Странное это чувство – возвращаться в Стиллхауз-Лейк. Я бывала там несколько раз с нашего переезда, но сейчас, за рулем трейлера, загруженного нашими вещами, спешно собранными в Ноксвилле, чувствую себя совсем по-другому. Хотя этот переезд вроде бы временный, возникает ощущение постоянства.

Гравий подъездной дорожки шуршит под колесами, пока мы подруливаем к дому. Сэм выпрыгивает из кабины с телефоном в руке: пишет Хави, что мы прибыли и дети могут приезжать. Помогут таскать коробки.

Я сижу в кабине, глядя на дом, погруженная в воспоминания. Когда мы много лет назад сюда переехали, мне казалось, наша жизнь начинается с чистого листа. То было первое жилье, которое мы считали своим настоящим домом. Где я впервые с того дня ощутила, что у нас есть будущее, свободное от Мэлвина Ройяла. Мне надо было предвидеть, что он нас найдет – даже здесь…

Я вылезаю из машины и потягиваюсь, делая глубокий вдох. На улице холодно, и, хотя снега нет, тучи над головой угрожают в ближайшее время это изменить. От морозного воздуха у меня покалывает легкие, но знакомые запахи утешают душу: пахнет соснами, озерной водой и сухими листьями, устилающими землю. Я и забыла, как здесь тихо: ни машин, ни вертолетов над головой… Только постукивание мотора, охлаждающегося под капотом, да скрип дверец трейлера, которые открывает Сэм.

Вдалеке, погромыхивая, тащится по дороге вокруг озера ржавый пикап. Не доезжая до нашего дома, он сворачивает на небольшую гравийную площадку перед щелястым сараем, где покачиваются на воде несколько небольших стареньких лодок. Из грузовика вылезает старик, его седые волосы треплет ветер. Он роется в кузове пикапа, доставая оттуда удочку и банку с наживкой. Натягивает на голову шерстяную шапку и бредет к лодке по расшатанным мосткам. Завести мотор ему удается не сразу, но в конце концов я слышу приглушенное пыхтение, и лодка отходит от пирса, направляясь на глубоководье. По гладкой поверхности воды пробегают мелкие волны, разбивая отражение серого неба.

Я ежусь, представляя себе, какие секреты могут хранить эти воды.

Когда мы только переехали сюда, из озера вытащили трупы двух девушек. Убийства были в точности похожи на те, что совершил Мэлвин. Ему нравилось пытать своих жертв, подвесив на крюк, а потом топить, привязав к их ногам цементные блоки, в ближайшем озере, где у него образовался целый сад из разлагающихся изуродованных тел. После того как местная полиция узнала, кто я на самом деле такая, я сразу оказалась под подозрением из-за этих новых убийств. В конце концов убийцей оказался один из них – офицер Грэм был соседом, отцом и… фанатом Мэлвина Ройяла. Нам еще повезло выжить.

Из размышлений меня вырывает звук другой подъезжающей машины. Эту я узнаю: мой универсал. Ланни паркуется рядом с пикапом Сэма. При виде детей, целых и невредимых, я выдыхаю с облегчением. Хотя бы часть вечного напряжения спадает с моих плеч.

Коннор вылезает из кабины первым. Я немедленно хватаю его в объятия, на которые он, пусть и ворча, отвечает. Вдыхаю знакомый запах его волос, впечатавшийся мне в сердце с первого же момента, как я взяла его на руки после родов.

– Ты в порядке, милый?

Он выворачивается из моих объятий:

– Все нормально.

Ответ слишком туманный, и он меня тревожит. Мы разговаривали несколько раз с их отъезда из Ноксвилла, но по телефону сложно понять, что мои дети действительно чувствуют. Отвожу со лба сына прядь волос.

– Уверен?

– Мне все равно никогда не нравилось в Ноксвилле, – говорит он, пожимая плечами.

Ответ немного меня удивляет, хотя с чего бы? Прежде чем я продолжу расспрашивать, Коннор разворачивается и идет к трейлеру.

– Помогу Сэму с вещами.

Ланни у него за спиной выбирается с водительского сиденья универсала. Я отмечаю, что она прячет ключи в карман вместо того, чтобы вернуть мне. Уверена, ей понравилось иметь машину в своем полном распоряжении, хотя у меня не вызывает сомнений, что Хави и Кец внимательно следили за тем, куда она ездит.

– Привет, мам, – здоровается Ланни, будто сегодня самый обычный день. Будто она недавно не видела окровавленного трупа в нашей гостиной. Будто вся наша жизнь не перевернулась в считаные мгновения.

Я распахиваю объятия, и Ланни подчиняется. Крепко прижимаю ее к себе, мечтая снять с дочери груз последних нескольких дней.

