Дождливым сентябрьским утром мы выехали из Окленда. Замок на кузове пикапа дребезжал, пока мы ехали по узким улочкам моего района, но, как только мы выехали на автостраду, этот звук исчез. Я часто ездила этой дорогой, но за рулем грузовика ехала впервые, и впервые с мамой, которая смертельно боялась аварий и постоянно просила меня сбавить скорость. В бардачке мама нашла карту Калифорнии, фантики от конфет, старый журнал – вещи, оставленные незнакомцами. Она бездумно полистала журнал, потом положила его обратно и уставилась в окно. За окном проносились виноградники, рощи цитрусовых деревьев, откормочные площадки для скота, запах которых разносился на много километров, плакаты, обвиняющие Конгресс в засухе, билборды с рекламой ресторанов. Где-то во второй половине дня мама снова достала из бардачка журнал и начала зачитывать мне кроссворд с последней страницы: «Блуждающий дух», пять букв; «Сильная сторона слона», шесть букв.

Поздно вечером мы наконец доехали до пустыни. Как только мы свернули на 62-е шоссе, мама включила радио и начала крутить ручку.

– Сейчас начнется передача с Клаудией Корбетт, – сказала она, прибавляя громкость.

На передачу позвонил пожилой мужчина и рассказал, что беспокоится о сыне, у которого была хорошо оплачиваемая работа в ипотечной компании в Денвере и которому при этом постоянно не хватало денег.

– Сколько бы он ни зарабатывал, – объяснял звонивший, – он всегда тратит больше. Я этого не понимаю.

Я ожидала, что Клаудия посоветует сыну отказаться от кредитных карточек и постараться погасить свой долг, но вместо этого она начала задавать вопросы о его детстве и воспитании, уверенная, что в этом кроется корень всех его проблем. Мама восхищенно слушала ее. Она очень любила это ток-шоу, и я вдруг подумала, что в этой передаче есть элемент вуайеризма: можно как бы подглядеть в щелку за чьей-то личной жизнью, что в реальности было совершенно невозможно. Мама никого не допускала в свою личную жизнь, держала дверь плотно закрытой. Я дождалась окончания передачи, потом выключила радио.

– Мам, мне надо кое-что тебе рассказать, – призналась я. – О папе.

– Что?

Я больше не могла хранить папину тайну. Мне нужно было обо всем рассказать маме, прямо сейчас.

– У него была другая женщина, – сказала я.

Я выдохнула и стала ждать маминого возмущения и неприятных вопросов: что это я такое вообразила, это невозможно, и вообще, откуда мне об этом знать. Нелегко смириться с тем, что любимый человек способен на ужасные поступки, ведь, когда любишь кого-то, он кажется особенным. Мама отвернулась от меня и уставилась вперед, на дорогу. За окнами машины теперь проносились темные креозотовые кусты, мескитовые деревья и йерба-санта, на горизонте вставали горы. Прошла еще минута, прежде чем я поняла, почему мама молчит. Я изо всех сил вцепилась в руль.

– Ты знала? – удивилась я. – Почему же ты молчала?

– А зачем мне об этом говорить? Это наши с папой дела.

Значит, она видела уродливое лицо отца, которое он прятал за маской, и все равно любила его. Всю жизнь я считала ее бескомпромиссной, порой даже безжалостной, и было так странно сейчас, когда мы мчались по ночному шоссе, открыть в ней эту новую сторону. Коричневый крадущийся силуэт пересек дорогу. Я убрала ногу с педали газа.

– Кто эта женщина? – спросила я.

Я видела, как маме трудно произнести имя, но после долгой неловкой паузы она проговорила:

– Беатрис Ньюланд.

Это имя было мне совершенно незнакомо, ничего мне не говорило. Но после того, как мама произнесла его, ей как будто стало легче, она возмущенно заговорила:

– Она совсем молодая. На вид примерно твоя ровесница.

«Какая пошлость», – подумала я, но потом вспомнила, что сама встречалась с Максом.

