Ночью я просыпаюсь оттого, что мир взрывается. Снаружи несется грохот, потом треск дерева – кто-то ломает нашу входную дверь. Звенит разбитое стекло. Воет сирена. У меня нет времени подумать; я действую, повинуясь инстинктам, выработанным за долгие годы тренировок. Скатываюсь на пол и ныряю под кровать. В считаные секунды нажимаю пальцем на биометрический замок и хватаю свой «ЗИГ-Зауэр». Его тяжесть в руке слегка меня успокаивает.

Как всегда, мои кроссовки стоят возле кровати, и я автоматически сую в них ноги. Сэм по другую сторону тоже вскочил и схватил оружие. На его лице ничего нельзя прочесть – челюсти крепко сжаты, глаза холодны как лед. Режим солдата. Он жестом показывает мне лечь обратно на пол, а сам крадется к двери спальни.

«Мои дети, – думаю я. – Наши дети». Их комнаты дальше по коридору, между нами и входной дверью. Между мной и неизвестной угрозой, только что ворвавшейся в наш дом. Я должна добраться до них. Без вариантов. Мной движет первобытный импульс, который невозможно подавить.

Я бросаюсь к двери.

– Гвен, погоди, – шипит Сэм, его голос едва слышен за ревом сирены. Однако ему известно, что я не остановлюсь.

Мне хватает сообразительности пригнуться, когда я приоткрываю дверь и выглядываю в коридор. В воздухе гремят крики – команды. Сирена надрывается, разрывая ночную тишину. В темноте мелькают лучи фонарей, пятна света мечутся по стенам и останавливаются на двери Коннора.

Мужчина в черном, со шлемом на голове и в бронежилете, крадется по коридору. У него в руках штурмовая винтовка – не вскинутая вверх, но и не дулом в землю. Он держит палец на спусковом крючке, готовый открыть стрельбу. Он похож на военного или полицейского, но наверняка не скажешь.

– Гвен Проктор! – кричит мужчина низким властным голосом, кипящим от гнева. – Сэм Кейд! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками.

Я смотрю на Сэма. Какого черта? Он качает головой. Тоже ничего не понимает.

Страх волной пробегает по моему телу. Следом приходит нерешительность. Первое побуждение – подчиниться их приказам. С детства меня учили уважать полицию и вообще власть. Однако дважды люди, переодетые полицейскими, вламывались в мой дом. И оба раза похищали моего сына.

Я не доверяю копам. Не могу. Не после такого.

Если эти люди действительно копы. Я прекрасно осознаю, что они могут входить в какую-нибудь воинствующую группировку.

Дышу, коротко и прерывисто, пытаясь решить, что делать дальше. В моем доме около полудюжины незнакомцев в боевой экипировке и с оружием в руках.

Мужчина, идущий первым, останавливается у двери в спальню Коннора. Стучит в нее кулаком.

– Полиция! Бросайте оружие и ложитесь на пол, руки в стороны!

Он нажимает на ручку, но дверь заперта.

«Молодец, Коннор», – думаю я. Он поступил, как я его учила: запер дверь при возникновении угрозы.

Но это не помогает. Первый мужчина кивает второму, тот берется за тяжелый металлический таран, размахивается и ударяет в дверь. В стороны брызжут щепки. Я слышу, как кричит мой сын.

Это меня добивает.

– Прекратите! – ору я, выскакивая из комнаты и надеясь лишь, что это правда полиция. Я готова на что угодно, лишь бы отвлечь внимание от Коннора.

Мужчина у дверей поворачивается ко мне. Его взгляд сразу же падает на пистолет. Я держу его в опущенной руке, но это не имеет значения. Мужчина вскидывает винтовку, целясь в меня.

– Пистолет! – выкрикивает он. – Она вооружена!

Другой офицер подхватывает его крик; звуки мешаются с ревом сирены, шум раздирает барабанные перепонки.

Кажется, сам воздух дрожит, заряженный электричеством. Я почти физически ощущаю направленные на меня агрессию и страх. Они вот-вот начнут стрелять.

Бросаю пистолет и растопыриваю пальцы, чтобы показать, что больше ничего не держу. Мне страшно поднимать руки, чтобы в этом не усмотрели попытки нападения. Любое движение может спровоцировать выстрел.

