Диакос соглашается подождать, пока я найду адвоката, и я немедленно прошу Кец порекомендовать кого-нибудь, потому что наш семейный адвокат, Клаудиа, уже представляет Сэма, а потому не может работать с нами обоими. К счастью, женщина, которую советует Кец, отвечает со второго гудка, и очень скоро я уже сижу в переговорной больницы с некоей Викториной Джонсон. Напротив нас – детектив Диакос; на конце стола на треноге установлена камера, ведущая видеозапись.

Мы проходимся по событиям вечера, и я все рассказываю ему, повторяя ту же историю, которой только что поделилась со своим новым адвокатом. Диакос слушает, делает заметки и время от времени задает вопросы. Но в основном дает высказаться мне.

Когда я заканчиваю, он еще что-то записывает в блокнот, а потом кладет ручку и откидывается на спинку стула. Пару мгновений молча смотрит на меня. Я напоминаю себе, что Кец высоко оценивает Диакоса и считает его разумным и справедливым. У него были сомнения насчет Сэма после того, как в нашем доме на озере нашли кровь, но он не стал требовать от прокуратуры предъявления обвинений, сочтя доказательства недостаточными.

Диакос не пытался свалить все на нас, чтобы заработать себе очки. То есть ему не плевать на правду.

Он барабанит пальцами по столу, словно обдумывая свой следующий шаг.

– Вам кое-что надо знать, – говорит наконец.

Меня снова охватывает тревога. Похоже, то, что он скажет дальше, мне не понравится.

Диакос достает из кармана маленький диктофон и кладет на стол между нами. Нажимает на «Плей». Раздается щелчок соединяющейся телефонной линии. Стоит мне услышать голос, как я узнаю свой сегодняшний звонок.

– «Девять-один-один», что у вас…

Диспетчера перебивает мой торопливый возглас:

– Скажите Диакосу, они на озере Стиллхауз! Я преследую их.

Это звонок, который я сделала, когда гналась за Сэмом и Мэдисон. До меня доносится звук моих шагов по дощатому пирсу. По позвоночнику бежит мороз – я вспоминаю, в какой панике была в тот момент.

– Я помню, как звонила, – обращаюсь к Диакосу. Не знаю, зачем ему понадобилось проигрывать мне запись.

Он поднимает руку, давая знак подождать и слушать дальше.

Диспетчер продолжает звать меня:

– Мэм? Мэм, вы здесь? Вы слышите меня? Мэм?

Громкий стук сбивает меня с толку, но потом я вспоминаю, как бросила телефон в лодку, прежде чем самой прыгнуть с причала. Вот почему его не было при мне, когда я хотела позвонить Ланни из больницы. По крайней мере, мой телефон не на дне озера…

Внезапно я понимаю, что на самом деле мы услышим. Я не повесила трубку. Поэтому, если диспетчер не прервал звонок – а это маловероятно, – запись продолжалась. И на ней весь наш разговор с Мэдисон.

Мое сердце начинает биться с такой силой, что содрогается все тело.

Прежде чем спрыгнуть в воду, Мэдисон сделала признание. И у нас есть запись.

Я сдвигаюсь на край стула, едва дыша, и продолжаю слушать. Вот заводится мотор; вот волны ударяют о борт лодки, пока я догоняю Мэдисон и Сэма. Я знаю, что будет дальше, и внутренне подбираюсь. И все равно звук выстрела заставляет меня вздрогнуть. Сглатываю ком в горле при воспоминании о том, как Сэм пошатнулся и упал.

На записи я вскрикиваю. Дальше мотор умолкает, а я кричу Мэдисон бросать оружие. Раздается всплеск.

– Это ее пистолет упал в воду, – сообщаю детективу. Поднимаю на него глаза: он кивает, но ничего не говорит – не хочет останавливать запись.

Я замечаю, что он внимательно следит за мной, но не могу сдержать эмоций. От облегчения у меня кружится голова. Запись докажет невиновность Сэма. И мою тоже.

