Во сне я вновь оказалась в том мире, в котором папа был еще жив. Мы сидели вместе в светлой комнате, и пахло полынью, которую он добавлял в мятный чай. Он решал кроссворд и грыз колпачок ручки, обдумывая ответ на какой-то вопрос. «Пять букв, Нора. Отец всего, король над всем сущим. Что думаешь?» – «Война», – ответила я, не поднимая головы от пианино. «Точно! Спасибо, Норайни». Потом я открыла глаза, и стены спальни надвинулись на меня, их яркая и пустая белизна давила. Тяжесть повисла на плечах, как ненужное пальто в жаркий день. Просыпаться теперь было труднее всего: в момент пробуждения я вспоминала, что его больше нет.

Я повернулась на бок и свернулась калачиком. С комода на меня смотрела юная версия меня самой, там стояла фотография нашего джаз-банда, сделанная прямо перед школьным концертом в выпускном классе. Черное платье, волосы стянуты в строгий пучок, недовольная мина на лице. Как же мне не терпелось тогда поскорей уехать из дома! А сейчас я бы многое отдала, чтобы провести с ним здесь еще один день. Я закрыла глаза в надежде снова заснуть, но все было бесполезно, сна ни в одном глазу. Одевшись, я включила Колтрейна и устроилась на кровати с ноутбуком, чтобы написать директору. Я заменяла учительницу английского языка, которая ушла в декретный отпуск, и мне необходимо было объяснить директору школы свой неожиданный отъезд – ведь я сразу же уехала из Окленда, как только услышала о несчастном случае. В письме я описала ситуацию и выразила надежду еще поработать в школе, хотя и знала, что он найдет мне замену и такую хорошую стабильную работу мне уже не найти. И тут из прихожей послышались голоса.

Когда через пару минут я вошла в гостиную, на кожаном диване, скрестив ноги, сидела детектив Коулман с папкой на коленях. У нее были темные глаза и длинные ресницы, торчавшие, как сосновые иголки. Правую бровь пересекал небольшой шрам. Мама держала в руках фотографию в рамке и показывала ее детективу. «Это 1980 год, до того, как мы переехали в Калифорнию».

– Здравствуйте, – сказала я, детектив встала и пожала мне руку.

Но стоило Коулман сесть, как мама заговорила снова.

– Это мой муж Дрисс, а это я. Между нами наша дочь Сальма. Ей тогда было два года. А это… Нора, как называется башня, которая предупреждает корабли в море?

– Маяк.

– Точно. А позади нас маяк в Касабланке.

– Вы приехали из Марокко, миссис Геррауи? – спросила Коулман.

– Да, в восемьдесят первом году. Это долгая история.

– Принести вам что-нибудь, детектив? – предложила я.

– Кофе, если у вас есть. Но, пожалуйста, не утруждайтесь только ради меня.

Я пошла на кухню, высыпала из кофеварки спитой кофе и засыпала новый. Много лет подряд отец рассказывал эту историю о своей прежней родине, я столько раз слышала его рассказ; слушать это снова было просто невыносимо. «Была суббота», – говорил он. Так он начинал каждый раз. «Была суббота. Последняя суббота перед экзаменами». Думаю, он так любил рассказывать об этом, потому что его история казалась ему воплощением американской мечты: Иммигрант Пересекает Океан, Открывает Бизнес, Добивается Успеха.

Он рассказывал ее время от времени, просто чтобы напомнить себе, что все у него сложилось хорошо. Но все изменилось одним сентябрьским утром. Во всяком случае, для меня. Я первая почувствовала запах дыма. Я крутила ручку радиоприемника в машине, пыталась поймать станцию, по которой не передавали бы рекламу. Рядом со мной отец барабанил пальцами по рулю в ожидании, когда светофор переключится на зеленый.

– Просто поставь новости, – сказал он.

Но от новостей меня уже тошнило. Поэтому я и настояла на том, чтобы поехать с папой на работу в это субботнее утро. Я не могла больше всего этого выносить. Я выбрала станцию с классической музыкой, откинулась на спинку сиденья и погрузилась в многоцветье звуков. И тут запахло дымом. Когда папа свернул налево, на 62-е шоссе, я увидела поднимающийся к небу серый столб дыма. Сначала я решила, что горит машина или пропановый баллон, но, когда мы подъехали ближе, поняла, что дым идет из пончиковой.

Мы свернули за угол и увидели, что «Пончики Алладина» горят, как стог сена. Отец в ту же минуту выскочил из универсала и вытащил из кармана мобильник, и тут к нам подбежал мистер Мелендес из магазина «7-Eleven» через дорогу.

– Я позвонил девять-один-один, – сказал он.