– Почему же ты не ушла от него? – спросила я. Я все не могла примириться с новым образом матери; женщина, сидевшая рядом со мной, оказалась вдруг совершенно мне незнакомой.

– Я не сомневалась, что интрижка скоро закончится, что нужно просто подождать. Мы прожили вместе тридцать семь лет, я не могла взять и выкинуть их на помойку из-за одной женщины. Просто не могла, и все.

– А когда папа умер? – спросила я. – Почему ты тогда ничего не сказала?

– А что бы это изменило? Это не вернуло бы его к жизни, не сделало бы его кем-то другим.

– Понимаю.

Я и правда понимала. Но, хоть мой разум и соглашался, сердце продолжало бунтовать. Со мной она никогда не была такой нежной, терпеливой и понимающей. Если она способна на такую любовь, то почему она не питала ее ко мне? Почему она так упорно старалась превратить меня в кого-то другого? Единственное, чего я от нее хотела, – чтобы она принимала меня такой, какая я есть.

В этот момент мы выезжали из долины, и дорога становилась все уже, поднимаясь по каньону. У меня заложило ухо. Неприятное чувство.

– Мам, – сказала я после небольшой паузы, – ты даже не спросила меня о «Сильвервуде».

– Спросила. Ты сказала, что это большой фестиваль.

– И тебе больше ничего не хочется спросить? Тебе не интересно, что я там играла, как выступила?

Мама повернулась и посмотрела на меня.

– Я ничего в этом не понимаю.

– Это музыка. Ее не надо понимать. Ее надо просто слушать.

– О, Нора, – она нежно коснулась моей руки, – я не это имела в виду. Мне нравится твоя музыка. Я хотела сказать, что совершенно не разбираюсь в фестивалях, соревнованиях, грантах. В таких вот вещах.

Дорога шла под уклон, потом выровнялась, и через некоторое время перед нами возникла первая роща юкки.

– Ну так расскажи мне, что это за «Сильвервуд», – попросила мама.

Может, что-то наконец изменится в наших отношениях. Заговорив с ней о тайне, которую она так долго носила в себе, я, возможно, поломала защитный механизм, с помощью которого она отгораживалась от окружающего мира. Ей придется отказаться от всех своих фантазий о моем будущем и признать, что я всего лишь музыкант и никогда не стану никем другим. Теперь, когда мама как будто готова была слушать, я начала рассказывать ей о своей поездке в Бостон, о барабанщике и басистке, о наших дальнейших планах, о тот хорошем, что я там узнала, и о плохом тоже.

После этого я опустила стекло и оперлась локтем о дверь. Воздух был теплым и сухим. Скоро через перевалы начнут дуть ветры Санта-Ана и принесут с собой ярость и огонь. Как часто я лежала в постели и мечтала, что когда-нибудь навсегда уеду из пустыни! Ссоры и взаимные обвинения наполняли пространство моей жизни, и пройдет немало времени, прежде чем они прекратятся. Мне еще придется встретится с Эй-Джеем в зале суда. Через три дня, во время предварительного слушания, я с отвращением буду наблюдать, как его выпускают на свободу под залог. Но будут и другие дни, когда у меня наконец-то появится возможность выступить, рассказать судье и присяжным об отце, почтить таким образом его память. На каждом судебном заседании адвокат Эй-Джея из округа Ориндж, специализирующийся как раз на таких делах, будет подавать ходатайства и просьбы об отсрочке, и только через три с половиной года, когда я буду беременна первым ребенком, Эй-Джея наконец признают виновным в непредумышленном убийстве и приговорят к пяти годам тюрьмы.

А я все еще буду здесь. Пустыня – это мой дом, как бы я ни старалась убежать из него. Дом – это широкие пространства, первозданный свет и тишина, которая не всегда бывает тишиной. Дом – это прежде всего семья, которая любит. Только теперь, после смерти папы, я поняла, что любовь – это не ручной, тихий зверек, а непокорный зверь, суматошный и непредсказуемый, великодушный и прощающий, который способен спасти меня от горя и вывести из тьмы.