Я откидываюсь на спинку стула, наш с Мэдисон разговор продолжается. Некоторые слова заглушает плеск воды о корпус лодки, но не настолько, чтобы их нельзя было разобрать.

Вот я кричу, чтобы Мэдисон перелезала в другую лодку. Затаив дыхание, прокручиваю всю сцену у себя в голове. Как она ступила к борту, как наклонилась над водой. А потом оттолкнула лодку, и та отплыла.

– Какого черта ты делаешь? – слышу я собственный крик. В моем голосе ярость. Она становится еще очевиднее, когда я во второй раз приказываю Мэдисон заводить мотор. Сама я отлично разбираю свои слова, хотя теперь волны заглушают их сильнее.

И вот Мэдисон спрашивает:

– Ты что, застрелишь меня?

Диакос впивается в меня глазами. Я понимаю, что дразнящую интонацию на записи уловить невозможно. Тому, кто не видел, как она развела руки, как шевелила пальцами, приглашая меня выстрелить, не понять настоящего значения ее слов.

Если не знать, что слушаешь на самом деле, легко подумать, будто Мэдисон умоляет сохранить ей жизнь. Что очень, очень плохо для меня.

Дальше слов уже не разобрать. Волны плещутся о лодку; звук эхом разносится по переговорной. Я знаю, о чем мы с Мэдисон говорим в этот момент. Она признаётся в убийствах.

Вот только лодка с моим телефоном отплыла уже далеко.

Я зажмуриваюсь, придвигаясь ближе к диктофону, пытаясь расслышать запись. Разговор продолжается, но понять его невозможно. У меня перехватывает дыхание.

Диакос тянется нажать на «Стоп», но я перехватываю диктофон и прижимаю к уху.

– Она призналась! – восклицаю в отчаянии. – Она сказала, что убивала этих людей ради меня!

Судя по выражению лица, Диакос хочет мне верить, но… Я трясу головой, ощущая, как моя надежда превращается в отчаяние.

– Наверняка с этим можно что-то сделать! У вас же есть аудиофильтры, какие-нибудь программы, чтобы усилить голоса!

Он забирает диктофон:

– Мы уже усилили. Это максимум того, что удалось выжать.

Я хватаюсь за голову и делаю глубокий вдох. Мне показалось, что запись все прояснит, но она сделала наше положение еще хуже.

Сглатываю желчь, подкатившуюся к горлу.

– Я уже поговорил с окружным прокурором, – говорит Диакос. Снова барабанит пальцами по столу; интересно, он сам сознает, что делает так перед тем, как сообщить плохие новости? Я выпрямляю спину. – Мне очень жаль, Гвен. Окружной прокурор собирается предъявить Сэму обвинение.

От гнева и разочарования у меня загораются щеки. Я ожидала, что Сэм будет подозреваемым, но считала, что это означает всего лишь расследование. Полиция изучит все доказательства и поймет, что он невиновен.

– В чем?

– В похищении. Нападении. И попытке убийства.

Я ахаю от шока:

– Что? – Все гораздо хуже, чем я могла представить. – Но он ничего не сделал! Вы разве не слышали, что я говорила?

Диакос с сожалением глядит на меня.

– На записи все есть. – Он указывает на диктофон на столе. – Мэдисон говорит, что он прибежал к ней домой и грозил пистолетом. У нее на щиколотке была веревка, и вы сами упоминали, что к другому концу был привязан цементный блок.

– Она сама его привязала! – возмущаюсь я.

Диакос поджимает губы. Похоже, выбирает слова.

– Присяжные не поверят, что это она.

– Но ведь так и было! – кричу я. – Я думала, вам нужна правда, а не то, что убедит присяжных…

Его лицо становится жестким. Похоже, я его задела.

Викторина накрывает мои руки ладонью. Это ее способ сказать, чтобы я попридержала коней и была осторожнее в высказываниях. Но мне не надо быть осторожнее, ведь я говорю правду!

