Я сделал очередной глоток больничного кофе и попытался не уснуть. Шестнадцать часов в пути. Еще вечером мы отправились в Денвер, чтобы сесть на первый же рейс. Эйвери не хотела дожидаться утра.

Из аэропорта мы поехали прямиком в больницу, в отделение реанимации, где лежал ее отец. Она пошла в палату, и я уже не меньше двух часов сижу здесь, надеясь, что у них там все в порядке.

– Врачи говорят, если он переживет эту ночь, с ним все будет хорошо, – сказала Эделин, прижимаясь к моему боку.

– Ваш папа сильный, – успокоил я.

– Ненавижу его, – прошептала Эделин. – Почему он не может быть как другие отцы?

Я отставил стаканчик с кофе и обнял ее.

– Да, это просто нечестно. Вы с сестрой – самые сильные и умные из всех, кого я знаю, и стали такими во многом благодаря испытаниям, через которые вам довелось пройти. Не нужно его ненавидеть, Эдди. Он страдает от того, чего нам не понять.

Проблема в том, что я его тоже ненавижу. Эйвери, узнав о передозировке, мгновенно закрылась, отстранилась. Никаких больше нежных взглядов, теплых прикосновений. Никаких поцелуев и разговоров о будущем. Она просто отворачивалась к иллюминатору и на все вопросы отвечала односложно.

В мгновение ока моя Эйвери исчезла – мы собирались, ехали, летели и наконец прибыли. Меня бесило даже не то, что она отстранилась в романтическом смысле, а то, что закрылась от меня как от лучшего друга. Заперлась у себя внутри, отгородившись такой высоченной стеной, что без лестницы не перебраться.

– Отвезти тебя домой? – спросил я Эдди.

– Нет. Я боюсь, что если уеду…

«Его уже не будет в живых, когда я вернусь». Она ничего не сказала, но мне все было ясно без слов.

– Понимаю.

Эйвери пришла только через час.

Я выпрямился… но она покачала головой.

– Еще жив, – прошептала она и указала на Эдди. – Давно она уснула?

– Где-то полчаса назад, – тихо ответил я.

Эйвери кивнула и села с другой стороны от меня. Ее и без того светлая кожа казалась совсем бледной из-за темных кругов под глазами. Однако хуже всего то, что сами глаза были пустыми.

– Как он? – спросил я.

– Состояние стабильное. – Она пожала плечами. – Тетя Дон просто с ума сходит. Я ведь ей не говорила, насколько все серьезно. Думала, зачем ее лишний раз беспокоить, если я сама могу справиться, понимаешь?

Я переплел наши пальцы и слегка сжал ее руку.

– И ты отлично справлялась, черт побери. Лучше тебя никто бы не справился. То, что случилось, не твоя вина.

Она медленно кивнула, потом еще раз – и продолжила кивать, слегка раскачиваясь.

– Я должна была быть здесь.

Бум! – мое сердце упало на самое дно.

– Ты не виновата, – повторил я. – Пойми это, иначе чувство вины сожрет тебя целиком.

Она все продолжала раскачиваться, но теперь уже не кивала, а качала головой.

– Нельзя было уезжать. Я бы спрятала лекарства, я же знаю, на что он способен.

– Эйвери, – взмолился я.

Она молча встала, отпустила мою руку и направилась обратно в палату реанимации.

Прошло два дня, он жил.

Чего нельзя было сказать об Эйвери: угрюмая, молчаливая, она почти не покидала палату отца, разве что когда медсестры просили ее выйти. Она спала на диванчиках в зале ожидания и ездила домой, только чтобы принять душ.

Вчера мне так и не удалось поговорить с ней. Эйвери сама откроется, когда захочет, а до той поры разговорить ее не проще, чем пробить оборону Форт-Нокса чертовой зубочисткой. Поэтому я пошел по списку, который прислал мне Бишоп.

– В пятницу? Отлично! – сказал я сотруднику компании-перевозчика. – Удивлен, что вы так быстро все сделаете. Спасибо.

Я повесил трубку, вычеркнул из списка пункт «Отправить вещи» и опрокинул залпом стакан воды.

