Была суббота. Последняя суббота перед экзаменами. Мне хотелось отдохнуть от Канта и Шопенгауэра, и я решил выпить кофе с другом Брагимом в небольшой кондитерской в центре Касабланки, неподалеку от Парка Арабской лиги. С Брагимом мы познакомились пару лет назад на вечеринке по случаю выхода зимнего номера журнала «Ламалиф». Мы оба опубликовали стихи в этом номере. Мои были ужасны, я признаю это сейчас, но мой друг был талантливым поэтом. Позже он опубликовал еще несколько стихотворных подборок и подумывал выпустить сборник. Я же относился к поэзии как к любимому хобби, не более, а основные стремления и мысли посвящал гораздо более серьезным вещам. У нас с Мариам недавно родилась малышка, и мне нужно было закончить аспирантуру, чтобы получить хорошо оплачиваемую работу преподавателя.

Не помню, о чем мы с Брагимом говорили в тот день. Это был обычный день, хотя в том году много чего происходило: война в Сахаре тянулась уже шестой год, цены на муку и масло катастрофически выросли, а профсоюзы призывали к всеобщей забастовке. Той весной почти каждую неделю организовывались какие-нибудь антиправительственные протесты. Но я точно помню, что о политике мы не говорили – мы были слишком озабочены предстоящими экзаменами, надеялись, что сдадим их с первого раза и остаток лета сможем немного отдохнуть. Мы потягивали кофе, оба любили черный, без сахара и молока, и запивали его водой. Потом у выхода из кафе мы попрощались друг с другом и разошлись в разные стороны. Внезапно я понял, что уже половина второго и я опаздываю на обед. Жене это не понравится. Я шел по рю Гуро, и тут из окна квартиры с третьего этажа меня окликнула пожилая женщина.

– Сынок, ты что делаешь на улице? – спросила она и потянула на себя ставни. – Иди скорей домой, сейчас опасно.

– Почему, бабушка? – спросил я.

Она указала в сторону бульвара Хасана I. Я не поверил ей до конца, нырнул в соседнее здание и поднялся на крышу, чтобы понять, что происходит. Стоя среди телевизионных антенн, я увидел, как по бульвару колонной едут танки – прямо на толпу протестующих на перекрестке. За ними вдалеке в небо поднимались клубы черного дыма. Липкий знакомый страх охватил меня. Как мне теперь попасть домой? Может быть, стоит вернуться к Парку Арабской лиги и сесть на автобус или попробовать поймать такси? Я перешел на другую сторону крыши, чтобы посмотреть, безопасно ли на рю д’Алжэр, но там на тротуаре стоял джип с красно-зелеными полосками. Внезапно он сорвался с места и сбил двух подростков, которые убегали с бульвара, потом свернул и погнался за другим подростком. Это была девочка. На вид ей было не больше пятнадцати-шестнадцати лет. С другого конца улицы полицейский фургон перегородил ей дорогу и загнал ее в угол у аптеки с неоновой вывеской, на которой был изображен полумесяц. Потом из джипа выскочил полицейский и начал избивать девочку дубинкой. Красный кровавый нимб растекался вокруг ее головы.

Я помню, что подумал тогда: «Ну, вот и все. Это конец режима». Разве сможет он существовать, убивая собственных детей средь бела дня? Однако не успел я подумать об этом, как один из полицейских заметил меня на крыше, поднял пистолет и прицелился. Даже с высоты четырех этажей я разглядел направленный на меня черный ствол. Я упал на колени и по свистящему звуку понял, что пуля пролетела мимо. Прижавшись спиной к стене, я ждал, когда на лестнице раздастся топот полицейских сапог. Я прождал так весь день. И ждал дальше, когда наступила ночь. До меня доносились звуки сирен полицейских машин. Визг шин. Звон бьющегося стекла. Крики людей. Шум ветра в пальмах.

