Я вскакиваю со стула и мчусь по коридору к своей спальне.

– Что? Кец! Почему ты сразу мне не позвонила? Я уже еду!

Она смеется, но выходит не очень убедительно.

– Да нет, это тренировочные схватки, меня о них предупреждали. Они как настоящие, только ничего не происходит. Хави, естественно, запаниковал и потащил меня в больницу, где нам сообщили, что, судя по состоянию шейки матки, до появления ребенка еще далеко и схватки пройдут сами собой «в какой-то момент», который может наступить через пару часов… или дней. Пока что я в сущем аду.

Даже по телефону ей не удается скрыть недовольство и дискомфорт. Ужасно, что я не рядом и не могу ее поддержать, тем более что единственный член семьи, который находится при Кец, – ее старенький папа. Он чудесный человек, но в данном случае ничего не может сделать.

– Очень тебе сочувствую! Чем я могу помочь? – спрашиваю ее.

– Попроси Хави не суетиться. Он в ужасе, что врачи ошиблись и что ему вот-вот придется самому принимать роды. Не уверена, что он вообще сознает, сколько они могут продолжаться. Особенно в первый раз.

Я улыбаюсь. Зная Хави, я нисколько не удивлена, что он так разволновался. Этот парень обожает Кец и наверняка будет лучшим в мире папашей.

– Скажи ему, что хочешь мороженого. Выбери максимально причудливый вкус, который будет трудно найти. Это займет его на какое-то время и даст почувствовать себя нужным.

– О! Отличная идея. – Я слышу, как она прикрывает ладонью трубку и дает поручение Хави. – Ты просто гений. Он поехал в город за пинтой «Медового эрл-грея», а его продают только в магазине деликатесов на Мейн-стрит. Я не только избавилась от него, но еще и получу в конце концов отличное мороженое.

– А как дела у малыша? Вы уже выбрали имя?

Кец стонет:

– Несколько. Вопрос в том, на каком остановиться. Мы постоянно передумываем. Надеюсь, мы поймем, какое ему подходит, когда увидим его…

Я улыбаюсь, вспомнив появление Ланни. Она родилась с красным личиком и громко кричала до того момента, как ее положили мне на грудь. Глазки у нее были темные, и она посмотрела ими на меня, сердито хмурясь. Я сразу поняла, что сделаю что угодно, чтобы ее защитить.

– Конечно, поймете, – заверяю ее. – Вы сами удивитесь, как быстро все встанет на свои места.

Слышу, как дрогнул мой голос, и быстро откашливаюсь.

– Ну и, конечно, вы всегда можете передумать. Мои дети меняли имена несколько раз.

Я пытаюсь выдать это за шутку, но боль никак не скрыть. Имена – еще одна вещь, которую Мэлвин у нас отнял.

Кец колеблется, и я чувствую, что она выбирает, как ответить.

– Все будет хорошо, – говорю я ей. – Обещаю.

– Поверю тебе на слово. Каждый раз, когда начинается схватка, я спрашиваю себя, зачем на это подписалась. А потом вспоминаю, что ребенку все равно придется вылезать – тем или иным способом… – Она смеется. – Но как бы приятно мне ни было делиться с тобой переживаниями, подозреваю, ты позвонила не за этим. Тогда зачем?

– Да пустяки, – отвечаю я ей. – Я надеялась, ты подскажешь мне кое-что в связи с одним делом, но сейчас точно не время для таких просьб.

– Ох, да брось ты! Они не зря называются тренировочными схватками. На работу я не хожу, а сидеть дома целыми днями – скука смертная. Занялась бы чем угодно, только б отвлечься. Так что у тебя?

– Кец, у вас вот-вот родится ребенок. Ты должна… я не знаю – вить гнездо?

Она фыркает:

– Ты можешь представить меня вьющей гнездо? Да я с большей охотой поеду на обыск, чем стану перестирывать детские одежки. Ты позвонила попросить о помощи. Пожалуйста, позволь мне помочь!

Колеблюсь еще мгновение, потом делаю вдох:

– От тебя требуется лишь пара телефонных звонков, и если в какой-то момент ты поймешь, что не хочешь…

– Гвен, серьезно. Прекрати обращаться со мной как с хрустальной вазой. Мне хватает этого от Хави. Я взрослая женщина и совершенно точно могу сказать «нет», когда будет нужно. Сейчас я не говорю.