Я уже опубликовал объявление о продаже машины брата и договорился с потенциальным покупателем о просмотре. Неплохо для утра вторника.

Бишоп в это время следил за установкой спутниковой антенны в нашем новом доме в Колорадо.

Наш ли это дом? Она вообще приедет?

В дверь постучали, и Зевс встрепенулся, но тут же начал, как щенок, восторженно вилять хвостом.

На пороге стояла Эйвери. Собранные в лохматый пучок волосы были чистыми, а джинсы и футболка отличались от тех, что были на ней утром.

– Привет. Тебе не обязательно стучать.

Она пожала плечами и рассеянно потрепала Зевса.

– Не хотела входить без спроса. У тебя найдется пара минут?

Она наконец-то посмотрела на меня, и от ее холодного чужого взгляда во мне все перевернулось.

– Да, конечно. Заходи.

Эйвери прошла мимо, стараясь не дотрагиваться до меня, и мои чувства забили тревогу.

– Папа очнулся, – сказала она, скрестив на груди руки.

– Замечательно! – Значит, с ним все будет в порядке. Я почувствовал облегчение, которое тут же испарилось, когда я потянулся к ней, а она сделала шаг назад.

Эйвери покачала головой, закусив нижнюю губу.

– Стой там. Я не могу думать, когда ты ко мне прикасаешься.

– Ладно, – кивнул я и зацепился большими пальцами за карманы своих шорт, чтобы держать руки от нее подальше. Она выглядела такой хрупкой и беззащитной! Меня просто разрывало на части от невозможности ее успокоить.

– Утром он пришел в себя и начал разговаривать. На самом деле сразу после того, как ты ушел.

– Отлично! Тогда что с тобой? Это же хорошие новости! С ним все будет в порядке. Может, это станет для него переломным моментом.

Она горько рассмеялась.

– Он не изменится, никогда не изменится. И не поедет в Колорадо. Он отказался. Заявил, что все случилось из-за моего отъезда, и стоит мне выйти за порог – он сделает это снова.

– Эйвери…

Боже, мне хотелось собственноручно задушить этого негодяя. Она вообще ни в чем не виновата, но отец еще с раннего возраста внушал ей вину, внушал, что она вечно обязана о нем заботиться, и такая ситуация стала неотъемлемой частью ее жизни.

– Он даже не специально, просто так вышло. Хотел повысить дозу – и случилась передозировка.

– Ты не виновата. Я буду повторять это каждую минуту, каждый день, пока ты не поймешь. Он взрослый человек. Он сам сделал выбор.

– Но я действительно виновата! – закричала Эйвери. – Я уехала. Поверила, что с ним может посидеть кто-то другой… И вот результат. Ничего бы не случилось, останься я дома – там, где и должна была быть, заботясь о своей семье. – Она потерла руками воспаленные глаза, голубизна которых сияла ярче обычного. – О чем я вообще думала?

Я подошел и, послав к черту свое обещание не трогать, осторожно убрал ее ладони от лица.

– Ты думала о том, что тоже достойна быть счастливой. Достойна того, чтобы жить, любить, заводить детей. Достойна будущего, которое не зависит от человека, слетевшего с катушек.

– Нет, недостойна. – Она притихла, глаза смотрели на меня с мольбой, которую я не знал, как утолить. – Не всем в жизни везет. Ты потерял отца, затем маму. Неужели ты поступил бы иначе? Будь у тебя возможность провести время с родителями, ты бы уехал? Или засунул бы свои сожаления куда подальше, смирился с судьбой и был бы благодарен за то, что они рядом?

Крошечная искорка надежды, которую я бережно хранил, с треском погасла.

– Ты не поедешь со мной в Колорадо в этом году.

Она покачала головой.

– Я не могу. Видишь, что случилось, когда я оставила его одного.

Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и решил перейти к плану Б.

– Ладно, тогда останемся здесь на зиму – пусть он окрепнет, а весной вернемся к этому разговору. Быть может, его сознание достаточно прояснится, чтобы сделать правильный выбор.

