Прошел день, другой, и я решила вернуться к привычной рутине. Однако я не ожидала, что она встретит меня так жестко. Я открыла электронную почту и обнаружила там два отказа: один от Пасифик мьюзик фестивал[38], а второй от Банффского международного музыкального конкурса[39]. Отказ ПМФ был шаблонным, но судьи Банффского конкурса постарались: они написали, что моя композиция показалась им «слишком рассудочной» и «не вполне соответствующей нашей эстетике». Я попыталась понять, что это значит, но у меня так и не получилось. Что хотели сказать судьи? Для чего вообще они мне это написали? Я не понимала, какие выводы можно сделать из подобной критики.

За несколько недель до смерти отца я работала над серией джазовых пьес, черпая вдохновение в моей первой поездке в Марокко, когда родители повезли нас с сестрой знакомиться с родственниками. Моя прабабушка была тогда еще жива, и мы поехали поездом из Касабланки в Марракеш, чтобы навестить ее. Мы приехали туда в сумерках, шли по Джамаа-эль-Фна[40] сквозь толпу торговцев едой, заклинателей змей и гадалок и остановились посмотреть на уличных акробатов. Среди них были подростки примерно моего возраста, но остальные существенно младше. Все они были босиком и двигались с невероятной, никогда не виденной мной до этого ловкостью. Они прыгали, кувыркались и делали сальто назад, а потом, перекатываясь по двое и по трое, выстроились в идеальную пирамиду. Толпа теснила нас, и родители с сестрой пошли дальше, в сторону северной стороны площади, а я осталась, завороженная акробатами. Каждый мальчик выступал сам по себе, но согласованно с другими. Именно это я и пыталась запечатлеть в музыке годы спустя.

Отказ Банффского конкурса был обычным делом, к тому же я отправила это же произведение еще на несколько фестивалей и пока не получила ответ. Но их отказ застал меня в состоянии глубокой скорби и нанес болезненный удар. Во мне будто проснулась вся затаившаяся до того момента неуверенность. Я не училась в консерватории, не была ученицей известного солиста, не привлекла своей игрой внимания хорошего наставника, не выступала в «Филморе»[41] или «Блюноут»[42]. В джазовых группах или камерных оркестрах, в которых я играла много лет подряд, я была единственной девушкой, белой вороной. Мне нравилось писать музыку в разных традициях, и в джазовой, и в классической, что означало, что мое место в музыкальном мире еще не было окончательно определено. Или что я никогда не обрету своего места.

В тот вечер, одна в домике, я открыла на ноутбуке нотный редактор «Sibelius», и мне вдруг показалось, что передо мной чужая партитура. Я не могла выбросить из головы слова судей. Моя работа слишком рассудочная. Слишком причудливая. Слишком что-то там еще. Не знаю, сколько я просидела на старом диване, час, два или три, но мое произведение больше не волновало и не вдохновляло меня, оно вообще потеряло для меня всякий смысл. Возможно, пора от него избавиться. Стереть и начать заново. Я уже занесла курсор над кнопкой «Delete», но услышала, что к дому подъезжает машина. Мгновение спустя кто-то постучал в дверь.

В оранжевом свете заходящего солнца глаза Джереми казались зелеными, а не голубыми. Он был в походных брюках и ботинках и нервно позвякивал ключами.

– Я ехал в Хидден-Вэлли, – сказал он, – и решил спросить у тебя, не хочешь поехать со мной?

– Сейчас? В семь вечера?

– Жара наконец спала. И сегодня полнолуние.

Небо было цвета спелого абрикоса. Скоро наступит ночь, в домике воцарится тишина, и я снова останусь один на один со своими нотами. На испарительном охладителе заворковала горлица. Мы оба обернулись на звук.

– Она высиживает птенцов, – объяснила я.

– Или он.

– Как ты определил, что это самец?

– Никак. Просто знаю, что они высиживают яйца по очереди.

