Едва добравшись до дома, я зову Ланни на пробежку. Мне надо выпустить пар после записи с Мэдисон, а Ланни давно жаловалась, что скучает. Пробежкой мы убьем сразу двух зайцев. Начинаем медленно, разогревая мышцы; из наших ртов вырываются облачка пара.

Чем больше мы удаляемся от дома, тем легче становится бежать. Раньше мы часто выходили на пробежки, хотя поначалу Ланни сопротивлялась. Но постепенно она полюбила бег, как я. После переезда в Ноксвилл мы бегали всё реже: там не было удобного маршрута плюс мешали работа и школа.

Войдя в привычный ритм, я начинаю сознавать, какой разлад царил между нами в последние месяцы. Сколько времени я потратила, придумывая, как поговорить с Ланни насчет писем о приеме в колледж – чтобы в конце концов осознать, что хорошего способа просто нет. Она в любом случае придет в ярость. Поэтому я решаюсь сорвать пластырь.

– Я нашла письма из колледжей.

Она резко тормозит. У меня уходит несколько шагов, чтобы замедлиться, после чего я разворачиваюсь к ней.

Ланни стоит, уперев руки в бока. Выражение лица у нее разгневанное, взгляд – обвиняющий.

– Что?

– Я искала футболку «Рэмоунз», которую ты вечно таскаешь.

Она хмыкает, глядя мне в глаза:

– И ты подумала, что она в коробке у меня под кроватью?

Я даже не пытаюсь объяснить, что, как ее мать, имею полное право рыться, где сочту нужным. По закону она все еще несовершеннолетняя, находящаяся под моей опекой и контролем. Вместо этого я говорю:

– Прости.

Ланни не принимает извинения.

– Когда? – требовательно спрашивает она. – Когда ты нашла их?

Я выдыхаю, зная, что мой ответ вряд ли разрядит ситуацию.

– Пару недель назад.

Ее глаза широко распахиваются.

– Ты издеваешься?

Ланни что-то бормочет себе под нос и снова бежит – от меня. Нагоняю ее, прибавив скорость.

– Мы можем об этом поговорить, пожалуйста?

– Нет.

– Почему ты не сказала, что подавала документы в другие университеты? – спрашиваю я.

– Не хотела, – отрезает Ланни.

– Зачем тебе отдельный почтовый ящик?

– Чтобы отдельно получать почту.

С меня хватит. Я достаточно долго ходила вокруг нее на цыпочках. Хватаю Ланни за руку и останавливаю. Мы обе тяжело дышим.

– Пожалуйста, Ланни. Я хочу понять.

– Нет, не хочешь! – восклицает она.

Ярость в ее голосе заставляет меня отшатнуться. Ланни зла, но причина, похоже, не в том, что я порылась в ее комнате.

– Ты постоянно твердишь, что все изменится. Ты обещала, что мы больше не позволим страху управлять нашей жизнью. Но ничего не изменилось. Да, ты иногда позволяла мне поехать в школу на машине, а потом опять впала в свою паранойю. И чтоб ты знала: я слышу тебя по утрам. Слышу, как ты вскакиваешь ни свет ни заря и крадешься к себе в кабинет проверять «Сайко патрол». Ты никого не обманешь.

Я морщусь от ее слов, как от удара. Но, единожды начав, Ланни уже не может остановиться:

– Я знаю, что тебе страшно, мам, но и мне тоже. Ты волнуешься, что какой-нибудь псих выскочит из-за кустов, а я – что не знаю, кто я такая и чем хочу заниматься в жизни. Когда прошлой осенью я запланировала поездку в тот университет, первое, что ты сделала, – напомнила мне о правилах безопасности. Ты не спросила, какие факультеты я хочу посмотреть и что мне там больше всего интересно. Ты всегда думаешь об угрозах. Тебя больше ничего не интересует. Поэтому нет, я не сказала тебе, что посылала документы в колледжи, – ведь я заранее знала, что ты станешь делать. Возьмешься проверять карты кампусов и искать планы общежитий, чтобы определить, какое самое безопасное и какие там есть пути отхода. Ты больше времени проводишь за статистикой преступлений, чем за университетскими каталогами, а меня это не интересует.

Мне хочется сказать дочери, что она ошибается, но это не так. Я не могу лгать ей – и себе тоже.