– Спасибо, что позаботилась о брате, – говорю ей. – Ты отлично справилась, когда надо было бежать из дома. Я тобой горжусь.

Она закатывает глаза:

– Ты же долбила нам правила миллионы раз.

– И ты жаловалась на девяносто девять процентов из них, – напоминаю ей.

– Ну, как видишь, в действительности я слушала.

– Слушала, – признаю я, начиная понимать, что в поисках изъянов и слабых мест в нашей системе безопасности не уделяла достаточного внимания успехам. Сейчас важно подчеркнуть, что мои дети действовали правильно.

Ланни косится на пикап за моей спиной:

– А где Ви? Решила все-таки не ехать?

Как только мы приняли решение о переезде, то сразу спросили Ви, хочет ли она присоединиться к нам в Стиллхауз-Лейк. Сначала она сказала «да» и даже помогала мне собирать вещи. Но сегодня утром передумала.

– Не захотела бросать обучение в салоне, – отвечаю дочери. – Говорит, ей там хорошо. Мы сказали, она может приехать в любой момент. Так что мы ее скоро увидим, не сомневаюсь.

Ланни хмурит лоб:

– А моя поездка в Вашингтон? Она в силе?

Я развожу руками:

– Мне очень жаль, милая.

– То есть Ви позволяется быть взрослой, а мне нет?

Я начинаю протестовать, но Ланни поднимает вверх руку:

– Неважно. Ты все равно меня не отпустила бы. Все мы знали, что ты передумаешь.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, но Ланни права. Собственно, пока она не спросила, я вообще не вспоминала о поездке. От этого я начинаю чувствовать себя отвратительной матерью, а еще вспоминаю, как легко опять впасть в прежнюю паранойю с постоянной бдительностью, высматриванием новых угроз и излишними предосторожностями. Со всем, от чего я пообещала Ланни отказаться, чтобы наша жизнь стала хоть чуть-чуть похожей на нормальную.

Вот только в этот раз все по-другому. В нашем доме убили человека. Пока мы не поймем, кто это сделал и почему, я не собираюсь выпускать детей из виду. Ланни придется смириться.

– Мне очень жаль, детка, – повторяю я. Мне правда жаль. Ужасно, что приходится требовать от нее идти на жертвы. Снова.

Она пожимает плечами:

– Я привыкла.

Ее слова для меня как физический удар. Моим детям слишком от многого приходится отказываться. Их наказывают за преступления отца, и это нечестно.

Тем больше у меня причин положить этому конец. Я должна придумать, как вернуть Ланни и Коннору их жизни. Позволить им взрослеть без тени Мэлвина Ройяла, постоянно нависающей над головами.

Остаток дня мы проводим, разгружая трейлер и разбирая коробки. Постепенно дом снова приобретает жилой вид. Коннор вешает на стену своей спальни постеры, Ланни заставляет свою половину полки в ванной причудливой коллекцией баночек и флаконов.

На то время, что дом предлагался в аренду, мы убрали часть наших вещей в убежище, прилегающее к кухне, превратив его в подобие кладовой. Я отодвигаю в сторону стеллаж, перегораживающий дверь, и ввожу код, отпирающий замок. Сама комната небольшая; стены заклеены постапокалиптическими плакатами, из-за которых Коннор окрестил ее «убежищем от восстания зомби».

Коробки стоят в одном углу; в другом – мебель, которую мы не хотели оставлять арендаторам, включая деревянные уличные кресла, сколоченные Сэмом и Коннором собственноручно. Я начинаю вытаскивать их на террасу, уже предвкушая, как буду посиживать там после ужина с бутылкой пива. Сэм берет пару коробок с надписью «Кухня» и начинает разбирать, вытаскивая наше кухонное оборудование. Мы почти не разговариваем за работой. Ланни подключила телефон к колонке у себя в комнате, и оттуда гремит саундтрек к «Гамильтону». Время от времени я слышу, как Сэм подпевает, и улыбаюсь.

Последние несколько дней дались ему нелегко. Собственно, как и всем нам. Мне важно, что, несмотря на напряжение, в нашей жизни еще осталось место для радости. Сейчас, в эти минуты, у нас все хорошо: мы живы, здоровы и вместе.

Никогда больше не буду принимать это как должное.

Мы еще распаковываемся, когда я слышу шелест гравия под колесами. Мой первый порыв – схватиться за оружие, но, выглянув в окно, я вижу знакомый внедорожник, паркующийся рядом с моим универсалом. Бросаюсь к двери, отключаю сигнализацию и выскакиваю наружу ровно в тот момент, когда Кец, огромная, как дирижабль, кое-как выкарабкивается с пассажирского сиденья. На ней черные легинсы и белая куртка, туго обтягивающая громадный живот. При виде подруги – такой сияющей и здоровой – у меня на глаза наворачиваются слезы. Как прекрасно, что внутри у Кец растет маленькое существо, крутится и пинается, готовясь родиться в наш мир! Это напоминает мне, что жизнь продолжается. И что всегда есть надежда.

