Я старалась не заснуть, поэтому включила радио и искала на волнах передачу Клаудии Корбетт. Обычно она идет в обеденное время, и я слушаю, пока чищу картошку и режу петрушку, но из-за популярности программу повторяют в десять вечера. В тот вечер на передачу позвонила молодая женщина и рассказала, что вышла замуж всего полгода назад, и что они с мужем уже ссорятся, потому что он хочет переехать в Портленд, чтобы стать фотографом-натуралистом, а ей не хочется терять работу в страховой компании в Солт-Лейк-Сити, и что ни один из них не готов изменить решение. «Послушайте, – резко ответила ей Клаудия, как она иногда делает, когда позвонивший начинает нести чушь и не желает признавать очевидного, – никто не говорил, что брак – это легко. Брак – это работа».

Когда мы тридцать пять лет назад переехали в Америку, на многие вещи я просто не знала, как реагировать: оружейные магазины рядом с парикмахерскими, автострады, переплетенные друг с другом, будто нити в клубке пряжи, люди, которые стучатся в дверь, чтобы поговорить об Иисусе, двадцать видов молока в продуктовом, знаки с надписью «Даже не думай тут парковаться». Помню, как я показывала один такой Дриссу. «Здесь даже есть знаки, запрещающие думать!» Но больше всего меня поражало то, как любят американцы исповедоваться на телевидении. Мужчины рассказывали о своих интрижках, пагубных привычках и зависимости от азартных игр, женщины делились проблемами лишнего веса, говорили о пластических операциях и внебрачных детях; даже подросткам было что сказать, в основном о своих ужасных родителях. И все это было вроде как в порядке вещей. Я не могла оторваться. Телевизор стоял на шкафу с хозяйственным инвентарем в задней части пончиковой, и, пока я мыла посуду или полы, я смотрела «Салли» или «Донахью», которых тогда показывали в середине дня, когда в заведении было тихо. Брат говорил, что телевизор поможет мне лучше понимать английский, я и правда выучила много новых слов, таких как «тест на отцовство», «искусственное оплодотворение» и «эпидемия СПИДа». Но главной моей проблемой были не незнакомые слова, а произношение, я легко могла сказать «стол», имея в виду «ствол», или «тугой» вместо «другой». Мне не хватало практики. В Касабланке у меня было две сестры, три дяди и восемь кузенов, а здесь, в Калифорнии, от всей моей семьи остался только брат, и то, чтобы увидеть его, надо было проехать двести с лишним километров. Я не осознавала, как это далеко, пока мы не перестали видеться каждый день и не начали встречаться не чаще раза в месяц, а иногда и того реже. Я как будто потеряла всех родных, стала сиротой, и для меня это оказалось самым трудным в новой американской жизни.

Однажды мы пошли в «Стейтер бразерс»[8] на 62-й. К тому времени мы прожили в Мохаве уже почти девять месяцев, но это была наша первая зима здесь, и мы еще не привыкли к холоду, поэтому я укутала Сальму в зеленое шерстяное пальто, которое купила для нее в секонд-хенде. Она сидела в тележке для покупок, это было еще одним непривычным для меня американским новшеством, но ей нравилось кататься по магазину, а я не видела в этом ничего плохого. Я просмотрела купоны, которые мы вырезали из газеты, и нашла скидку на резаные помидоры в банке, но ни на одной полке в этом магазине их не было. «Уверен, у них есть эти помидоры», – сказал Дрисс. Он всегда был таким, всегда верил, что все получится, даже если дело касалось глупых мелочей, поэтому он искал банку, а я ждала и тряслась от холода в джинсовой куртке. Тут мимо нас прошла покупательница с тележкой, от нее пахнуло ароматом розовой воды, и в то же мгновение я оказалась в Касабланке рядом с сестрами. Мы накручиваем волосы на бигуди и красим губы помадами разных цветов, любуемся на себя в зеркале на туалетном столике, под рамку которого вставлена фотография Шадии[9]. Ее великолепную прическу, пышный начес, мы и пытаемся повторить. Радио включено, мы ждем, когда диджей поставит композицию «Би Джиз», позже к нам придут друзья, и все вместе мы пойдем в кино, смотреть фильм с Рошди Абаза в главной роли.