– Прости меня, Ланни, – говорю я ей. Слова идут из самой глубины моего существа. Я не знаю, как объяснить, что для меня такое – быть родителем. Рассказать, насколько нежными и беззащитными дети рождаются в этот мир. Что нет большей радости, чем впервые взять своего ребенка на руки, зная, что ты в ответе не только за его крошечное тельце, но также за его сердце и душу, желания и мечты.

– Неважно, – бросает Ланни. – Я все равно никуда не поеду.

Она разворачивается и начинает идти.

Ужасно, что от ее слов я на миг чувствую облегчение. Моя дочь не уедет в колледж на другой конец страны. Она останется дома. В безопасности.

И тут же мне становится горько. Что я за мать, если радуюсь, что мой ребенок откажется от своей мечты? Я не могу этого допустить. Я не такой человек. Я ей не позволю.

– Ланни, погоди! – зову ее, бросаясь следом на дрожащих ногах. – Почему ты не едешь? Что изменилось? Если дело в деньгах, мы их найдем!

Я сама не знаю как, но мы сможем. Если дописать подкаст и продать его, наверняка он что-то принесет. Мне противно делать деньги на Мэлвине, но ради оплаты учебы Ланни я согласна и на это.

Она качает головой.

– Не в деньгах. Хотя, черт, эти колледжи дорогие.

– Тогда в чем?

Она опять останавливается и смотрит мимо меня на озеро. Сегодня холодно, но несколько рыбаков все-таки вышли на воду.

Ланни поднимает плечо и утирает набежавшую слезу.

– Похоже, ты права. От Мэлвина Ройяла не сбежишь. Я думала, что смогу почувствовать себя другим человеком, когда ездила в Университет Рейн. Думала, что смогу быть кем-то еще, кроме дочери серийного убийцы, но это не так. Причина не только в подкасте. Что-то будет всегда. Мы годами убегали, и смотри, куда нас это привело. – Она обводит рукой озеро и лес. – В никуда.

Ее голос садится, и у меня обрывается сердце. Ужасно смотреть, как страдает твой ребенок. Но такова реальность: приходится признать, что не все проблемы разрешимы. Не всякую боль можно исцелить материнским поцелуем. Не все ошибки исправляются извинением.

К этому осознанию меня привело возвращение на озеро Стиллхауз. Моя жизнь после Мэлвина Ройяла началась не здесь. Мы были в бегах много лет, прежде чем приехали сюда. Но во многих смыслах с этого места началось наше исцеление. Здесь я подумала, что есть свет в конце туннеля. А потом поняла, что за одним туннелем начинается другой. Им нет конца.

Но и свет тоже есть. И нельзя о нем забывать.

– Если не будешь жить той жизнью, которой хочешь, получится, что твой отец победил, – говорю я ей.

Ланни морщится:

– Он в любом случае победил.

Горечь в ее голосе убивает меня. Я пытаюсь возражать, но дочь качает головой:

– Нет, мам. Подумай лучше, что изменилось? Один и тот же цикл повторяется снова и снова. Мы переезжаем в новое место, записываемся в школу, заводим друзей, а потом – бах! – наша жизнь взлетает на воздух. – Она двумя руками изображает взрыв. – И это всегда связано с Мэлвином. Сначала был Лэнсел Грэм, безумный фанат, который убил тех двоих женщин и похитил нас с Коннором, собираясь отвезти к отцу. Когда это не сработало, отец пришел за нами сам, похитил Коннора и едва не убил тебя. Потом был маленький перерыв, но тут Миранда Тайдуэлл выпустила свою тупую документалку. Ну а дальше – Джонатан Уотсон, едва не убивший тебя и Кец. И да, может, то, что случилось в Гардении прошлой осенью, не было связано с Мэлвином напрямую, но Коннор и Ви не поехали бы с тобой, не случись стрельбы в школе, после которой пресса сразу же решила, что Коннор причастен – только из-за того, кто его отец. И вот мы снова здесь, в Стиллхауз-Лейк, из-за «Погибших ангелов». Все и всегда – постоянно! – происходит из-за Мэлвина гребаного Ройяла! – Она уже кричит, по пылающим щекам стекают слезы. – Когда это кончится, мам? И каким образом? Ты снова и снова обещаешь, что все будет по-другому, но ничего не меняется…

У меня самой льются слезы из глаз. Ланни права. Мой первый порыв – возразить, что на этот раз все действительно закончится. Если только мы прорвемся, если узнаем, кто пытается подставить Сэма и кто стоит за этими убийствами. Но я не могу утверждать, что дальше не наступит новый кризис. Я не ясновидящая и потому даю ей единственный возможный ответ:

– Я не знаю. И не меньше тебя хочу, чтобы это закончилось.