– Мэдисон Уэсткотт была психопаткой, зацикленной на мне!

– Настолько зацикленной, чтобы убить саму себя? Если она так вам поклонялась, зачем выставляла виновной в убийствах?

Его вопрос повисает в воздухе. Мне хочется ответить, но Викторина сжимает мои пальцы.

– От нас еще что-нибудь требуется? – сухо спрашивает она.

Диакос еще секунду смотрит мне прямо в глаза, прежде чем отвести взгляд.

– Нет. На данный момент. – Он медленно тянется к камере и останавливает запись. – Гвен, я понимаю, вы расстроены тем, что окружной прокурор предъявит обвинение Сэму…

Я фыркаю, перебивая его:

– Потому что Сэм невиновен. Она его подставила.

– Вы это уже говорили. А сейчас послушайте меня. Не под запись. Вам стоит побеспокоиться о себе. Окружной прокурор хотел и вас включить в обвинение, но я его отговорил. Пока что. Однако оно будет предъявлено. Не тратьте слишком много времени и сил на защиту Сэма, они понадобятся вам самой.

С этими словами он встает, собирает технику и выходит из переговорной.

Несколько секунд мы с Викториной сидим в молчании. Я все еще в шоке от слов Диакоса. Он не стал бы арестовывать Сэма, если б не был полностью уверен в обоснованности обвинения. Не стал бы предупреждать меня, если б не думал, что то же самое относится и ко мне.

Меня раздирают гнев, страх и возмущение. Я через все это уже прошла: следствие, обвинение, тюрьму и суд. За преступления, которых не совершала. К несчастью, на этот раз события могут принять другой оборот…

От этой мысли меня начинает тошнить. Что это означает для детей? Если нас с Сэмом обоих посадят, они останутся одни. Осознание ставит меня на грань панической атаки. Я не могу допустить, чтобы это произошло.

– Нож, которым убили Мэдисон… – наконец произносит Викторина, не заканчивая предложения.

Я киваю:

– Это подарок моей подруги Кец. Она детектив и работает с Диакосом.

– Что с ним произошло после того, как Мэдисон была ранена? – Я замечаю, как тщательно она выбирает слова, чтобы не сказать, что я зарезала ее.

Пожимаю плечами:

– Я его выронила. Наверное, он сейчас на дне озера.

Она прикусывает нижнюю губу, соображая. Затем говорит:

– Копы наверняка его найдут. Такое они точно не пропустят. И чьи на нем будут отпечатки?

– Мои.

– А Мэдисон?

Я прикрываю глаза, пытаясь вспомнить те последние секунды с Мэдисон. Все произошло так быстро и неожиданно! Я представляю ее перед собой. Представляю ее руку, перехватывающую мою…

Прикасалась ли она прямо к ножу?

Я качаю головой:

– Не думаю.

Викторина кривится.

– Вероятно, так Диакос и убедил их не предъявлять вам пока обвинение. Они ждут, когда найдут нож. Как только у них будут доказательства, что его держали только вы, вас обвинят в убийстве первой степени.

Она говорит деловито, без эмоций – как о решенном деле. Я открываю рот, собираясь протестовать, но проблема в том, что я знаю: адвокат права.

– И что же нам делать?

– Для начала: если вы с Сэмом собираетесь пожениться, я бы поторопилась. Супружеский иммунитет вам здорово помог бы.

Я морщусь. Не желаю выходить замуж ради собственной защиты!

– Это не вариант, – решительно отвергаю ее намек.

Секунду Викторина вглядывается в меня, после чего кивает, смиряясь с тем, что повлиять на мое решение не удастся.

– Во-вторых, вы можете заключить сделку, но…

Перебиваю ее:

– Нет. Никаких сделок. Я не стану признаваться в том, чего не делала. И Сэм тоже.

– Технически сделку можно заключить и без признания вины, но…

– Нет, – повторяю снова. – Вы говорите так, будто мы виновны. Но это неправда.