Одна из вещей, которые всегда нравились мне в Кец, – ее способность выражаться без экивоков.

– Ну ладно. Хорошо. Речь вот о чем…

Я рассказываю ей про визит спецагентов ФБР сегодня утром и убийство Купера Кунца. Она в не меньшем ужасе, чем я.

– Что за человек на такое способен? Приложить столько усилий, выкопать тело Мэлвина, а потом использовать его кости… как? В качестве оружия? И как это связано с тобой? Не могут же они правда думать, что ты имеешь к этому отношение.

– Они выясняли мое алиби, – сообщаю я ей. – И Сэма тоже.

– Серьезно? То, что этот Купер Кунц когда-то слал тебе имейлы с угрозами, не означает, что ты причастна к его убийству.

– В том-то и дело. Речь не только о Купере Кунце. – Я рассказываю ей о поисках по моим файлам и о том, что нарыла про других людей, отправлявших мне сообщения. – Что-то тут нечисто. Вроде как между их смертями нет связи, кроме…

– Кроме тебя, – договаривает Кец.

Я снова вздыхаю.

– Кроме меня, – повторяю за ней. – Наверняка это совпадение, правда? Я имею в виду: сделка с запрещенными веществами в Луизиане и пропажа человека в Неваде – это две разные смерти, с разным модус операнди.

– Но твоя интуиция подсказывает, что здесь что-то не то. Лучше к ней прислушаться.

Она права. В последние годы у меня с моей интуицией отношения любви-ненависти. Я привыкла безоговорочно на нее полагаться, но мою уверенность пошатнул случай с Джонатаном Уотсоном в Сала-Пойнт. И понадобилось время, чтобы я опять стала прислушиваться к ней.

– Я пыталась позвонить офицеру, ведущему одно из дел, надеялась узнать подробности. Естественно, делиться информацией он не стал. Вот и я подумала: раз ты детектив, может, тебе он расскажет?

– Я могу попробовать. В прошлом это удавалось – например, когда мы искали Шерил Лэнсдаун, которая утопила двух своих детей… Скинь мне на электронную почту список имен и остальную информацию, которая у тебя есть, и я начну делать звонки. Самое худшее, что они могут, – просто отказать.

Меня опять охватывают сомнения. Кец рожать со дня на день. Последнее, чего бы мне хотелось, – втягивать ее в свои проблемы.

– Ты уверена?

– Тебе нравится, когда другие люди говорят, что ты можешь или не можешь делать? – сердито вопрошает она.

С этим не поспоришь.

– Ты права.

– Сама знаю. – По ее голосу ясно, что Кец улыбается.

Я думаю о том, сколько уже не видела ее, – почти четыре месяца. Со школой Ланни и конной терапией Коннора у меня не было времени проведать подругу. Теперь я понимаю, что это так себе оправдание, – Сэм вполне способен в одиночку управиться с детьми. Кец была рядом, когда я больше всего в ней нуждалась, даже рисковала жизнью, чтобы спасти меня на маяке в Сала-Пойнт. Я всем обязана ей.

– Ты уверена, что мне не надо приехать? Хотя бы на денек? Я бы занялась стиркой…

– Ценю твое предложение. Честно, – отвечает Кец. – Но побереги время до момента, когда родится ребенок. Стиральную машинку я и сама могу включить. А вот с младенцем будет потруднее. И мне очень пригодится другая мама рядом, которая может помочь и ответить на вопросы. Договорились?

– Само собой, – отвечаю я.

– Как только Хави завтра уедет на работу, начну звонить. А потом сразу сообщу тебе, что узнаю. Мы с этим разберемся.

Я вздыхаю с облегчением:

– Спасибо, Кец. Мне очень жаль, что мое прошлое снова высовывает свою мерзкую голову.

– Не извиняйся, – перебивает она меня. – Если б не твое прошлое, вы никогда не переехали бы на озеро Стиллхауз и мы не стали бы подругами. Из-за него ты появилась в моей жизни. И я за это благодарна.

Слезы щиплют мне глаза. Кец не из тех, кто открыто выражает эмоции, – и тем ценнее для меня ее слова.

– Ты лучшая.

Кец прочищает горло.

– Дурацкие беременные гормоны, я от них постоянно плачу, – ворчит она. – Жду не дождусь, когда это закончится.

Я смеюсь:

– После беременности гормоны играют еще сильнее.