Мистер Мелендес рассказал, что менял бумагу в кассовом аппарате, когда услышал визг шин. Он не придал этому значения, но вскоре почувствовал запах дыма, проникавшего сквозь дверь, – смесь бензина, гари, плавящегося пластика и карамелизующегося сиропа. Годы спустя запах дыма, даже если он исходил от барбекю на пляже, пробуждал во мне воспоминание об этом поджоге. Я стояла тогда рядом с отцом и смотрела, как пламя лижет вывеску пончиковой, пока стеклянная рама не треснула. Какофония сирен вдалеке становилась все громче, она переросла в оглушительный рев, когда пожарные подъехали к стоянке. Под струями брандспойтов дым стал мутно-белым, у меня заслезились глаза и защипало в носу.

Причину возгорания обнаружил младший офицер пожарной охраны округа Сан-Бернардино: кирпич, завернутый в пропитанную горючим веществом тряпку.

– Самодельная, – констатировал он.

– Знаю, – ответил отец. Потом он сказал, что видел такие штуки во время протестов в Касабланке в 1981 году. Он разглядывал кирпич и в недоумении качал головой. Думаю, папа в этот момент неожиданно для себя осознал, что преодолел больше 9000 километров, чтобы поселиться в безопасной стране, и вот теперь, даже в этой стране, он не в безопасности.

Когда мы вернулись домой, мама сидела в той же позе, в какой мы оставили ее в шесть утра. Она сидела на диване, поджав под себя одну ногу, и смотрела новости, где бесконечно повторяли кадры с горящими нью-йоркскими башнями-близнецами.

Увидев нас, она встала.

– Что случилось? – спросила мама.

Отец рассказал ей.

Я прошла мимо них к себе в спальню, сняла пропахшие дымом футболку и джинсы. Но даже после душа запах сажи преследовал меня. Ею пропахли все волосы. Из гостиной доносился вечный саундтрек моей жизни: родители кричали друг на друга.

– Мы должны уехать, – говорила мама.

– Куда?

– Вернуться домой. В Касу.

– Мы не можем вернуться, Мариам.

– Конечно можем. – Мама убеждала отца, что в Марокко сейчас все не так, как прежде, что теперь все по-другому. Но папа так не считал. К тому же он прижился в Мохаве и больше не мог себе представить жизнь в таком большом городе, как Касабланка. – Поселимся в Марракеше, тебе всегда там нравилось.

– А как же Нора? Она еще не окончила школу. Нет-нет. Мы не можем переехать.

Даже после того, как я вернулась в гостиную, они продолжали говорить обо мне, будто меня рядом не было. Они спорили день изо дня, беспрерывно. И чем больше они спорили, тем чаще мама обращалась к Корану. После терактов именно в нем она нашла утешение и читала его каждое утро после выпуска новостей, чтобы успокоится. За обеденным столом она часто цитировала священную книгу на арабском со своим идеальным произношением, которое никто из нас никогда не смог бы повторить. И она снова начала молиться. Раньше мама никогда не проявляла такого интереса к религии, а отец принял эти перемены, хотя они и застали его врасплох. Однако когда однажды вечером он пришел домой и обнаружил все свое пиво в мусорном ведре, он отправился спать, не сказав маме ни слова.

Так продолжалось восемь месяцев – этот период я назвала потом холодной войной. Каждое утро мама доставала пиво из холодильника, выливала его в раковину и выкидывала бутылки в мусорное ведро, а отец каждый вечер приносил домой новую упаковку из шести бутылок. Когда он поставил в гараже отдельный холодильник, она набила его мясом и овощами. Отец жаловался, что у него нет свободы в собственном доме; мама возражала, что не чувствует себя в безопасности. Он стал реже бывать дома, она стала ходить на карате.

Боевые действия утихли после того, как отец получил страховое возмещение и купил на эти деньги старый ресторанчик. Он назывался «Закусочная». Более американского названия и не придумаешь.

– Все теперь наладится, – обещал он маме. – Вот увидишь.

Так закончилась холодная война, и в дом вернулся шаткий мир. Но в результате этого годового противостояния я не могла дальше жить дома; бесконечные ссоры родителей стали невыносимы. Колледж рисовался мне тихой гаванью, и я отчаянно хотела уехать.

К тому моменту, как я вернулась с кофейным подносом, мама уже поставила фото обратно на каминную полку, втиснув его между цветной свадебной фотографией Сальмы и Тарека и отпечатками ручек близнецов в рамке. Другая фотография отца, вынутая из рамки, лежала на журнальном столике перед Коулман.

– У вас есть дети, детектив? – спросила мама.

– Да, – ответила Коулман. – Мальчик. Майлз.

– Сальма – стоматолог. Она отлично ладит с детьми.

Я налила детективу кофе.

– Майлз в честь Майлза Дэвиса?

– Нет, в честь Майлза Эйкена. Муж любит баскетбол.

Коулман отпила кофе и подождала, пока я сяду, прежде чем открыть папку.

