влюблена.

Слова встали комом в горле.

– Этот поезд уже ушел.

– Так догони его. У тебя впереди целая жизнь. Дай отцу поправиться. Сейчас он не заслуживает твоей заботы. Рано или поздно ты поймешь, что он – не твоя ответственность, сколько бы ты ни убеждала себя в обратном.

«Эйвери, не говори! Никому не говори!» – всплыли у меня в памяти мамины слова, когда я снова посмотрела на буклет.

– Он никогда не согласится. Его зависимость… он не допустит, чтобы о ней узнали посторонние.

– А вот этот поезд, дорогая моя, уже точно ушел. Вызов «Скорой» и несколько дней в больнице громко о ней заявили. Я правда не понимаю, почему ты не обратилась ко мне раньше.

– Я… он… – Я запнулась. – Я делала это ради мамы. Я боялась, думала, если уеду или привлеку внимание к проблеме, у меня заберут Эдди. Она была совсем малышкой, а я – лишь старшеклассницей.

– Теперь все по-другому. Теперь ты вполне можешь стать опекуном… если, конечно, захочешь. Я всегда буду здесь, и, если ты решишь уехать, позабочусь об Эделин. Как бы то ни было, отец действительно нуждается в лечении.

Я кивнула. Она во всем права. Страх, который долгие годы заставлял меня покрывать отца, больше не имел надо мной власти.

– Ладно, постараюсь с ним поговорить. – Я бросила взгляд на телефон и поняла, что через полчаса пора на работу. – Только сначала переоденусь.

Спустя десять минут я уже шла в гостиную, но остановилась в дверях, потому что до меня донеслись голоса тети и Эделин.

– У них отличная программа для тех, кто хочет поступать на юридический, а кампус просто шикарный, – говорила Эдди.

– Ты молодец, дальновидная. А про местные колледжи не думала? – спросила тетя.

Папа попытался сесть в кровати, и тетя Дон помогла ему, подложив подушку под спину.

Эдди нервно облизала губы, и, прежде чем ответить, бросила беглый взгляд на отца.

– Честно говоря, нет. Я хочу в Колорадо.

Я улыбнулась задумчивой тоске в ее голосе, ее представлениям о мире: открытом, богатом возможностями. Девочка была полна решимости на пути к своей цели. А если уж Эделин что-то задумала, то непременно своего добьется.

– А как насчет Эйвери? – спросил отец, и его взгляд стал таким мягким, каким бывал, когда ему было что-то нужно.

У меня по спине пробежал холодок.

– А что насчет нее? – осторожно спросила Эделин. – Она обожает Колорадо.

– Обожает, но отсюда не уедет. Ее дом здесь, да и твой тоже, хотя я понимаю твое желание расправить крылья. Наш городишко не всем подходит, верно?

– Не всем, – тихо сказала сестра, глядя на свои руки.

– Просто… – Отец покачал головой.

Я ждала продолжения.

– Что? – спросила Эдди совсем упавшим голосом.

– Не ожидал, что ты способна бросить семью.

Нет, только не это.

– Она и не бросает, – возразила тетя.

Поздно. Плечи Эдди поникли.

– Я… никогда об этом не думала.

– А Эйвери, я уверен, думала, – сказал отец и взял ее за руку. – Не знаю, как она сможет жить без тебя.

У меня перед глазами пронеслись все эпизоды, когда он использовал ровно те же слова против меня. Ожившие воспоминания пробудили во мне холодную ярость – я не испытывала такой жгучей злости с той ночи, когда погибла мама.

Для него дело не в семье. Думай он о семье, был бы рад тому, что я остаюсь и забочусь о нем, однако рано или поздно отпустил бы Эделин. Нет, все дело в контроле.

И пора этот контроль у него отобрать.

Я пошла к столику в прихожей и спокойно взяла сложенный вчетверо листок, что дала мне Эделин, затем нашла ручку и вернулась в гостиную. Тетя Дон, склонив голову набок, следила за моими действиями.

– Эйвери?

Не обращая на нее внимания, я устремилась прямиком к отцу.

– Эдди, отойди, – бросила я.

Я даже не посмотрела на нее: все мое внимание было сосредоточено на человеке, который последние десять лет винил в своей слабости именно меня.

– Подпиши, – сказала я, передавая ему ручку и листок.

– Что? – возмутился он, разворачивая бумагу. – Черта с два я это подпишу!

– Подпишешь, – заявила я. – Я забираю Эделин в Колорадо. У нее будет своя жизнь: нормальное детство, пока оно не закончилось, – а когда вырастет, пусть сама решает, кем быть. Она не останется тут у тебя под колпаком, чтобы ты давил ей на чувство вины, заставляя провести всю жизнь в этом доме. Ну уж нет. Подписывай чертову бумажку!

– А ты сдуру ничего не попутала? Она моя дочь! Хочешь уехать? Проваливай, тебя никто не держит. Скатертью дорога. Но она останется.

Он ткнул ручкой в сторону Эделин.

Я села на стул, склонившись как можно ближе, чтобы никто кроме него не услышал.

– Ты подпишешь эту бумагу, или я расскажу ей, из-за чего на самом деле погибла мама.

Он напрягся, а я продолжила:

– Из-за того, что ты обдолбался и сел за руль. Можешь сколько угодно давить на жалость и делать вид, что зависимость у тебя развилась после аварии. Я была достаточно взрослой, чтобы запомнить. Мы жили у бабушки, потому что мама пыталась отрезвить тебя, пока твои коллеги не поняли, во что ты превратился. Я в то время была уже не ребенком и все понимала. Я слышала, что она говорила по телефону. И знала, как ведут себя торчки.

– Ты не посмеешь, – прошептал он, испуганно глядя на меня.

– Еще как посмею. Ради Эделин. Можешь сколько угодно винить нас за то, что мы появились на свет, но ты был зависимым задолго до аварии. Ты бы угодил в тюрьму, если бы твой дружок полицейский не решил, что после гибели мамы ты изменишься, – не хотел отнимать у нас еще и отца.

– Эйвери…

– Я тебя ненавидела – и в то же время радовалась, что ты жив.

– Не надо…

– С меня довольно. Если потребуется, напишу про эту историю в газету. Возможно, мне никто не поверит; но, скорее, поверят все, включая Эделин. Так что ставь подпись и займись здоровьем. А потом приезжай к нам – посмотрим, может, и удастся восстановить то, что ты целенаправленно уничтожал. Пока же… Подпиши. Чертову. Бумажку.

Мимолетное движение – и Эделин стала свободна.

И я тоже.