– На землю! – кричит мужчина. – Сейчас же!

Я вижу белки его глаз – верный признак страха. Напуганный человек опасен. Я подчиняюсь приказу. Но сперва ногой отталкиваю пистолет от себя по коридору.

Как только мои колени касаются пола, еще двое вооруженных людей наваливаются на меня, грубым жестом заворачивают мне руки за спину и держат.

– Где девочка? – кричит один из них. Его лицо так близко, что мне на щеку попадают брызги слюны.

Люди в черном заполняют мой дом. Над крышей грохочет вертолет, его прожектор бьет в окна.

– Что происходит? – кричу я, пытаясь понять, в чем дело. – Кто вы?

Мужчина яростно трясет меня:

– Девочка!

Он имеет в виду Ланни? Я качаю головой. Ни за что на свете. Я не сдамся – уж точно не в том, что касается моих детей.

– Где девочка? Ваши соседи слышали крики о помощи, а потом выстрелы.

Еще два человека ломают дверь в комнату Ланни. Врываются внутрь, сбрасывают одеяло с ее кровати, пинают кресло в углу. Потом распахивают дверь стенного шкафа, и я слышу приглушенный визг. Отчаянно борюсь с мужчиной, прижимающим меня к полу.

– Не трогайте мою дочь!

Люди в черном меня игнорируют; один из них садится на корточки перед Ланни, забившейся в угол шкафа, и свет его фонарика выхватывает из темноты ее лицо, залитое слезами.

– Все хорошо, милая.

Ланни находит меня глазами, все еще прижатую к полу:

– Мам?

Я вижу только движение ее губ, из-за шума слов не разобрать. Все внутри меня взывает ответить «ничего страшного», но я не могу. Потому что не понимаю, что, черт подери, тут творится.

– В чем дело? – кричу я. – Мы ничего не сделали!

Снаружи доносятся возгласы. Потом выстрел. И еще два.

Пол подо мной как будто проваливается в пропасть. Я начинаю отбиваться еще сильнее, сыпля проклятиями.

Кто-то зовет:

– Врача!

Меня бьет дрожь. Человек пострадал. Я не знаю, Сэм ли это, а может, Коннор. Вдруг они попытались сбежать? Мы отрабатывали и такую возможность: выпрыгнуть в окно и скрыться в лесу, а потом встретиться в условленном месте – старом сарае Изи Клермонта. Что, если один из них бежал в лес, а кто-то из людей в черном открыл огонь? Вдруг мой сын или мой муж сейчас лежит на земле, истекая кровью?

Желчь подкатывает к моему горлу.

– Отпустите меня! – требую я, корчась и извиваясь. Пытаюсь вцепиться зубами в чью-то руку.

Снаружи снова какая-то суматоха. Все происходит слишком быстро. Событий слишком много. Я не понимаю, что творится. Почему эти люди здесь? Почему наставляют оружие на меня и мою дочь?

Ланни сидит белая как мел. Она кажется совсем ребенком в своей большущей спальной футболке и с умытым лицом. Она и есть ребенок.

Мужчина, прижимающий меня к полу, наваливается всем весом мне на спину, пытаясь обездвижить. Мои ребра протестуют.

– Кто еще здесь? – спрашивает он.

Я не отвечаю. Не могу. У меня не получатся вздохнуть. Хотя в любом случае я ничего бы ему не сказала.

– Кто?!

Его колено впивается мне в поясницу. Я выдыхаю остатки воздуха, которые давление буквально выжимает у меня из легких. Кажется, череп вот-вот лопнет; глаза вылезают из орбит, щеки горят, а губы трескаются. Я не могу дышать. У меня кончается кислород. Включаются животные инстинкты, и я бьюсь, стараясь освободиться. Грузное тело сверху держит меня.

Ланни визжит:

– Отпустите ее!

В ее комнате начинается возня, потом один из мужчин выходит, крепко перехватив Ланни поперек талии и прижав ей руки к бокам. Она извивается, лягая ногами воздух.

– Мама! – стонет моя дочь. Она в ужасе.

