Я помогала Марти вешать баннер в честь Дня поминовения на витрину ресторана, когда позвонила детектив Коулман и сказала, что появился свидетель, работник мотеля, который ехал на велосипеде по шоссе ночью 28 апреля. Он упомянул красный стикер на стекле машины Бейкера, о котором газеты не писали, и рассказал, что водитель прибавил скорость, когда подъезжал к перекрестку, и потом снова прибавил скорость после того, как сбил отца. Это говорит о том, что водитель вполне осознавал, что кого-то сбил и что он виноват в том, что уехал с места происшествия. По ее словам, эти показания были первым убедительным доказательством того, что водитель сознательно пренебрег правилами.

Словосочетание «убедительное доказательство» вывело меня из себя. Тело моего отца, жалобы матери на Бейкера, записка о парковочных местах, написанная от руки, – все это оказалось недостаточно убедительным. Если бы не этот свидетель, дело бы просто растаяло, как дым. Слезы застилали мне глаза, пришлось отойти от стремянки и сесть на бордюр, чтобы перевести дыхание. Теперь я постоянно ревела, это случалось даже тогда, когда мне не хотелось плакать. Я вытерла ладонью щеки и спросила:

– Значит, теперь вы сможете доказать, что Бейкер убил моего отца?

– Что он знал, что сбил человека.

– А доказать, что это было убийство, не сможете?

– Чтобы обвинить Бейкера в убийстве, нужны более серьезные улики. Думаю, окружной прокурор рассмотрит это дело как непредумышленное убийство в результате ДТП.

– Он не верит свидетелю?

– Я не знаю, кому он верит, не могу сказать. Но не стоит забывать, что на этом перекрестке нет уличного освещения, а мистеру Бейкеру семьдесят восемь лет. Не всем стоит садиться за руль в таком возрасте.

Некоторое время я молчала, пытаясь переварить то, что сказала мне детектив. Синий фургон въехал на парковку, оставив за собой густой шлейф выхлопных газов. Водитель не выключил двигатель, возился с чем-то на заднем сиденье. У меня за спиной звякнула дверь ресторана, и на улицу вышла женщина, она несла остатки еды в пенопластовом контейнере.

– Послушайте, – сказала Коулман. – Я понимаю, что вы недовольны, честное слово. Но непредумышленное убийство в результате ДТП – это очень серьезное обвинение, и мы, возможно, не продвинулись бы так далеко, если бы вы не назначили вознаграждение. Вы сделали все, что могли.

Солнце взошло над пало-верде, растущим рядом с рестораном, его свет падал мне прямо на лицо. Последние пять недель каждый день начинался с одних и тех же мыслей, мучительных и неизменных: мой отец мертв, а его убийца на свободе. И вот в первый раз я могу подумать о том, что Бейкеру придется заплатить, хотя бы частично, за то, что он сделал.

– Его посадят?

– Возможно. Все зависит от присяжных.

А еще от того, что скажут в суде прокурор и адвокат.

– Можно мне хотя бы встретиться с этим свидетелем? – спросила я. – Я хочу поблагодарить его за то, что он дал показания.

– Я бы не советовала этого делать. Лучше подождать до суда.

– А как же вознаграждение?

– Если вы подпишете чек, мы ему передадим.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо за все, детектив.

Я встала и отряхнулась. Марти прошел мимо со стремянкой в руках и еще раз взглянул на баннер с надписью красными, белыми и синими буквами: «Счастливого Дня поминовения». Под поздравлением можно было прочесть просьбу или, скорее, наставление помнить тех, кто пожертвовал своей жизнью ради высокой цели. Скоро газеты начнут, как делают каждый год, чествовать американских солдат, а политики восхвалять их. В то время как мирные жители, погибшие в войнах, которые ведет Америка, удостоятся лишь молчания. Национальная память состоит из таких пробелов.

Но личная память борется против подобной подчистки. Я постаралась сделать все, чтобы показать, что мой отец не забыт. В «Закусочной» я сохранила все в точности так, как было при его жизни. Ежедневная рутина стала привычной. По утрам я открывала ресторан и делала все необходимое: настраивала кассовый аппарат, пополняла запасы бумажных полотенец в туалетах, заказывала в магазине электротоваров новые лампочки для кухни. Обедала я обычно за стойкой. Во второй половине дня я возвращалась в домик, чтобы немного поспать, но сон мой прерывался курлыканьем горлицы, которая учила птенцов летать. Потом я наливала себе кофе и, наконец, садилась за пианино. Короче говоря, я пыталась любой ценой удержать прошлое. У мамы получалось лучше: она не пыталась бороться с болью и страхом, а просто принимала эти чувства, как принимают незваных гостей, понимая, что когда-нибудь, может быть очень не скоро, они уйдут. Эту силу она черпала в глубокой вере, в тот момент я ей завидовала. Сама я не могла похвастаться ничем, кроме сомнений.