Ланни качает головой, останавливая меня:

– Я так не думаю, мам. В этом-то и дело. Я не уверена, что ты знаешь, кто ты есть, если не борешься с Мэлвином Ройялом.

Ее слова, острые, как меч, будто разрубают меня напополам. Я прижимаю руку к груди, хватая ртом воздух. Это то самое мрачное откровение, что давно подступало из глубин моего подсознания.

– Знаешь, что самое обидное, мам?

Я ничего не отвечаю. Лишилась дара речи.

– Ты даже не поздравила меня с поступлением во все эти колледжи.

Ланни разворачивается и бежит в сторону дома. Я бросаюсь за ней. Понятия не имею, что говорить или как исправить все это. Знаю только, что не могу ее отпустить.

В прошлом ей никогда не удавалось перегнать меня. Я объясняла это степенью своего отчаяния – только глубоко отчаявшийся человек готов наплевать на мучительную боль в лопающихся легких и стонущих мышцах. Но на этот раз Ланни обгоняет меня безоговорочно: мне никак ее не нагнать, и часть меня волнуется, что она продолжит бежать и умчится мимо нашего дома в неизвестном направлении.

А потом внезапно, на последнем повороте дорожки к нашему дому, Ланни замирает. Это происходит настолько неожиданно, что я едва не врезаюсь в нее. Хватаюсь за деревце возле дорожки.

– Ланни!

Замечаю выражение ее лица и умолкаю. Она стоит неподвижно, напрягшись всем телом. Я тут же перехожу в боевой режим, оценивая обстановку. И замечаю женщину на пирсе возле поворота к нашему дому.

– Та дамочка, – шипит Ланни сквозь зубы.

Я киваю. Что-то в ней заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом. Я много времени провожу на нашем пирсе, наблюдая за озером, и знакома с большинством местных, пользующихся старым лодочным сараем. В основном это пенсионеры с седыми головами, сгорбленными спинами и хромотой. Но эта женщина точно не седая, не хромая и не горбатая. Она высокая и стройная, с темными волосами, подстриженными в каре. Отчего и кажется здесь чужеродной.

– Никогда ее раньше не видела, – шепчет Ланни. – Что-то с ней не так.

Я киваю. Уже собираюсь сказать дочери идти в дом, когда она наклоняется ко мне и шепчет тише, чем лист, падающий на землю:

– Я пойду предупрежу Коннора и включу сигнализацию. Если через пять минут ты не объявишься, мы сядем в машину и уедем. Если не позвонишь и не напишешь за время, что мы будем ехать до Нортона, позвоню копам и поеду к Кец с Хави.

Именно это я собиралась скомандовать ей сделать. Мне не надо даже кивать головой на ее слова: Ланни уже убегает, петляя между деревьями по холму к нашему дому. Я смотрю ей вслед, пока не убеждаюсь, что она в безопасности, а потом направляюсь к пирсу.

Обычно я не беру оружия, выходя на пробежку, – мне не попалось кобуры, которая хорошо бы прилегала и пряталась под спортивную одежду. Сейчас я жалею, что не наплевала на это.

Приближаясь к незнакомке, я стараюсь расслабить мышцы ног и рук, чтобы дать им отдых на случай, если придется бежать или защищаться.

Одета она элегантно, отчего бросается в глаза еще сильнее. Большинство местных жителей одеваются удобно, особенно зимой, но не она. На ней темные легинсы и длинный кашемировый свитер, на ногах – изящные ботильоны. Большой шарф-палантин закутан вокруг шеи. Наряд красивый, но она, скорее всего, уже промерзла до костей – с учетом ветра, который гораздо сильнее на пирсе, нависающем над водой.

Женщина чувствует мое приближение и разворачивается ко мне лицом прежде, чем я успеваю заговорить. Я сразу же узнаю ее, и у меня перехватывает дыхание.

– Роуэн… – Какого черта она делает на озере Стиллхауз? Что она делает здесь, рядом с моим домом?

Ответ очевиден. Она ждала меня. От этой мысли у меня по спине пробегает холодок. Я снова жалею, что не взяла с собой пистолет или не сбегала за ним домой, прежде чем подходить к этой женщине.

Неподвижно стою на краю пирса. Судя по тому, что я недавно узнала про Роуэн, она может быть серийной убийцей, а я – ее следующей мишенью. Конечно, на убийцу она не похожа – а кто похож?