Она стонет:

– Даже слышать об этом не хочу… Всё, вешаю трубку. Пока!

Я улыбаюсь, слушая, как отключается телефон. И все равно мне не по себе. Проверяю локатор: Ланни в школе, Коннор в библиотеке, а Сэм в офлайне, что означает, скорее всего, очередной полет – в воздухе связь не работает.

Знакомая тревога все равно бродит у меня внутри. Пытаюсь определить ее источник: подкаст, визит фэбээровцев, слишком много времени в «Сайко патрол». Конечно, все это тоже повлияло, но у беспокойства явно другая причина. Оно как зуд – будто я должна что-то сделать, но забыла что.

Копаюсь у себя в голове, заглядываю в календарь – может, у меня назначена встреча? Нет, ничего. Это сводит с ума, потому что, пока не знаю причины напряжения, я ничего не могу с ним поделать. Оно просто ворочается в груди, мешая думать.

Решаю отвлечься, запустив стирку. Я не раз замечала, что лучшие идеи приходят, когда я занимаюсь домашними делами. Разбирая грязную одежду, вдруг осознаю, что давненько не видела своей футболки «Рэмоунз». А это означает, что она, скорее всего, угодила в черную дыру в комнате Ланни. Иду искать ее, а заодно думаю, что можно постирать и вещи Ланни тоже. Приступаю к раскопкам под ее кроватью, вытаскиваю оттуда гору грязной одежды и внезапно натыкаюсь на коробку от обуви. Она цепляется за шов футболки «Блонди» – тоже моей – и переворачивается, просыпая на пол содержимое.

Там нет ничего особенного – обычные конверты. Наверное, любовная переписка… Меня так и подмывает заглянуть внутрь. Но я напоминаю себе, что комната Ланни – ее территория, которую я сейчас нарушаю. Мне надо остановиться, убрать конверты назад в коробку и задвинуть ее под кровать. В противном случае это будет вторжением в личную жизнь моей дочери.

И тут я вспоминаю про Коннора, который в прошлом году активно участвовал в форуме о преступлениях Мэлвина Ройяла. Под ником Маленький помощник Мэлвина он публиковал сведения про Мэлвина и его преступления, которые узнавал, втайне читая письма Мэлвина ко мне. Я понятия не имела ни о том, что он нашел письма, ни о его постах. Узнала, только когда фэбээровцы изъяли ноутбук Коннора после того, как его лучший друг принес в школу пистолет и застрелил двоих учеников, а потом заявил, что это Коннор подговорил его. Все это подорвало мое доверие к сыну и открыло мне глаза.

Нечестно, что последствия ошибки Коннора лягут на Ланни, но таковы реалии нашей жизни. Мы не похожи на большинство семей, которым не приходится постоянно волноваться о безопасности. На нас все время охотятся. Обоих моих детей похищали. У каждого из нас на спине мишень – и всё это из-за связи с Мэлвином Ройялом.

Я знаю, что правильно будет вернуть коробку на место и уйти. Но мне приходит на память случай: в четыре года Ланни побежала через дорогу за соседской собакой. Я в ужасе закричала, видя, как машина мчится прямо на нее. К счастью, водитель успел затормозить. Когда я снова смогла дышать, то постаралась внушить Ланни: она никогда, никогда, никогда не должна больше выбегать на улицу вот так. Дочь уставилась на меня с искренним недоумением и спросила:

– Почему?

Я объяснила, что ее могла сбить машина. Она все равно не понимала. Ее мозг пока не осознавал всего масштаба опасности.

После того случая я еще долго не могла прийти в себя. Если мой ребенок не осознает опасности, как научить его ее избегать? Мы, взрослые, оберегаем детей, пока они не научатся заботиться о себе сами. Это наш долг. Все последние годы я пыталась учить этому моих сына и дочь. Иногда до них доходило. Иногда нет, и мне это известно.

Вот почему я часто не сплю по ночам. И по этой же причине сейчас достаю конверт у Ланни из-под кровати. При виде обратного адреса словно каменею. Письмо из Стэнфордского университета. Читаю первую строку: «Поздравляем! Вы зачислены на курс по…»

У меня широко распахиваются глаза, рот растягивается в улыбке, и из него так и рвется возглас счастья. Ланни приняли! В Стэнфорд! Моя девочка поступила в Стэнфорд! Я кричу «ура» и тянусь за телефоном, чтобы поздравить ее. А потом понимаю, что не могу. Я не должна об этом знать.