Она ерзает на стуле, разглаживая пальцами длинный хвост темных волос.

– У меня не было возможности огласить вам свое адвокатское кредо, поэтому позвольте сделать это сейчас: мне плевать, виновны вы, невиновны или ничего из вышеперечисленного. Моя работа – следить, чтобы обвинение действовало в рамках закона. Если у них будут доказательства и они докажут их законность и убедительность, я мало чем смогу вам помочь. По крайней мере, до стадии вынесения приговора.

– Но мы оба невиновны! – протестую я.

Викторина печально смотрит на меня:

– Хотелось бы мне, чтобы это имело значение… Проблема в том, что невиновные люди постоянно садятся в тюрьму. Временами причиной бывает, конечно, неквалифицированная защита, но по крайней мере об этом вы можете не волноваться.

Я взвешиваю ее слова. Я ценю, что она говорит, но сама не знаю, что чувствую на этот счет.

– Вряд ли мы сработаемся с той, кто до сих пор ставит под сомнение мою невиновность.

Викторина глядит мне прямо в глаза:

– Тогда найдите доказательства в свою пользу, и проблема будет решена.

* * *

В палату Сэма я возвращаюсь в предрассветных сумерках, когда в коридорах совсем тихо. Сэм все еще спит, в палате темно, светятся только мониторы у его кровати. Врач сказал, что отдых сейчас для него лучшее лекарство – мозг восстанавливается во сне. Поэтому я, стараясь не разбудить Сэма, сажусь в кресло у постели и разглядываю его в призрачном освещении, думая о том, как, черт подери, спасти от тюрьмы нас обоих. Нельзя, чтобы этим все закончилось. Чтобы Мэдисон победила. Я не могу потерять Сэма после всего, через что мы прошли. Не могу потерять детей. Провести остаток жизни вдали от них для меня равносильно смерти.

Я перебираю в голове все, что мне известно про Мэдисон, заново оцениваю все наши разговоры и встречи через призму того, кем она в действительности была и чего хотела. Я по-прежнему многого не знаю. Откуда у нее было столько информации? Как она проникла в наш дом? Как нашла Лео и убила его?

Если в убийствах и есть какое-то правило, то вот оно: чем сложней план, тем больше вероятность ошибки.

Мэдисон наверняка что-нибудь просмотрела. Ни один серийный убийца не идеален. Ошибки делают все, особенно преступницы вроде Мэдисон, которые считают себя слишком умными и хитрыми, чтобы их поймали. Мэлвин был таким же… О, эта его самоуверенность! Я трясу головой, все еще поражаясь, как ему почти удалось выйти сухим из воды. Изначально его обвиняли лишь в убийстве Кэлли – единственной жертвы, которая у них была. Потом я наткнулась на доказательства в складском боксе, который он арендовал за городом. Оказалось, что именно там Мэлвин хранил свои секреты. Трофеи с мест преступлений. И даже дневники, в которых подробно описывал каждую мучительную медленную смерть… Он оставил настоящую летопись своих убийств, и это в конце концов привело его в камеру смертников.

Если б только Мэдисон поступила так же! Но на это я не особо надеюсь. Вряд ли она была настолько глупа, чтобы хранить улики против себя. Это слишком рискованно. Вдруг я что-то заподозрила бы и решила разобраться? Вдруг проникла бы в ее дом, пока Мэдисон нет, или залезла в компьютер, пока мы записывали подкаст?

В то же время такой изощренный и продуманный план, как был у нее, требовал большой подготовительной работы. Требовал документации. И где это все?.. Возможно, в каком-нибудь складском боксе, как у Мэлвина. Но таких в стране миллионы. Как мне сузить зону поиска? Хранилище Мэлвина я обнаружила лишь потому, что он сглупил, указав наш домашний номер телефона в договоре аренды, и, когда перестал платить по счетам, из компании позвонили мне.

Будь я на месте Мэдисон, куда бы я спрятала вещи, которые никто не должен найти?