Роуэн оглядывает меня с головы до пят с непроницаемым лицом. Если она ненавидит меня или представляет мой изуродованный труп, внешне это никак не выражается. Она мастер покерфейса.

– Я знаю про кости, – говорит она. Никакого вступления, никаких светских разговоров.

Я моргаю, ошеломленная ее заявлением:

– Какие кости?

Она слегка улыбается, будто насмехаясь над моей притворной растерянностью. Вот только она не притворная.

– Кости Мэлвина. Я знаю, что кто-то раскопал его могилу, и знаю, что его кости оставляли в местах разных преступлений. Преимущественно убийств.

Насколько мне известно, полиция эти сведения не обнародовала.

– Этого нет в общем доступе.

– Думаете, одни копы способны находить информацию и складывать два и два? Я вас умоляю!

– Зачем вы здесь?

– Провожу расследование. Я планирую второй сезон подкаста, вот и захотела посмотреть, где вы живете. Мне всегда хотелось понять, что в этом месте такого, если ради него Сэм порвал с «Погибшими ангелами». Стиллхауз-Лейк – это синоним Джины Ройял и Гвен Проктор. Мне захотелось увидеть его своими глазами.

Прищуриваюсь:

– А реальная причина?

Роуэн улыбается – теперь уже искренне.

– Иногда я забываю, насколько вы умны. С другой стороны, вам же как-то удалось обхитрить Мэлвина…

Она снимает с плеча объемистую сумку и лезет внутрь. Мой мозг кричит пистолет, и я уже готовлюсь бежать, когда она вытаскивает папку. Замечает, как я напряглась, и хмыкает:

– Я здесь не для того, чтобы нападать на вас, Гвен. По крайней мере, физически.

– Тогда зачем?

Роуэн закатывает глаза:

– Если возьмете эту чертову папку, я вам покажу.

Она подходит ближе и сует папку мне.

Если обложка не покрыта каким-нибудь ядом – что маловероятно, раз она держит ее голыми руками, – папку вполне можно взять. Я открываю ее: внутри десятки страниц, и все это досье на разных жертв преступлений. Большинство имен мне знакомо: Купер Кунц, Салем Адамс, Форрестер Блэкени. Люди, с которыми я сталкивалась в «Сайко патрол». Которые посылали мне угрозы. И все они умерли или пропали без вести, притом на местах преступлений были обнаружены кости Мэлвина.

Я насчитываю в общей сложности десять жертв убийств, на три больше, чем обнаружила сама, о чем оповестила ФБР. Поднимаю глаза на Роуэн, внимательно ее изучая. Что за игру она затевает?

– Откуда у вас все это?

– С горячей линии «Погибших ангелов», – отвечает она. – В конце каждого подкаста мы давали контакты, приглашая всех, у кого есть информация, с нами связаться. Большинство наводок были ложными, но некоторые подтвердились.

Объяснение убедительное, хоть я и не уверена, что купилась на него. Я не верю ничему, что говорит Роуэн.

– Вы знаете, что между всеми ними общего, кроме костей Мэлвина, найденных на месте преступления? – продолжает она. – Вы. Все это люди, которые угрожали вам в той или иной форме. А теперь все они пропали или мертвы.

Забавно, что Роуэн обвиняет меня, в то время как сама является наиболее вероятным подозреваемым. Возможно, наша конфронтация нужна ей, чтобы меня подставить.

Закрываю папку:

– Я не имею никакого отношения к этим смертям.

Она вздергивает бровь:

– Для ни в чем не повинной рядом с вами умирает слишком много людей.

– Вам должно быть известно, что идеальных убийств не существует. Того, кто это сделал, обязательно поймают. Надеюсь, у вас хороший адвокат.

Она недоверчиво усмехается:

– Думаете, я причастна?

– Думаю, кто-то пытается подставить нас с Сэмом. Вы не скрываете своей ненависти к нам. Вы на что угодно пойдете, чтобы нам отомстить, но вам это не поможет.

Роуэн вглядывается мне в лицо, прищурив глаза:

– Я не желаю вам смерти, Гвен. Я хочу, чтобы вы страдали. И Сэм тоже. Хочу, чтобы весь мир ненавидел вас, как я. Хочу, чтобы вы жили как можно дольше и каждую минуту страдали – невыносимо!

От ее слов у меня по коже бежит мороз. Я вспоминаю, как заглянула в глаза Мэлвина, когда его арестовали и он больше не считал нужным скрывать от меня свою истинную сущность. Сколько ненависти было у него внутри! Она так и полыхала – в точности как сейчас у Роуэн.