«Может, она хочет сделать мне сюрприз», – думаю я. Но тут гляжу на дату и чувствую, будто меня ударили в живот. Письмо пришло месяц назад.

Опускаюсь на пол и тянусь за следующим конвертом. Ланни снова принята, уже в Беркли. И в Смит. И в Принстон. И в Дьюк. Трясу головой, силясь все осознать. Я всегда знала, что Ланни у нас умница, но сейчас у меня просто взрывается мозг. Грудь раздувается от гордости за то, чего моя дочь достигла.

Но гордость мешается с растерянностью. Почему она не поделилась новостями? Почему держала все в секрете? И как я не заметила писем, приходивших по почте?

Присматриваюсь к конвертам и замечаю, что они были отправлены на абонентский ящик, а не на домашний адрес. То есть Ланни действовала намеренно. Ей надо было найти почтовое отделение, которое согласится сдать ящик несовершеннолетней, – притом заранее, еще до подачи заявок. Для этого потребовалось планирование. Усилия. Но зачем?

Я снова думаю о Конноре. Мне казалось, что я знаю моего сына и что у него нет от меня секретов. Но я ошибалась.

Выходит, насчет Ланни я ошибалась тоже…

Слезы щиплют мне глаза. Я думаю обо всех семейных ужинах, что были у нас за прошедшие недели, когда Ланни могла все рассказать. Сколько раз она сидела с нами за столом, и у нее внутри пузырилась радость от полученного письма с одобрением ее кандидатуры, но она молчала, скрывая новость от нас. Мы ведь постоянно говорили про колледж. Ланни говорила, что планирует поступить в местный, а потом уже решить, хочет ли подавать документы еще куда-то. Я не оспаривала ее план, отчасти испытывая облегчение оттого, что моя дочь хочет оставаться ближе к дому.

Она подала документы во все эти университеты просто из любопытства? Чтобы посмотреть, что получится? Или здесь нечто большее?

Я сама не знаю, хочу ли, чтобы это оказалось реальностью, или нет. У меня разрывается сердце при мысли, что на следующий год она уедет, но одновременно оно разбивается на осколки, когда я думаю, что она специально хочет остаться и отказаться от возможностей, которые предоставляют эти письма.

Прячу лицо в ладонях. И как теперь заговорить с ней об этом? Ланни придет в ярость, если я признаюсь, что рылась в ее вещах. Всякая надежда на честный, открытый разговор сразу же полетит к чертям. Она никогда больше не доверится мне.

Я ругаюсь вполголоса, злая одновременно на себя за любопытство – и на Ланни за то, что хранила секреты. Потому что, естественно, теперь мне придется проверить, не скрывает ли она еще чего-нибудь. Как бы мне ни хотелось выйти и закрыть дверь, я не могу так это оставить. Решительно выдохнув, ощущая сосущую пустоту в груди, обвожу глазами ее комнату. Придется провести обыск. И у Коннора тоже. Пускай я нарушу их личные границы, у меня нет выбора.

Это еще один неприятный аспект родительства. В реальности я не друг моим детям, а мать. И это означает, что мне приходится делать трудный выбор, чтобы уберечь их от опасностей, даже сознавая, что я могу их разозлить или задеть их чувства.

Медленно, методично обыскиваю ее комнату. Проверяю заднюю стенку шкафа, книги, страницу за страницей, карманы курток и выдвижные ящики комода. К счастью, мне не попадается ничего необычного. Но все меняется, когда я загружаю ее компьютер. Естественно, он защищен паролем, но каждый раз, когда дарю детям любое электронное оборудование, я устанавливаю туда мастер-пароль, предоставляющий мне доступ. Я отключаю защиту, которая была у Ланни, и начинаю просматривать ее файлы и проверять историю поиска. Обращаю внимание, что она использует VPN и браузер, который очищает кеш всякий раз, когда окно закрывается. Умная девочка. Но никакие данные нельзя удалить полностью. Через пять минут я нахожу ее личную страничку в «Инстаграме»[2]. У меня падает сердце.

– Ланни, нет, – шепчу я себе под нос. Я миллионы раз говорила детям, что не разрешаю заводить аккаунты в соцсетях. Понимаю, для них это сложно, особенно в современном мире, но риск слишком велик. Мне казалось, они слушают. Казалось, они понимают.

А оказалось – нет.