Сама не зная почему, я пошла за этой женщиной по проходу, вдоль большого холодильника, из которого она взяла молоко, масло, яйца и сок в таком количестве, что хватило бы на большую семью. Затем мы прошли к угловой витрине, на которой она выбрала новый ланч-бокс с картинкой из кинофильма «Инопланетянин»: инопланетянин и мальчик соприкасаются пальцами, и между ними мерцает лучик света. У женщины были длинные каштановые волосы почти такого же оттенка, как у меня, только она расчесывала их на прямой пробор, и помню еще ее пальто с огромными подплечниками по тогдашней моде. Она перешла в другой отдел и стала выбирать муку для выпечки из десятков вариантов, красовавшихся на полке.

– Здравствуйте, – сказала я. Женщина обернулась, вопросительно приподняв брови, ее губы растянулись в неловкой улыбке.

Мне хотелось сказать ей: «Меня зовут Мариам. А вас как зовут? Вы живете поблизости? Чем вы занимаетесь? У вас есть дети? У меня дочь, ей три года. Вы не хотите как-нибудь выпить со мной чаю? Вы хотите испечь торт? Я знаю отличный рецепт. Но эту муку брать не стоит, она не подходит для тортов». Но, когда я открыла рот, ничего этого сказать не получилось, слишком сильно колотилось сердце.

– Да? – спросила она. – Вам помочь?

– Это плохая му́ка.

– Что?

Потом я запомнила, что надо проговаривать слова про себя, прежде чем произносить их вслух, так меня учили в школе, когда мы читали стихи Аль-Хансы или Аль-Мутанабби и нельзя было произнести их с неправильной интонацией или как-то не так выговорить слова, но в тот день я забыла об этом и чувствовала только, как чужой язык предает меня.

– Это, – повторила я, – плохая му́ка.

Женщина удивленно посмотрела на полки.

– Я не понимаю.

– Слишком толстая.

– Простите, я совершенно не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать.

Только теперь, когда я подошла к ней совсем близко, я разглядела у нее над верхней губой родинку, такую же, как у моей младшей сестры. Это было неожиданно, и я растерялась еще больше. Я и так уже все испортила и боялась сделать ситуацию еще хуже, поэтому просто показала на муку, погладила живот и улыбнулась, надеясь, что покупательница поймет мою мысль. Она удивленно мотнула головой и рассмеялась, показав кривые желтые от кофе зубы, потом положила в тележку коробку смеси для выпечки и ушла. Я стояла рядом с полкой, на которой красовались баночки с кондитерской глазурью, и плакала. Там Дрисс и нашел меня, рыдающую рядом с глазурью.

– Что случилось? – спросил он и взял меня за руку. Я не знала, как объяснить, что ничего не случилось и в то же время все было не так, как нужно. Сальма смотрела на меня из тележки, и я быстро вытерла лицо, не хотелось ее расстраивать, особенно после того, как она радостно махнула мне банкой резаных помидоров, будто это был приз. Утешительный приз.

– А где купон? – спросил Дрисс.

У меня его не было – я обронила его где-то по дороге, пока преследовала женщину с тележкой. Я попыталась пройти свой путь в обратную сторону, но так и не нашла маленький конверт, в котором мы хранили все наши купоны. Несколько недель мы вырезали эти купоны, и Дрисс рассердился, потому что теперь надо было больше заплатить за продукты. Он ругался со мной по этому поводу, пока мы стояли в очереди к кассе. Тогда мы только начинали свой бизнес и нужно было экономить на всем. В те годы мы много работали, слишком много, и, возможно, нам следовало бы поработать и над нашим браком, как советовала Клаудия Корбетт. В тот вечер я слушала ее в машине и думала, что нам стоит попробовать начать все сначала, перестать спорить из-за любой мелочи, научиться прощать себя и особенно друг друга, за ошибки, которые совершаем, но, когда я вошла в дом, Дрисса там не было. Обычно он сидел в своем кресле и разгадывал кроссворды – так он совершенствовал английский, просто одержим был поиском верного ответа и почти никогда не смотрел в мою сторону, когда я шла мимо него на кухню. Но, как я уже сказала, в тот вечер кресло пустовало, а на мой звонок он не ответил, и тогда я позвонила Сальме. На часах было девять сорок. Я точно помню, потому что, пока разговаривала с Сальмой, смотрела на часы на микроволновке, и она сказала, что не стоит волноваться, может, у него проблемы с машиной или сотовый разрядился. А через час приехала полиция.