Это невыносимо. Я нужна ей. Вот моя последняя мысль перед тем, как мир начинает плыть и меркнуть в моих глазах. Легкие горят. Я дергаюсь, пытаясь сделать вдох, чтобы добраться до дочери. Мужчина сверху остается неподвижен.

– Мама! – опять кричит Ланни, пока ее тащат из дома.

Только не еще раз! Что угодно, но не похищение детей! Такое происходило уже дважды – оба раза в этом доме. Оба раза их забирали либо копы, либо люди, переодетые копами. Оба раза в попытке наказать меня и мою семью. Отомстить.

У меня в голове мелькают фото – все, что присылали мне за прошедшие годы. Изуродованные трупы с лицами моих детей, приделанными фотошопом. Фейковые видео, где их пытают.

Страх затапливает меня с головой.

Поблизости хрипит рация, но слов я разобрать не могу. Единственное, что слышу, – мужской голос, говорящий: «Внутри чисто. Надевайте на нее наручники и выводите».

Мужчина, прижимающий меня к полу, посильнее вдавливает колено мне в позвоночник. А потом, в одно мгновение, давление исчезает. Я делаю мучительный, прерывистый, болезненный вдох. Прежде чем успеваю схватиться ладонями за ребра, мужчина вцепляется мне в запястья. Через несколько секунд я уже в наручниках, и он рывком поднимает меня на ноги. Я едва стою – колени совсем не держат.

Кто-то включает в коридоре свет, и впервые мне удается рассмотреть человека, державшего меня на земле. Он среднего роста, но крепкий и широкоплечий; шея почти той же ширины, что голова. Глаза голубые, прозрачные, волосы темные, а на щеках щетина. В другой ситуации я могла бы счесть его привлекательным. Но не сейчас. Не когда моя спина все еще болит от его колена. Не когда я до сих пор слышу злорадство в его голосе, отдающем приказы.

– Мои дети, – хриплю я. – Что с ними?

Он щурится на меня с отвращением:

– В аду должно быть специальное место для родителей, торгующих своими детьми.

Я моргаю, недоуменно тряся головой:

– Торгующих детьми? О чем вы вообще?

Он не отвечает. Вместо этого обхватывает рукой мой бицепс с такой силой, что у меня наверняка останутся синяки. И тащит по коридору к разбитой входной двери.

– Сигнализация! – кричит он, кивая на клавиатуру на стене. – Какой код, чтобы вырубить эту гребаную штуковину?

Я колеблюсь. Сигнализация связана с полицейским участком Нортона и напрямую с мобильным Кец. И там, и там уже знают о том, что произошло. К этому моменту уже половина поселка, наверное, проснулась и гадает, какого черта у нас творится. И это самое главное: люди в курсе. Много людей. Они знают: что-то случилось и нам нужна помощь. На всякий случай у нас будут свидетели.

Я называю ему код. Он вводит его, и в доме становится тихо. Внезапная тишина оглушает. Но длится она лишь пару мгновений, пока он вытаскивает меня через выбитую дверь на улицу.

Снаружи ночь взрывается огнями – не только красно-синими мигалками полудюжины полицейских машин, но еще и прожекторами, расставленными на газоне и направленными прямо на дом. Мало того, еще и сверху светит вертолет.

Ланни стоит возле скорой помощи, закутанная в покрывало из серебристой фольги. Медик пытается послушать ее сердце и легкие, но она не дается.

– Я в норме, – говорит она, отталкивая другого врача.

Стоит ей меня увидеть, как Ланни сбрасывает покрывало и кидается ко мне:

– Мам!

Мужчины, которые меня держат, пытаются ей помешать, но они не знают мою дочь. Она прорывает заслон, заехав одному локтем в ребра, и бросается мне на шею. Я успеваю почувствовать тепло ее тела, прежде чем Ланни оттаскивают в сторону.

– Эй! А ну прекратите! – кричит она, брызжа слюной и вцепляясь в меня чуть ли не ногтями. – Отпустите! Пустите, ублюдки!

– Ланни, – обращаюсь я к ней, – где Коннор и Сэм?

Она перестает отбиваться и широко распахивает глаза:

– В каком смысле? Они не в доме?

