Сначала старик испортил мне вечер, не дал насладиться школьным спектаклем дочери, а потом еще и вторгся в мои сны. Почти каждую ночь я снова оказывался на 62-м шоссе с перепачканными велосипедной смазкой руками и видел, как его тело скатывается с капота машины на тротуар. Про себя я называл его теперь Герреро. Он вел против меня настоящую войну. Рано утром, когда я брился при свете желтой лампочки, висевшей над зеркалом в ванной, он толкнул мою руку, и я порезался. Потом, пока Энрике изучал карту, Герреро прокрался в фургон и испортил оборудование, продырявив шланг для чистки ковров, а заодно порылся в наших вещах. У меня из ланч-бокса пропала кола, хотя я прекрасно помнил, что сам ее туда положил.

– Хочешь, отпей из моей, – предложил Энрике, протягивая мне банку. У него на рубашке не хватало пуговицы, и я подумал, что это тоже, возможно, проделки Герреро.

Та часть моего мозга, которая сумела хладнокровно оценить возможные последствия звонка в полицию, понимала, что все эти совпадения я выдумываю сам. Не в первый раз я порезался во время бритья, шланг был просто очень старый, а колу на воду сменила, скорее всего, Марисела, когда я не видел. Но более мистически настроенная часть моей личности скрупулезно отслеживала все неудачи, которые начали преследовать меня с той ночи, когда сбили старика, и не позволяла мне расслабиться. Чем старательнее я пытался игнорировать этот голос совести, тем длиннее становился список.

Удивительно, что воспоминание об аварии не притупилось со временем, а, наоборот, стало более четким. Теперь я не сомневался, или почти не сомневался, что машина, сбившая Герреро, была серебристого цвета и что у нее был длинный капот, хотя марку и модель я не узнал. А сзади на боковом стекле висела наклейка, круглая и красная, какая-то реклама. Должно быть, память – это не просто сохранение в сознании того или иного момента, а процесс многократного возвращения к нему. Ты разбиваешь воспоминание на части и собираешь их снова в единое целое, до тех пор пока не осознаешь в конце концов, что именно ты запомнил. По нескольку раз в день я возвращался к тому мгновению на шоссе, и каждый раз видел его по-новому, каждый раз оно представало передо мной в каком-то новом свете.

В субботу вечером я не стал рассказывать жене о новых деталях, которые мне вдруг вспомнились, а она не говорила больше об аварии. Измученный работой и недосыпом, я лег на диван и положил голову ей на колени. Мне просто хотелось позабыть обо всем, но воспоминания не оставляли меня, они снова и снова возвращали меня к той ночи на 62-м шоссе. Я будто застрял во временной петле и вынужден был постоянно заново переживать то, что произошло той ночью. Марисела, похоже, не стремилась нарушить мое молчание, а просто гладила меня по волосам и смотрела передачу с Доном Франциско[36].

Не стала она говорить об аварии и утром в воскресенье, когда мы повели детей в церковь. С кафедры, расположенной под витражами, священник говорил о таинстве покаяния, цитировал Псалтырь: «Но я открыл Тебе грех мой, не скрыл беззакония моего». О, я знал, о чем этот стих. Признайся, и будешь прощен.

Но я не совершил никакого преступления, почему я должен в чем-то признаваться?

И все же я чувствовал себя преступником. Именно чувство вины давило на меня, заставляло бесконечно возвращаться к тому происшествию. Я отчаянно хотел освободиться от этого чувства, но по дороге домой – я держал Дэниела за руку, а Елена, подпрыгивая, бежала рядом – терзался вопросом: стоит ли прощение того риска, который придется на себя взять. Мы остановились, чтобы перейти дорогу, и Марисела странно посмотрела на меня.

– Что? – спросил я.

– Посмотри на свои носки, – ответила она.

Я взглянул и увидел, что один носок у меня синий, а другой черный.

– Я заметила еще в церкви, – тихо рассмеялась Марисела. – Но там не могла тебе сказать.

Как же я любил ее улыбку. Эта улыбка заворожила меня, когда я впервые увидел Мариселу в переполненном автобусе в Торреоне[37] много лет назад. Она вежливо улыбалась в ответ на какие-то слова кондуктора. Несмотря на летнюю жару, на ней было черное платье с длинными рукавами и туфли, волосы были заплетены набок в строгую косу. Я встретил ее снова только через неделю, а еще через неделю узнал, что она вдова. Но она почти не обращала на меня внимания, жила воспоминаниями о покойном муже, и я понял, что мне придется конкурировать за свое счастье с ним. Кузен Алонсо, как обычно, считал, что надеяться мне не на что.

– Если она носит траур через девять месяцев после смерти мужа, – протянул он, – значит он был выдающимся человеком, тебе с ним не сравниться.

– Ты на чьей стороне? – спросил я.

Его сомнения только укрепили мою решимость поговорить с ней. Расспросив людей вокруг, я выяснил, что у нее есть две сестры, которые держат парикмахерский салон. Точнее, сводных сестры. Они были намного старше Мариселы, но обе незамужние. И поэтому, раз ни у одной из них не было семьи, две эти старые карги взяли на себя роль защитниц прекрасной Мариселы. Чтобы познакомится с ней, сначала следовало подружиться с ними. Я не был ни богат, ни красив, но годами копил деньги, чтобы уехать на север, и, полагаю, они увидели в этом признак честолюбия – качества, которого, по-видимому, не хватало первому мужу Мариселы. Они познакомили меня с Мариселой, и я сумел ей понравиться. Вот почему я никогда не жалуюсь на то, что мы каждый месяц посылаем им деньги, хотя у нас их не особенно много. Теперь, когда еще один мертвец нарушает мой покой, очень не хватает каких-нибудь сводных сестер – колдуний, которые могли бы меня спасти.