– Кец! – восклицаю я, прижимая руки к сердцу. – До чего я рада тебя видеть!

Я бросаюсь к ней. Она закатывает глаза:

– Я огромная и переваливаюсь как утка.

Тянусь к ней и крепко обнимаю. Ее живот упирается в мой.

– Поверить не могу, что тебе скоро рожать… Как ты себя чувствуешь?

– Врачи говорят, время еще есть, – сообщает она. – До сих пор не могу решить, хорошо это или плохо. Надо закончить еще кучу дел.

– Каких же? Мы можем чем-то помочь?

– Прошлым вечером она отдраивала посудомойку, – вставляет Хави. – Я застал ее врасплох.

Я смеюсь:

– Когда я была беременна Ланни, то вычистила парогенератором все матрасы и протерла шваброй стены. Гормоны – это вам не шутка.

Кец задумчиво прищуривается.

– Никакого мытья стен, – мотает головой Хави, целуя ее в щеку.

Кец хмурится и поджимает губы. Меня не удивит, если назавтра я узнаю, что посреди ночи она с ведром и тряпкой драила стенные панели.

– Мы ужин привезли, – объявляет Хави, меняя тему. – И еще пару мелочей, чтобы порадовать вас.

Он направляется к кузову машины, полному пакетов. Кец ковыляет следом за ним, и он со смехом ее отгоняет, предупреждая:

– Никаких тяжестей.

Она закатывает глаза:

– Я не инвалид! Сам знаешь, как я ненавижу чувствовать себя бесполезной.

Хави отбирает у нее сумки:

– Ты не бесполезная – в тебе растет наш ребенок. Поэтому отдыхай, пока есть возможность.

– Мне не помешает перерыв, – обращаюсь я к ней. – Давай посидим на террасе.

Разгрузив багажник, Хави, Сэм и дети начинают разогревать ужин; я улыбаюсь их болтовне. Ланни и Коннор спорят, кому резать овощи для салата. Я беру из холодильника пару бутылок с напитками и выхожу на улицу. Несмотря на холод, Кец устроилась на террасе, задрав ноги на перила, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Протягиваю ей бутылку воды, а себе открываю пиво.

– У меня для тебя подарок. – Не открывая глаз, она тянется к соседнему креслу и берет оттуда пакет. Протягивает его мне: – Добро пожаловать домой.

– Кец, не надо было!..

Она пожимает плечами:

– Как только увидела его, сразу подумала о тебе.

Я раздвигаю оберточную бумагу и вижу на дне пакета коробку. Открываю – в коробке большой складной нож. Он розовый, а на рукоятке выгравированы цветочки. Не удержавшись, громко смеюсь.

– Оружие девушке никогда не помешает, – говорит Кец.

– И правда, – отзываюсь я. Сую нож в карман и усаживаюсь на кресло с ней рядом. Кец, повозившись, передает мне край своего пледа. Я вздыхаю, все мышцы болят после спешных сборов и переезда.

– Ну а как ты себя чувствуешь на самом деле? – спрашиваю я.

– В ужасе. Вчера вечером сказала Хави, что передумала заводить детей.

– И что он ответил?

– Что уже малость поздновато.

Я смеюсь:

– Тут не поспоришь.

Кец вздыхает и глядит на озеро:

– Я не готова рожать. И дело не только в физической стороне. Просто, пока ребенок у меня внутри, я могу позаботиться о нем. А когда он окажется снаружи… – Она с отсутствующим лицом гладит живот. – Это тяжело, когда видела худшее в людях. Когда знаешь, в какой мир отпускаешь дитя… – Она перекатывает голову по спинке кресла и поворачивается ко мне. – Когда-нибудь становится легче? Страх проходит?

Я думаю о том, сколько раз за день проверяю локацию детей в приложении. Как у меня подскакивает сердце, когда мобильный звонит, а их нет дома. Вспоминаю приступ паники при виде писем о приеме в колледж у Ланни, когда я поняла, что она может уехать от нас раньше, чем я ожидала.

– Хотелось бы мне ответить «да»…

– Ну спасибо, полегчало, – ворчит Кец.

– Ты не можешь вечно защищать своих детей, но можешь стать для них безопасным прибежищем. К тебе первой они обращаются за утешением. Пока они маленькие, твой запах, прикосновение, объятия исцеляют буквально всё. Это как магия.

– А когда они становятся старше? – настаивает Кец.