Ответ вспыхивает у меня в голове: такой чертовски очевидный, что самой не верится. И единственный способ проверить – это поехать туда самой.

Я беру руку Сэма и прижимаю к своей щеке, пытаясь не думать о том, когда еще мы сможем прикоснуться друг к другу, если оба окажемся в тюрьме. Нет, я этого не допущу.

– Я разберусь, – шепчу ему, чтобы не разбудить. И собираюсь сдержать свое обещание.

* * *

После трех перелетов с предельно короткими пересадками я уже утром приземляюсь в Уичито. А через час стою перед складским боксом, в который заходила прежде лишь раз, но никогда не забуду расположения.

Бокс тот самый, что использовал Мэлвин: та же компания, та же локация, тот же номер. Должна признать, я удивлена, что он до сих пор на месте. Мне казалось, что его должны были уничтожить, когда стало известно, что бокс использовал самый известный в стране серийный убийца. С другой стороны, я одна из немногих в мире людей, кому известна его история.

Надо было очень глубоко зарыться в доказательства, представленные на процессе Мэлвина, чтобы узнать подробности про хранилище. Но меня не удивляет, что Мэдисон это сделала.

Я изучаю цифровой навесной замок на двери. Для него требуется шестизначный код, и сначала я пробую самые простые: 123456, 111111, 654321. Они не работают. Сердито выдохнув, я наклоняюсь и смотрю на замок несколько секунд, пока комбинация приходит сама собой.

Набираю 820724. Замок, щелкнув, открывается. Я усмехаюсь. Ну конечно! Тот же номер, что у могилы Мэлвина.

С сердцем, колотящимся от предвкушения, дрожащими руками я вынимаю дужку замка из крепления на двери и распахиваю ее. Мой разум возвращается в такой же момент много лет назад, когда я впервые узнала об этом месте и приехала посмотреть. Это было посреди ночи. Я понятия не имела, чего ожидать, и была не готова к тому, что нашла.

Теперь же я выпрямляю спину. Дверь, скрипнув, открывается, и внутри срабатывает сенсор, зажигая тусклую желтоватую лампу. Однако ее света достаточно, чтобы я охватила взором всю внутренность бокса.

Испытываю острое дежавю. Все здесь выглядит почти так же, как в мое первое посещение: стеллажи с пластиковыми ящиками для хранения по обеим сторонам и стол в центре с аккуратной стопкой тетрадей. Если б я не знала, что полиция все вывезла из бокса Мэлвина, то могла бы поклясться, что вещи его. Прозрачные ящики с трофеями, дневники на столе, личные вещи жертв… Все то же самое.

От узнавания к горлу подкатывает тошнота.

– Как такое возможно? – спрашиваю вслух.

Я вспоминаю, что на процессе показывали снимки хранилища Мэлвина, потому что тут нашли улики, относящиеся к остальным убийствам. Наверное, Мэдисон видела их и скопировала, устраивая собственный зал трофеев. От ужаса и омерзения у меня мурашки бегут по коже.

Задняя стена, однако, отличается. Там две большущие пробковые доски, висящие бок о бок. Одна сплошь покрыта моими фотографиями и заклеена бумажками с заметками. В центре – отфотошопленный кадр, где мы с Мэдисон стоим, обнявшись, как лучше подруги. Под ней толстым маркером написано: «Сообщницы навсегда». При виде подписи я передергиваюсь и перевожу взгляд на другую доску. Там фотографии Сэма. И на всех у него выколоты глаза.

Захожу глубже в бокс, стараясь ни до чего не дотрагиваться, и осматриваюсь получше. К доске приколото рабочее расписание Сэма вместе со списком запланированных полетов. Несколько обведены красным, в скобках подписаны имена. Я сразу же узнаю их: Купер Кунц. Форрестер Блэкени. Девин Педовиц. Все почерком Мэдисон. Собственно, все записки на досках сделаны ее рукой. Я знаю это из блокнота, в котором она записывала вопросы для наших интервью в подкасте.