– Миссис Геррауи, вскрытие подтвердило, что ваш муж стал жертвой дорожно-транспортного происшествия. Водитель машины, сбившей вашего мужа, скрылся с места происшествия. Мистер Геррауи получил многочисленные травмы как непосредственно от удара в правую часть тела, так и от последующего падения на тротуар: перелом бедра и пяти ребер, пробитое легкое и кровоизлияние в мозг. Судя по всему, он переходил Шестьдесят второе шоссе на перекрестке с Чемеуэви, шел к месту, где припарковал машину, когда его сбил автомобиль или пикап, ехавший на восток, в результате чего его отбросило на северную сторону Чемеуэви. Судмедэксперт сказал, что степень тяжести полученных травм позволяет предположить, что он скончался почти мгновенно. Скорее всего, смерть насупила около половины десятого вечера двадцать восьмого апреля.

Каждый раз, когда я думала о несчастном случае, я пыталась представить себе эту сцену, которую была бессильна предотвратить и которая обрела вдруг неожиданную четкость. Новые подробности только усугубили мои страдания. Я не знала, что он ударился головой и что у него было пробито легкое. Как долго он умирал? Мерил ли он время, считая вдохи, ожидая, что кто-то придет к нему на помощь? Новая боль пронзила меня, такая острая, что захотелось закричать.

Коулман замолчала. Думаю, она решила дать нам время переварить новости. На другом конце дивана кошка подняла мордочку, понюхала воздух и выбежала из гостиной.

– Аль-Лятиф[10], – прошептала мама, – Аль-Лятиф.

– Хочу добавить, – сказала Коулман, – что обычно на этом этапе расследованием занимается дорожная полиция, но я уже три дня веду дело, и они попросили нас довести его до конца.

Облегчение скользнуло в мамином взгляде, она была рада, что ей не придется заново рассказывать все кому-то новому и незнакомому. Коулман достала еще один листок из папки с документами, и я заметила, что у нее обкусанные ногти. С этой привычкой я боролась всю начальную школу и победила ее только в средней. Вкус специального лака, которым я покрывала ногти, чтобы перестать их грызть, вернулся ко мне с прежней остротой. Сильный. Горький. Устойчивый.

– Также у меня есть предварительный отчет криминалистов, – сказала Коулман.

Надежда шевельнулась во мне. Телешоу научили меня, что на месте преступления, при вскрытии, в лабораторном анализе всегда находят улики. Я приготовилась услышать об отпечатках пальцев, следах ДНК, о небрежно выкинутом из окна окурке, о следах шин на асфальте, о пряди волос, извлеченной пинцетом из сточной канавы. Вместо этого Коулман заговорила об автомобильной краске.

– Криминалисты обнаружили микроскопические частицы краски на одежде жертвы, вероятно от машины, которая его сбила. Белая краска, судя по всему.

– А часто машины красят в белый? – спросила я.

– Боюсь, очень часто. Большинство моделей.

– Значит, это все равно что искать иголку в стоге сена.

Лицо Коулман смягчилось.

– Я бы не стала делать такие выводы. Необходимо дождаться полного лабораторного отчета. Когда они закончат анализ, они смогут точно определить цвет машины и, возможно, сумеют сказать о ней что-то еще.

– А свидетели? – спросила мама. – Неужели никто ничего не видел?

– Нет, миссис Геррауи. Мы обошли дома и конторы рядом с местом преступления, но не смогли найти ни одного свидетеля. Я продолжу поиски. Опубликую объявление с просьбой о помощи в газете «Хай-Дезерт стар». Для этого я и попросила у вас фотографию, – детектив постучала пальцем по фотографии, которую мама вынула из рамки и положила перед ней на журнальный столик.

Я вспомнила, что Джереми Горецки хвалил детектива Коулман. Да, она и правда казалась милой, было очень любезно с ее стороны прийти к нам сразу же после того, как я позвонила в участок и поинтересовалась, нет ли какой-то новой информации. И все же расследование как будто не особо продвигалось. Прошло три дня, и за это время убийца мог спрятать машину, перекрасить ее, избавиться от нее. Черт, он, скорее всего, сделал и то, и другое, и третье. Меня захлестнула волна горя, на мгновение я словно онемела. То, что произошло, не имело никакого смысла. Отец так ловко, всю свою жизнь, уворачивался от несчастий: протесты в Касабланке заставили его переехать в Калифорнию; после поджога он сумел купить закусочную. И вот беда все-таки настигла его.

Коулман закрыла папку и сунула ручку в карман рубашки.

– Спасибо за фотографию, – сказала она.

Мама потянулась к кофейнику.

– Еще кофе.

– Нет, спасибо, миссис Геррауи. Я лучше пойду.

– Мне завтра позвонить вам? – спросила я.

– Если хотите. Но я сама позвоню, как только появятся новости.

Я проводила детектива до двери и смотрела, как она выезжает на патрульной машине задним ходом с подъездной дорожки. Ветер разносил по дороге пыль и грязь. Лай койота вдалеке превратился в вой.