Рассвет принес с собой зловещую тишину. Я спустился по лестнице, пересек пустой подъезд, прошел по улице, засыпанной стеклом от разбитых витрин, мимо окровавленного трупа, который все еще лежал под мерцающей неоновой вывеской, и пришел домой, где Мариам сходила с ума от беспокойства. Она тоже не спала всю ночь, прислушивалась к шагам за дверью, надеясь услышать мои шаги и одновременно боясь, что это окажется кто-то другой. Она не знала, жив я или мертв, но в полицию пойти не решилась. Если бы меня арестовали, расспросы в полиции ни к чему бы не привели, они не дали бы жене правдивой информации. А если бы не арестовали, ее расспросы вызвали бы лишние подозрения, послужили бы доказательством того, что я принимал участие в протестах.

– Меня не арестовали, – сказал я и взял ее за руку, чтобы успокоить. – Все в порядке.

Но когда я рассказал Мариам о полицейском, который наставил на меня пистолет, она запаниковала.

– Ты уверен, что за тобой не следили? – Она испуганно посмотрела на дверь.

– Уверен, – сказал я. – Никто не следил.

Но страх не отпускал нас, и днем мы узнали от сестры Брагима, что он арестован. Никто не знал, где его держат. Забрали еще несколько знакомых мне аспирантов. Их наверняка заставят выдать имена предполагаемых сообщников, это был лишь вопрос времени. Мариам считала, что я чудом избежал той же участи, и поклялась, что никогда не позволит этому повториться. Ее старший брат жил в Калвер-Сити и предлагал нам стать спонсором, чтобы мы смогли получить визы в США.

Мариам сказала, что хочет уехать.

Через несколько месяцев мы приземлились в международном аэропорту Лос-Анджелеса, но довольно быстро обнаружили, что «Золотой штат» переживает серьезный экономический кризис. Дома, в Касабланке, жена работала секретаршей в приемной врача, но в Калифорнии работы не было, тем более для недавно приехавших и плохо говорящих по-английски. А я был аспирантом философского факультета и умел лишь разглагольствовать о Сартре и Левинасе. Но в роду у меня были пекари – мой отец и дед всю жизнь этим занимались, – и, услышав от брата Мариам, что в Мохаве выставлена на продажу пончиковая, я понял, что мы должны ее купить.

– Ты хочешь купить пончиковую? – удивилась Мариам.

Она не могла поверить, что аспирант, который еще совсем недавно так горячо возмущался бедственным положением рабочих, страдающих от гнета капиталистов, вдруг захотел открыть свое дело. Я объяснил ей, что терять нам нечего, кроме футона, на котором мы спим с тех пор, как сюда прилетели. Кроме того, я заметил, что именно она отчаянно хотела переехать в Америку и что нельзя сидеть сложа руки.

Перед отъездом из Касабланки мы продали мою машину, драгоценности жены и все остальное имущество, но выручили за это всего несколько тысяч долларов. Поэтому деньги мы заняли у брата Мариам и пустили их все на покупку и обустройство пончиковой, которую назвали «Пончики Алладина». Я перекрасил стены, починил расшатавшиеся стулья и заменил светильники. В меню над прилавком была перечислена выпечка, которую я готовить не умел: яблочные оладьи, булочки с корицей, медвежий коготь[11]. Я сорвал это меню и решил, что буду продавать только пончики и кофе. Американские пончики не так уж сильно отличаются от нашего марокканского сфенжа, и я экспериментировал с тестом до тех пор, пока оно не стало таким же мягким, к какому я привык с детства.

Первый год мы с Мариам и Сальмой спали все втроем на надувном матрасе, который разложили в подсобном помещении. Я пек и работал на кассе, а Мариам убиралась и вела бухгалтерию. Те деньги, которые не уходили на оплату счетов и расходных материалов, мы отдавали брату Мариам, чтобы вернуть долг. По пятницам мы ходили в центры для престарелых, полицейские участки, местные школы, на строительные площадки и приносили туда образцы наших пончиков в розовых коробках с логотипом магазина. Те, кто пробовал мою фирменную медовую глазурь, с восторгом рассказывали о ней друзьям. О пончиковой пошла молва. Она начала приносить прибыль. Мы смогли переехать в нормальную квартиру, а через три года купили дом. Родилась Нора. Мариам больше не работала в магазине, она присматривала за девочками дома. Так мы оказались в этой стране.