Мы сидели в маленькой серой комнате с задернутыми шторами на окнах. Еще там был специальный магнитофон, на который все записывалось, из-за чего я очень нервничал, но помощник шерифа, которого позвали переводить то, что я говорю, – жутковатый чувак с вьющимися волосами и брекетами на зубах – сказал, что это нормально.

– El protocolo[47], – сказал он и спросил, не хочу ли я воды или кофе.

Я отказался. Мне не терпелось поскорей покончить с этим, описать то, что я видел той ночью, и уйти. Поэтому я рассказал все, что помнил.

– Я ехал на велосипеде по Шестьдесят второму шоссе, возвращался домой после работы, и тут с заднего колеса соскочила цепь.

Я рассказывал детективу Коулман, которая сидела напротив, но приходилось делать паузы и ждать, пока помощник шерифа переведет.

Странный способ рассказать историю: делаешь паузы после каждой фразы, ждешь, когда ее переведут на другой язык. Хотя с таким неспешным темпом мне было легче вспомнить все детали. В каком-то смысле я был даже рад, что шла запись, потому что, как только мои слова запишутся на пленку, я смогу наконец их забыть. Именно этого я и хотел. Позабыть обо всем этом. Я больше не мог выносить постоянного присутствия Герреро в моей жизни, и так же последние несколько недель на меня давило молчание Мариселы. Хоть жена больше и не говорила со мной о несчастном случае, я знал, что она хочет, чтобы я все рассказал полиции, и было невыносимо улавливать в ее глазах разочарование, день за днем. Мне хотелось, чтобы все стало как прежде.

Как только я закончил рассказ, детектив заставила меня рассказать его сначала, только на этот раз она постоянно перебивала, задавала вопросы, как будто хотела меня запутать, ну или так мне показалось, потому что тон ее был довольно воинственный.

– Так, вы ехали на восток или на запад по Шестьдесят второму шоссе?

– На восток, – ответил я.

– Далеко вы были от перекрестка, когда остановились?

– В тридцати метрах. Может быть, в сорока.

– И что случилось после того, как машина сбила мистера Геррауи?

– Машина повернула налево, на Чемеуэви, а человек скатился с капота и упал на тротуар.

– Вы не пытались ему помочь?

– Он не двигался, – сказал я, обернувшись к переводчику за поддержкой. – Он совсем не двигался. Я решил, что он мертв.

– Вы сказали, что несчастный случай произошел ровно в полдесятого. Откуда вы знаете, который был час? Часов, как я вижу, вы не носите.

– Не ношу. Но я ухожу с работы около девяти и обычно к десяти прихожу домой. Перекресток находится где-то на полпути между работой и квартирой, так что и решил, что это произошло примерно в полдесятого, но точно я не знаю.

– А какого цвета была машина?

– Серебристая, кажется.

– Марка и модель?

– Точно не скажу. Я видел машину только сбоку, когда она поворачивала на Чемеуэви. Седан с длинным капотом. Мне кажется, это был «форд».

– Мистер Асевес, вы прочли об этом в газете?

– В какой газете? Я ничего об этом не читал. Я только что видел похожую машину на парковке у «Каса маркета».

– А стикер на боковом стекле, как он выглядел?

– Круглый и красный, как яблоко.

– В машине были пассажиры?

– Я не разглядел в ней пассажиров.

– А водителя разглядели?

– Нет, не особенно. Мне не удалось его разглядеть.

– Почему вы решили, что это он, а не она?

– Потому что на нем была бейсболка.

– А он сбавлял скорость?

Нет, он не сбавлял скорости. И я сразу же рассказал ей об этом, но она все равно постоянно переспрашивала и уточняла. Она попросила меня закрыть глаза и вернуться мысленно в ту ночь, постараться вспомнить, пытался ли водитель остановиться до того, как сбил Герреро, или после этого. Я снова сказал ей, что водитель не тормозил и не пытался остановиться. Скорее наоборот, он прибавил скорость. Именно это и заставило меня поднять голову от велосипеда – звук разгоняющейся машины.

– Когда он прибавил скорость?

– Когда?

– До того, как сбил жертву, или после?

– До.

– Вы уверены?

Я слышал, как машина набирает скорость, а потом звук удара.

– Да, – ответил я. – Он прибавил скорость до того, как сбил человека. Потом он резко повернул на Чемеуэви и умчался.

И она снова попросила меня начать сначала, пересказать заново то, что я только что рассказал. Когда я наконец выбрался из этой комнаты, был уже вечер, я был измотан. Я даже не был уверен, что чем-то помог расследованию, потому что детектив ничего мне об этом не сказала. Она сказала только, что со мной свяжутся из окружной прокуратуры, когда дело дойдет до суда.

Когда я вышел в приемную, Марисела встала.

– Ну, как прошло?

– Дело сделано, – сказал я. – Пойдем домой.

Я взял ее за руку и повел скорее вниз по лестнице к стеклянным дверям. Марисела отпросилась сегодня с работы, чтобы поддержать меня, но, когда мы вышли на улицу, я вдруг испугался, что зря втянул ее в эту историю. Несколько недель я страдал от чувства вины и мрачных опасений и до сих пор не освободился полностью ни от того, ни от другого. Если дело дойдет до суда, мне снова придется вспоминать несчастный случай и рассказывать о нем перед всеми, а если даже суда не будет, мое имя останется где-то в полицейских архивах, и найти его будет проще простого.

– А что насчет вознаграждения? – спросила жена, коснувшись моей руки.

– Они сказали, что должны проверить, насколько верна моя информация.

У Мариселы вытянулось лицо. Наверное, она ожидала, что я выйду из полицейского участка с огромным чеком, по типу тех, которые вручаются везунчикам, выигравшим в лотерею, и только теперь до нее дошло, что потребуется несколько дней, а может, даже недель, чтобы получить эти деньги. И они будут знать, где нас найти. Мы прошли сквозь всю парковку, мимо здания суда Моронго-Бейсин и поднялись по улице к автобусной остановке.

День был пасмурный, но жара стояла невыносимая. Мы сидели вместе под навесом, обливались потом и ждали. Марисела сжала мою руку.

– Все наладится, – сказала она.

Она пыталась вселить в меня надежду, и я решил, что на этот раз поверю ей. Двадцать пять тысяч долларов – это огромные деньги, столько у нас никогда не было. Хватит, чтобы начать все заново на новом месте, о котором не будет знать полиция и где она не сможет найти нас. Шоссе убегало вдаль на многие километры, из пустыни к океану. Нам нужно было только поехать по нему.