– Нет, – прошептала Эйвери. – Он сказал, что покинет этот дом только вперед ногами. Дом, в котором мама была жива…

– Не ожидал, конечно, что мне придется в буквальном смысле перевозить целый дом, но, наверное, и тут можно что-нибудь придумать. – Я попытался отшутиться, хватаясь за любую соломинку. Увы, они все просачивались у меня между пальцев.

– Ему одиноко. Он говорит, что меня никогда нет дома, и он прав. Я либо на одной из двух работ, либо…

– Со мной, – продолжил я, напрягаясь.

– С тобой, – тихо согласилась Эйвери. – Из-за всего этого меня нет рядом, а он никому другому не доверяет.

– К чему ты ведешь? – спросил я, и саднящая пустота в моем желудке разрослась до размеров черной дыры.

Она посмотрела на меня, в ее глазах была вся скорбь мира… и я понял. Понял, черт возьми.

– Ты вообще не поедешь.

– Не могу. Если с ним что-то случится, я себя никогда не прощу.

Мой мозг поплыл, пытаясь придумать план В.

– Ладно, тогда я буду работать вахтами: на лето уезжать в Легаси, а на зиму возвращаться сюда. Справимся.

Эйвери покачала головой.

– Нет, ничего не выйдет. Это будет ужасно, и в конце концов ты меня возненавидишь. Мы лишь оттянем неизбежное.

– Не говори так.

Она высвободилась и взяла мое лицо в свои ладони, провела по щетине, что отросла за сутки.

– Ты самый прекрасный сон. То, что у нас могло быть… это другая жизнь, с другой девушкой, способной забыть о своем долге. Только я ею никогда не стану. Может, если бы Эделин была постарше… но сейчас меня слишком многое держит здесь.

– Я позвоню Бэшу. Откажусь от команды. Есть еще один парень, которому они могут предложить.

Она провела пальцем по моей нижней губе.

– Это ничего не изменит. Из-за меня ты откажешься от команды «Легаси».

– Плевать. Без тебя все теряет смысл.

Она опустила руки, и я понял, что ошибался. Я хватался не за соломинку – я отчаянно хватался за Эйвери, а она утекала, как вода сквозь пальцы: удержать невозможно, однако еще труднее отмахнуться, когда она уже впиталась в мою душу.

– Ривер, нам не быть вместе. Ни сейчас, ни потом. Я не могу уехать, ты не можешь остаться. Этот сон был прекрасен – лучшие дни в моей жизни, – но пришла пора просыпаться. Я не ребенок. Я не вправе думать только о себе. И не у каждой сказки бывает счастливый конец.

– Ты моя сказка со счастливым концом, – возразил я. – Ты единственная, кого я когда-либо любил. Единственная, кого буду любить. И я тебя так просто не отпущу.

– У тебя нет выбора! – закричала Эйвери, отступая назад.

Лишив меня прикосновений, она мне словно руки отрубила. Все мои нервные клетки вопили о том, что ее нужно вернуть.

– Боже, неужели ты не понимаешь? Я все еще та самая девчонка на обочине, которая воюет с чертовыми заржавевшими гайками, пытаясь сменить колесо. Я не сдамся. Не брошу его. Хорошие люди так не поступают!

– Ну и что мне делать? – Я ухватился руками за голову. – Оставить тебя здесь, потому что ты такая благородная? Потому что кинулась совершать подвиг, на который никто другой не пошел бы? Думаешь, я перестану быть собой – просто возьму и уйду?

Она покачала головой, две сверкающие слезинки сползли по ее щекам.

– Нет. Я думаю, ты должен делать то, что лучше для твоей семьи. Переезжай в Колорадо. Становись тем, кем собирался. Живи в том доме и будь счастлив, Ривер. Просто будь счастлив!

– Я не могу быть счастлив без тебя! Или ты действительно обо мне такого мнения? Считаешь, я способен просто уехать и начать жизнь сначала? Забыть о твоем существовании? Ты – в каждом моем вдохе, в каждой мысли. Я не брошу тебя здесь одну – чтобы ты растила Эдди, ухаживала за отцом, заработалась до смерти. Я так не могу!

– Не тебе решать, – бросила она, гневно утирая слезы. – Останешься ты или уедешь, между нами все кончено. Я не собираюсь сидеть и смотреть, как в тебе растет обида на меня, как ты каждый раз целуешь ту фотографию, возвратившись с пожара. Это причинит мне намного больше боли, чем если я буду знать, что ты счастлив в другом месте… с другой женщиной.