– Тогда остается надеяться, что ты научила их выживать.

– Ты научила?

«Не совсем», – думаю про себя. Я никогда не буду уверена. Но в этом-то и проблема. Я должна их отпустить, пускай даже не готова.

– Я стараюсь. Вдалбливаю правила безопасности, пока они не станут второй натурой. Но, мне кажется, я не учу их по-настоящему жить. Быть счастливыми. Я вижу, как мои дети привыкают отстраняться, не заводить друзей, и волнуюсь, что в погоне за выживанием не успела показать им, зачем оно нужно.

В этом трудно признаваться, но такова правда.

Кец вглядывается в мое лицо. Я смотрю на озеро: вода постепенно темнеет, и на ней отражаются последние солнечные блики. Я думаю о том, как можно подвести детей – при всей своей любви и самопожертвовании, которых никогда не будет достаточно. Нельзя заставить мир любить их, как ты их любишь. Нельзя заставить его так же, как ты, заботиться о них. Нельзя принудить его ценить их, и поддерживать, и понимать. Больно осознавать, что мир не всегда будет к ним добр. Что будут дни, когда они будут плакать, а тебя не будет рядом, чтобы их обнять. И, еще хуже, они не будут хотеть твоего присутствия.

Я столько всего хочу для моих детей! И мне невыносимо, что я не смогу им этого дать. Но не стоит сейчас говорить это Кец. Моей подруге, чей путь в материнстве только начинается.

– Ты хорошая мама, Гвен. – Она тянется ко мне и берет за руку.

У меня перехватывает горло. Я не решаюсь заговорить. Кец дает своим словам повисеть в воздухе пару мгновений, затем продолжает:

– И твои дети замечательные. Такие заботливые и любящие! Коннор увидел образцы краски, которые я пробовала на стене в будущей детской и, не спрашивая, взялся за ремонт. Они с Ланни съездили за всем необходимым, и, когда я вернулась домой с работы, комната была готова. Они даже закрыли двери и распахнули окна, чтобы ее проветрить, чтобы меня не побеспокоил запах. – Она сжимает мои пальцы. – Это благодаря тебе, Гвен. Ты их такими вырастила.

Мои губы, дрогнув, складываются в улыбку. Ни Ланни, ни Коннор не упоминали об этом в наших разговорах по телефону. Слушая, как они проявили себя, я не могу ими не гордиться.

– Мне бы хотелось, чтобы жизнь у них была легче, – признаюсь я.

Кец усмехается:

– Жизнь вообще нелегкая. Любой, кто говорит иначе, либо лжет, либо пытается что-нибудь продать, либо набирает подписчиков в соцсетях.

Я гляжу на подругу. Она понимает, через что прошла моя семья – что с нами сделали преступления Мэлвина Ройяла и их последствия. Она едва не лишилась из-за них жизни. Кец отказалась отпускать меня одну на встречу с Джонатаном Уотсоном, в результате чего психопат похитил ее и держал заложницей на верхушке маяка. Он угрожал убить ее и ее неродившегося ребенка, но она выдержала. Благодаря ей я выжила при той встрече. Если б она не крикнула мне прыгать с железной лестницы, по которой я поднималась, меня убило бы током[4].

– И каково вернуться в Стиллхауз-Лейк?

Мгновение я обдумываю ее вопрос. Поднимаю глаза на темное небо, ощущая дуновение прохладного ветра на щеках, и смотрю на звезды. Я уже забыла, каким тихим может быть мир. С этой тишиной приходит ощущение покоя. То, что я нахожусь именно здесь, внезапно кажется очень правильным.

– Я знаю, что с этим местом связано много плохих воспоминаний, но мне больше помнятся вечера, когда я сидела здесь и глядела на озеро, представляя наше будущее с детьми. Здесь я обрела мужество начать жизнь заново. Возвращение напоминает мне о клятвах, которые я себе тогда дала. Что мы найдем способ двигаться вперед. Здесь по-настоящему начался мой путь, и я нутром всегда чуяла, что здесь же он должен закончиться. Стиллхауз-Лейк – то место, где я окончательно упокою память о Мэлвине Ройяле.

– Есть идеи, как это произойдет? – спрашивает Кец.

Я смеюсь:

– Пока никаких. Зато желания выше крыши.

Кец смеется, а потом медленно, удовлетворенно выдыхает, круговыми движениями гладя живот.

– Боюсь показаться эгоисткой, но я рада, что ты здесь. Рада не только за себя – в первую очередь за малыша.

Я тронута ее замечанием. До глубины души.

– Смотри не пожалей. Куда бы я ни подалась, со мной приходят неприятности.

– Ничего такого, с чем мы не смогли бы справиться, – решительно возражает Кец.

Очень надеюсь, что она права.