В моей голове гремит эхо выстрелов. Паника не дает мыслить здраво, но я подавляю ее. У нас есть план на подобные ситуации. Мы проговаривали его тысячу раз. Если в доме возникает угроза, дети должны запереть двери спален, проверить, что снаружи все чисто, и бежать сломя голову. Очень надеюсь, что Коннор поступил именно так и что сейчас он на полпути к дому Изи Клермонта. Отец Кец – ветеран Корейской войны, он не даст Коннора в обиду.

И тут из-за угла доносятся звуки борьбы. Появляется троица вооруженных мужчин – они тащат четвертого. Это Сэм. Его футболка – еще недавно белая – порвана и залита кровью, клетчатые пижамные брюки в грязи. Руки за спиной скованы наручниками.

– Сэм! – кричу я.

Он бросает на меня взгляд, и я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. У него из носа течет кровь, на щеке кровавый след. Один глаз распух и заплыл. Все внутри меня так и рвется к нему: огладить, ощупать, проверить, нет ли переломов.

Словно почувствовав это, Сэм качает головой. Велит держать себя в руках. «Коннор?» – одними губами произношу я, не желая, чтобы остальные вокруг слышали.

Сэм отвечает, тоже одними губами: «В порядке».

От облегчения у меня подкашиваются ноги. Выстрелы, которые мы слышали раньше, видимо, не достигли цели.

Тут к общему шуму присоединяется еще один голос, на этот раз женский, властный и гневный:

– Какого дьявола тут творится?

Это Кеция. Она запыхалась от подъема по подъездной дорожке на девятом месяце беременности, но старается этого не показать.

Мне остается лишь возблагодарить Господа.

Она врывается в царящий вокруг нас хаос, упирая руки в бока, с таким суровым лицом, что невольно обращает на себя внимание. Оценивает ситуацию, быстро пробегая взглядом по мне и Ланни, – убеждается, что с нами все в порядке, – после чего щурится на Сэма. Чертыхается себе под нос и кидается к нему:

– Иисусе, Сэм! Ты как?

Он с трудом держится на ногах, но в ответ говорит:

– Лучше не бывает.

– Он продолжал бежать, когда ему приказали остановиться, – объясняет один из копов, удерживающих Сэма.

– Да, оказывал сопротивление при аресте, – встревает второй в оправдание применения силы.

Ноздри Кец угрожающе раздуваются, губы кривятся в презрительной усмешке. Она трясет головой, потом разворачивается и видит мужчину-танка, стоящего поблизости. Кец явно его узнает.

– Дженкинс! Не потрудишься объяснить, что это такое? – Она обводит рукой наш двор – полдесятка полицейских машин, скорую и вертолет над головами.

– К нам поступил звонок. Несовершеннолетняя девочка в опасности, – отвечает тот.

– Что именно сказал звонивший?

– Мужчина и женщина, проживающие по этому адресу, торгуют своей дочерью. Тот, кто это сообщил, утверждал, что давно присматривал за домом, собирал доказательства, но сегодня услышал крики и призывы о помощи, а потом выстрел.

Кец высоко задирает бровь:

– И вы ему сразу поверили?

Дженкинс переступает с ноги на ногу:

– Он надежный источник.

– Кто? – требовательно спрашивает Кец.

Он не отвечает, говоря вместо этого:

– У нас были причины считать, что в доме применяют насилие, и обстоятельства требовали немедленного реагирования.

– Угу… А тебе не кажется, что это как-то слишком?

Теперь бровь задирает уже Дженкинс.

– Ты когда-нибудь бывала в тире с этими двумя? – спрашивает он, кивая на нас с Сэмом. – Все знают, что они вечно вооружены до зубов. И оба склонны к насилию.

Кец раздраженно фыркает:

– Ты ведь в курсе, что надо сразу предупреждать меня, если по этому адресу что-то происходит?

Он пожимает плечами:

– Ты разве не в декрете?

Кец проводит ладонью по лицу:

– Да брось ты, Дженкинс? Ты разве не слышал про подставы? Если б ты мне позвонил, я объяснила бы, в чем дело, и ты сэкономил бы кучу времени и денег налогоплательщиков.

Он сердито зыркает на нее:

– Я не полагаюсь на удачу. Тем более когда речь заходит о детях, а Сэма Кейда и так подозревают в убийстве.

– Ну, на девочку ты посмотрел, с ней всё в порядке. Правда же, Ланни? – Ее последние слова обращены к моей дочери.