Я чуть не задохнулся от обжигающей ярости, закипевшей внутри. Мне пришлось сделать несколько вдохов и выдохов, чтобы взять себя в руки.

– Если ты думаешь, что я просто подыщу себе другую, значит, ты никогда не знала меня на самом деле.

– Мы были вместе лишь несколько дней, – промолвила Эйвери.

– Семь лет, черт возьми! Семь лет!

– И они закончились. Между нами все закончилось.

– Эйвери…

– А что ты предлагаешь, Ривер? Что будет, если ты останешься здесь, а Бишоп погибнет на пожаре? Ты никогда от такого не оправишься. Вина уничтожит тебя. А что, если я поеду с тобой, а мой отец умрет, потому что меня не было рядом, чтобы о нем позаботиться? Я его дочь, его плоть и кровь. Я должна ради мамы. Я ей обещала, и как бы сильно я тебя… – Она шумно втянула воздух, на мгновение закрыв глаза. Мое сердце остановилось. – Как бы дорог ты мне ни был, мои чувства могут обернуться ненавистью, если ты заставишь меня выбирать между семьей и тобой.

Ненависть. Это слово острым ножом вонзилось мне в грудь, и мое сердце истекало кровью, заливая деревянный пол, точно рана была вполне реальной.

– Ты действительно решила со всем покончить…

– У меня нет выбора.

Я покачал головой.

– У тебя есть выбор, просто ты отказываешься его делать. Я не говорю, что выбирать легко, но выбор у тебя точно есть. А вот у меня – нет, только и остается молча смотреть, как ты режешь меня на части из-за того, что не хочешь дать себе чертов шанс!

– Да нет у меня никаких шансов! Все предопределено.

– Ты не знаешь, что может случиться за зиму. Понятия не имеешь. Ты, как всегда, позволяешь отцу собой манипулировать. Ты раз за разом ставишь чужие интересы выше своих. Как твой друг, я молча терпел это. Но между нами больше чем дружба, я люблю тебя и не могу в стороне наблюдать, в какой тупик ты себя загоняешь.

– Я и не хочу, чтобы ты наблюдал. Я хочу, чтобы ты уехал.

– Какого черта ты вообще решила, что вправе делать за меня такой выбор?!

– Ты как подросток, который мчится на машине к обрыву, зная, чтó впереди, но отказываясь свернуть или хотя бы остановиться!

– А ты так боишься обрыва, что и не пытаешься найти объезд, – бросил я в ответ.

– Ты вообще понимаешь, что случится, когда ты доедешь до края? Ты упадешь. Умрешь. Разобьешься.

– А может, взлечу? Эйвери, черт возьми, почему с тобой все должно быть так сложно? Почему ты не даешь просто любить тебя?

Она посмотрела на меня так, будто я ее ударил; огромные глаза наполнились слезами. Мы стояли друг напротив друга, и наступившую тишину нарушали лишь тяжелое биение моего сердца и стук крови в ушах.

– Я не хотела, чтобы все так закончилось, – прошептала она.

– Ага, а я вообще не хотел, чтобы это заканчивалось.

– Мне жаль.

– Мне тоже.

Она кивнула и пошла к выходу. Остановилась у двери, обернулась.

– Прощай, Ривер.

Я боролся с собственными инстинктами, которые все как один кричали, чтобы я побежал за ней и привел в чувство поцелуями, заставил поверить, что мы справимся. Однако мне надоело уговаривать ее хотя бы взглянуть на другие возможности. Она сделала выбор.

Все мои мускулы напряглись и занемели, когда я сказал то, что ей было нужно:

– Пока, Эйвери.

Стук закрывшейся двери эхом пролетел по каждой клеточке моего тела. И только тогда я нашел в себе силы сказать то, что было нужно мне:

– Я люблю тебя.

Будущее, которое я планировал, о котором мечтал, которого так желал, растаяло. Мое сердце разбилось вместе со стаканом, который я швырнул о стену; вода стекала и впитывалась в краску.