– А мои дети? – спрашиваю ее. – Они тоже заслуживают страдать? Вы хоть понимаете, что сделал с ними ваш подкаст? Сколько хейта на них обрушилось в интернете? Вам недостаточно было обвинить нас с Сэмом в своем подкасте, вы вовлекли еще и детей. Назвали их имена. Сделали их мишенями.

– Мишенями их сделал отец, – отрезает она.

Я вскидываю вверх руки:

– Они не выбирали себе родителей!

Она отступает на шаг, указывая на меня пальцем:

– Да, но вы выбрали, за кого выходить замуж. И от кого рожать детей.

– Я не знала, что он убийца! – восклицаю я. Мои руки сжимаются в кулаки. Как же я устала от бесконечных обвинений! Меня саму удивляет просыпающийся внутри гнев. Заставляю себя сделать шаг назад и увеличить расстояние между нами.

– Знаете, что я думаю, Джина?

Я вздрагиваю от звука моего прежнего имени. Роуэн делает это намеренно – отказываясь признавать, кто я есть сейчас. Крепко стискиваю зубы и ничего не отвечаю.

Она щурится:

– Я считаю, что вы по-прежнему Маленький Помощник Мэлвина. Думаю, вы не перестали убивать. Думаю, у вас есть список врагов, и вы методически устраняете их, одного за другим. И оставляете на местах преступлений кости Мэлвина в качестве визитной карточки. Этакий извращенный способ почтить его память.

– Будь у меня список врагов, Роуэн, вам досталось бы первое место.

– Это угроза?

Я слышу за спиной звук двигателя машины и, оглянувшись, замечаю свой универсал, выворачивающий от дома на дорогу. Ланни за рулем, Коннор на пассажирском сиденье. Я забыла отписаться им – и с ужасом вижу панику на лицах детей. Это подливает масла в огонь моей злости. Машу им рукой, показывая, что всё в порядке, потом жестом указываю съехать на обочину, чтобы я могла подсесть в машину. Ланни тормозит, и я распахиваю пассажирскую дверь.

– Оставьте нас в покое, Роуэн, – бросаю, оглядываясь на нее. – С вами свяжется мой адвокат.

Она смеется:

– С какой стати мне бояться вашего адвоката? Не забывайте, правда – лучший ответ на обвинения в клевете. От правды не сбежать, Джина!

Ее голос эхом разносится по лесу, и я, чтобы избавиться от него, захлопываю дверь и командую дочери ехать.

– Кто это? – спрашивает Ланни. У нее дрожит голос, хоть она и старается этого не показать. Явно это последствия всплеска адреналина – ей ведь пришлось срочно хватать Коннора и спасаться.

– Роуэн Эпплгейт, – отвечает Коннор, не дожидаясь меня. – Сестра Кэлли, сестры Сэма.

– Женщина из подкаста? – Внезапный гнев в голосе дочери пугает меня: такое чувство, что сейчас она развернет машину и раздавит Роуэн. – Какого черта она здесь забыла?

– Похоже, собирается и дальше рушить наши жизни. Чем еще занимаются «Погибшие ангелы?» – усмехается Коннор.

Он говорит это ровно, с какой-то утомленной покорностью. Тревожный сигнал. В последнее время сын вообще стал отстраненным. Замкнутым. Я беспокоюсь, что это последствия событий в Гардении прошлой осенью – эмоциональные, а не физические. Он закрылся в себе, и мне хочется дать ему хотя бы крупицу нормальной жизни. Что-то, чтобы разбудить в нем надежду.

У меня огромное количество дел. Рядом бродит серийный убийца, охотясь на людей, угрожавших мне. Надо рассказать о нем Сэму, разобраться с нашими алиби, уведомить ФБР. Надо придумать, что делать с Роуэн. Продолжить записывать подкаст с Мэдисон. Понять, кто пытается подставить Сэма и зачем.

Но тут я вспоминаю, что Ланни сказала про страх, управляющий нашими жизнями. Что Мэлвин побеждает, пока мы живем в страхе. Чтобы заставить ее поверить в перемены, я должна сама следовать новой философии.

– Давайте-ка не будем вылезать, а лучше съездим в конюшню, которую собирались посмотреть? – предлагаю я. – На обратном пути можем остановиться в городе и поесть пирожных в кондитерской Кейт. Вы как?

Ланни встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида:

– И я поведу?

В ответ я улыбаюсь:

– Само собой.