Потом я вижу еще снимки, от которых тошнота усиливается настолько, что меня может вот-вот вырвать. Это виды нашего съемного дома в Ноксвилле – изнутри. Углы съемки странноваты, и у меня уходит пара секунд, чтобы понять причину: они сделаны снаружи, через окна.

Я натягиваю рукав до кончиков пальцев и отгибаю верхние снимки – под ними еще десятки, если не больше. Сделаны в течение нескольких недель. И на многих пульт нашей охранной сигнализации в холле.

Мне становится ясно, как Мэдисон узнала код. Установила скрытую камеру и наблюдала через окно, дожидаясь, пока кто-нибудь из нас, вводя цифры, не отступит слегка в сторону, чтобы были видны пальцы, жмущие на кнопки.

С кодом она получила полный доступ к нашей жизни. Могла приходить к нам и уходить, когда ей вздумается… У меня подкашиваются колени, а дыхание становится прерывистым. Сколько раз она бывала в нашем доме без нашего ведома? И к какой информации получила доступ?

Я вспоминаю про свой кабинет с окном позади стола. Она могла запросто спрятать камеру под карнизом. И видела бы все у меня на экране. Могла смотреть, как я работаю, сижу в «Сайко патрол», пишу Сэму, проверяю его полетное расписание… Она могла даже видеть, как я копаюсь в ее прошлом: анализирую аккаунт в «Инстаграме», ищу старые статьи из университетской газеты о моем процессе и всё в этом роде.

По-прежнему потрясенная своим открытием, я разворачиваюсь к дневникам, сложенным на столе. Рукой, закрытой рукавом, начинаю листать их. Страницы исписаны знакомым убористым почерком, и достаточно прочитать пару абзацев, как становится ясно, что Мэдисон изложила в них буквально все. Трясу головой в изумлении: до чего ж надо быть самоуверенной, чтобы такое писать! Тут и навязчивое увлечение моей личностью, и желание доказать, что она достойна быть моей партнершей, и планы разделаться с моими врагами и подставить Сэма…

Невероятно! Я не поверила бы, что такое возможно, если б Мэлвин в свое время не поступил точно так же. В этом самом боксе у него стоял стол, заваленный дневниками, где в деталях описывались совершенные им убийства. Они-то его и разоблачили.

А эти разоблачат Мэдисон.

С Сэма наконец-то снимут все подозрения.

А что будет со мной?

Это зависит от окружного прокурора Нортона. Вряд ли он добьется от присяжных сочувствия к Мэдисон после того, как все это будет обнародовано. Они скорее поблагодарят меня, чем признают виновной в смерти серийной убийцы.

Я уже разворачиваюсь и собираюсь уходить, доставая из кармана телефон, чтобы позвонить Майку и уведомить ФБР о своей находке, когда кое-что на полке привлекает мое внимание.

Это череп. Я сразу понимаю, кому он принадлежит. Мэлвину гребаному Ройялу. Во лбу три аккуратных маленьких дырочки. Их проделала я.

Гутьеррес упоминал, что на пепелище нашего съемного дома нашли только частичные человеческие останки. Было бы неплохо, сообщи он заодно, что там не было черепа. Как выясняется, Мэдисон оставила его себе.

Тошнота опять подступает к горлу, но все-таки я заставляю себя подойти к нему. После смерти Мэлвина Ройяла я еще ни разу не оказывалась от него так близко. Вглядываюсь в пустые глазницы. Вспоминаю, в какой хаос он превратил мою жизнь.

Но в ней есть и хорошие моменты.

Я счастлива. Я купаюсь в любви прекрасного мужчины и смотрю, как растут и взрослеют двое моих невероятных детей.

Я выжила. И буду выживать.

Нет, даже не так: я буду жить.

Сквозь слезы, бегущие по щекам, я улыбаюсь.

– Я победила, – говорю ему. И выхожу за дверь, навсегда оставляя Мэлвина в прошлом.