– Если не считать, что эти уроды меня дико перепугали, а одна обезьяна вытащила из собственного гребаного дома посреди гребаной ночи, то да.

Я замечаю, как один из копов кривится от ее слов, и подавляю желание улыбнуться. Ланни всегда была бесстрашной – особенно с представителями власти.

Кец кивает:

– Значит, дело сделано. Очистите территорию. Вы закончили.

– Нет, мэм, – возражает Дженкинс, качая головой. – Сэм Кейд задержан за сопротивление при аресте. Мы этого так не спустим.

– Он еще и на офицера напал, – добавляет коп, держащий Сэма, и поднимает руку. Костяшки пальцев у него ссажены – очевидно, в процессе избиения моего партнера.

– Это плохая идея, Дженкинс, – предупреждает Кец.

Он натянуто улыбается:

– Здесь командуешь не ты. – Потом поворачивается к своим людям: – В машину его!

– А с ней что? – спрашивает коп рядом со мной.

Дженкинс мерит меня взглядом. Задираю подбородок и гляжу на него в ответ. Если он надеялся, что я спасую перед его напором, то напрасно. Я не уступлю. Тем более такому ублюдку.

Он машет рукой:

– Отпустите ее.

Коп рядом со мной удивленно переспрашивает:

– Ты уверен?

– Неохота возиться с лишними бумагами, – фыркает Дженкинс.

На мне расстегивают наручники, и в тот же миг Ланни хватает меня в объятия. Следующая – Кец; она обвивает меня руками, и я обессиленно приникаю к ним обеим.

– Изи прислал сообщение, – шепчет Кец мне на ухо. – Коннор у него, в безопасности.

У меня царапает в горле от слез облегчения. С признательностью киваю ей. Она прижимает меня крепче:

– Ты в норме?

Я не доверяю своему голосу и снова киваю, хотя не уверена, что это правда. Я уже ощущаю последствия адреналинового шока: конечности тяжелеют, к глазам подступают слезы. Несколько раз сглатываю, пытаясь вновь обрести контроль, прежде чем отпустить ее.

– Поверить не могу, что какой-то урод позвонил копам со своими погаными выдумками, а нам взломали дверь и вытащили из постелей посреди ночи! – выпаливает Ланни. Она страшно зла. Злость выносить куда проще, чем страх.

– Кажется, я знаю, кто им позвонил, – замечает Кец. – Видела один из пикапов Бельденов на вашей дороге у подножия холма. Я слишком торопилась к вам, чтобы притормозить и заглянуть, кто там внутри. Но не думаю, что Бельдены выбрались бы из дома в такое время без серьезной причины.

– Хочешь сказать, если б не знали, что намечается заварушка, и не хотели занять место в первом ряду, – договариваю за нее.

Кец кивает.

Я роняю голову на грудь; напряжение в плечах такое, что мне физически больно. Мы старались держаться тише воды ниже травы, но, судя по всему, этого оказалось недостаточно.

– Быстро же они узнали о нашем возвращении…

Ланни рядом со мной неловко ерзает.

– Это… хм, моя ошибка. Я сказала Флориде, что мы снова тут живем. – Она говорит это тихо, неуверенно, будто боясь меня рассердить. Флорида – одна из дочек Бельденов, примерно тех же лет, что и Ланни. В свое время она сыграла немаловажную роль в поисках Коннора, когда его несколько лет назад похитили религиозные фанатики.

– Но она поклялась не говорить никому из своей семьи, – добавляет Ланни.

Я гляжу на свою дочь. Я очень горда тем, какой удивительной женщиной она становится, и напугана, что ей еще очень многому предстоит научиться. Несмотря на все, через что она прошла, часть ее по-прежнему хочет верить людям. Видеть в мире что-то хорошее. Ланни не разучилась доверять. Это может быть слабостью, но я не хочу, чтобы она ее лишилась.

Придется научить дочку балансировать между оптимизмом и реальностью, не слишком озлобляясь.

– Народу тут мало, – обращаюсь я к ней. – Они все равно скоро узнали бы, что мы вернулись. Я только надеялась, что это не вызовет такой реакции. Ну или что они хотя бы дадут нам чуть больше времени, прежде чем снова пытаться выкурить нас отсюда.

– Я поговорю с Джаспером, – говорит Кец.

– Не беспокойся, – останавливаю ее, взмахнув рукой. – Это ничего не изменит. Они не слушались полиции раньше, с какой стати послушают сейчас?

Кец качает головой:

– Бельдены подставили вас, Гвен! Позвонили с ложным доносом, зная, что власти сразу пришлют вооруженный спецназ взламывать вашу дверь. Вас могли убить. Застрелить твоих детей.

Она права. Я ежусь при мысли о том, как легко сегодняшняя ночь могла закончиться гораздо печальнее. Бельдены – жестокие ублюдки, но раньше они никогда переступали черту настоящей, смертельной опасности. По крайней мере, с моими детьми.

До этого дня.

– Мы придумаем, как с ними разобраться, – говорю я ей.

– Если хоть чем-то смогу помочь – в рамках закона, – сразу дай мне знать. – Кец жестом указывает на свою машину, припаркованную в конце подъездной дорожки. – А пока давай я подвезу тебя в участок. И посмотрю, можно ли ускорить оформление бумаг на Сэма.

– Ты на девятом месяце беременности! Езжай домой. Я сама позабочусь о Сэме. Это не первое наше родео с полицией.

– Тогда давай я заеду к Изи и заберу Коннора. Они с Ланни могут сегодня переночевать у нас. Это куда безопаснее – по крайней мере, пока вы не почините дверь.

Я бросаю взгляд на дом и невольно морщусь. От входной двери остались лишь щепки, расколотая доска криво свивает с покосившихся петель.

– Я хочу с тобой, мам! – протестует Ланни.

Я обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

– Мне надо, чтобы ты побыла с Коннором, – объясняю ей. – Я волнуюсь, как сегодняшние события могли на него повлиять.

Больше ничего говорить не приходится – Ланни сразу кивает.

– И да, Ланни, – добавляю я. – Ты отлично справилась.

Она трясет головой:

– Нет. Я испугалась.

– Ну конечно, испугалась! И я тоже. Вооруженные люди ворвались в наш дом посреди ночи…

– И что? Я должна была убежать, как Коннор. Мы же это репетировали! Но я не успела вылезти в окно. Очень глупо было прятаться в шкафу…

Ланни злится на себя, и это разбивает мне сердце. Что жизнь делает с моими детьми… Крепче прижимаю ее к себе.

– Ты позаботилась о своей безопасности – вот что главное. Ты не запаниковала.

Она косится на меня так, будто хочет возразить, но в конце концов лишь бормочет «ладно», а потом разворачивается и бежит по подъездной дорожке к машине Кец. Мне хочется побежать за ней, крепко обнять и не отпускать. Хочется, чтобы мир перестал вертеться, а моя дочь – так быстро взрослеть.

Но это невозможно. Каждая пролетающая секунда приближает ее к независимости. К тому моменту, когда меня не будет рядом, чтобы защищать ее от угроз, подстерегающих на каждом шагу.

«Но сегодня я была рядом», – напоминаю себе. И ничего не смогла сделать. Лежала на полу, прижатая коленом, не в силах пошевелиться.

Я не справилась.

Все последние годы я считала себя их защитницей. Верила, что, пока я рядом, они в безопасности. Но это ложь. И это настоящая причина, по которой я должна начать доверять моим детям и давать им свободу: не ради дня, когда меня не будет поблизости, но ради моментов вроде сегодняшнего, когда я была, но это не имело значения. Когда они оказались сами по себе вне зависимости от моего присутствия.

Словно почувствовав мою внутреннюю борьбу, Кец кладет руку мне на плечо:

– Всё в порядке, Гвен.

Я все еще дрожу – последствия шока.

– Я могла сегодня их потерять, – говорю подруге, и у меня сжимается сердце.

– Но не потеряла, – напоминает она.

Я закрываю глаза и опускаю подбородок на грудь, пытаясь справиться с наплывом эмоций.

– Спасибо, что приехала.

Кец сжимает мою руку:

– Для этого и нужна семья.

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, постепенно овладевая собой.

– Думаю, самое время будить нашего адвоката и вытаскивать моего партнера из тюрьмы. Снова.