Вот почему гнездо никогда не пустует. А я ломала голову над тем, что же бедная голубка ест, если все время сидит на яйцах. Птица склонила головку набок и с любопытством уставилась на нас.

– Зайди внутрь, а я пока обуюсь, – сказала я.

В домике почти не было мебели. Диван, кресло, журнальный столик – все прочное и удобное, но не несущее в себе никакой истории, ничего обо мне не говорившее. Ни сувениров на полках, ни семейных фотографий на стенах. Я поскорей закрыла «Sibelius», чтобы Джереми не спросил о моей музыке.

– Это мама сделала, – объяснила я, увидев, что он рассматривает нелепую композицию из сухих цветов на каминной полке.

Я завязала шнурки и встала.

– Не уверена, что здесь есть бутылка для воды, – сказала я и пошла на кухню. Я поискала наугад в ящиках кухонного шкафа.

– У меня есть в машине.

– А фонарик?

– И фонарик есть.

В машине я опустила стекло, и ветер ворвался внутрь, заменив своим гулом разговор. В пустыне местами сверкали огни, но, как только мы въехали в национальный парк, все поглотила темнота. Вдалеке виднелись гигантские валуны, а на равнине под ними повсюду росли юкки. Я всегда любила дубы и сосны с их длинными пышными ветвями, которых хватает в окрестностях Сан-Франциско, но, оказывается, соскучилась по деревьям пустыни: крепким, колючим, с шипастыми ветвями и в то же время чрезвычайно уязвимым. Только уехав из родного города, я осознала, как редко они встречаются в природе.

Доехав до Хидден-Вэлли, мы наткнулись на запертые ворота. На табличке было написано, что после захода солнца тропа закрывается. Но Джереми припарковал машину на обочине, вышел и с легкостью перепрыгнул через ворота.

– Идешь? – спросил он. И мы пошли.

Луна еще не поднялась высоко, но света хватало, и мы не включали фонарики. Над нами бесшумно пролетела сова – мы заметили ее, только когда она уже удалялась.

– Приятно, что в парке так тихо, – сказала я.

– Поэтому я больше люблю приходить сюда летом. Никаких туристов, только местные.

– Как я? – спросила я, усмехнувшись.

– Как ты.

Некоторое время мы шли молча, только земля хрустела под ботинками. Ритм был успокаивающим, я глубоко вздохнула. Слабо пахло шалфеем.

Мы шли вниз по тропе, и Джереми указал на скопление валунов:

– Оттуда открывается хороший вид.

– Так пойдем посмотрим.

Джереми шел впереди, указывая на скользкие, опасные места, когда они попадались, но я легко поспевала за ним. Мое тело каким-то образом сохранило память о том, как я десятки раз карабкалась по этим скалам в детстве. На вершине мы сели, вытянули ноги и любовались открывшимся видом на долину. Лунный свет серебрил пейзаж, местами смягчая очертания деревьев и кустарников, а местами, наоборот, придавая им резкие очертания. Вокруг царили тишина и спокойствие, но я знала, что под покровом мирной ночи неистово пульсирует жизнь во всем своем великолепии. Летучие мыши ищут пропитание, совы охотятся, ящерицы выползают из нор. А я задавалась вопросом, наступит ли когда-нибудь время, когда я обрету покой, когда мое сердце не будет изнемогать под тяжестью, будто налитое свинцом. Раньше музыка служила мне убежищем от печалей и разочарований, но теперь я сомневалась, что так будет и дальше, особенно после столь пренебрежительного вердикта судей.

– А ты еще играешь? – спросила я.

– Да нет, музыку я бросил после школы. Даже не знаю, где моя гитара. Наверное, валяется где-то в отцовском гараже.

– Помнишь, как мы ездили на выступление Лос-Анджелесского филармонического оркестра?

– Конечно, в последнем классе.

– Я тогда в первый раз увидела здание, спроектированное Фрэнком Гери. Я вообще тогда в первый раз оказалась в концертном зале. Рядом со мной сидела женщина в атласном платье и перчатках, и она все указывала мужу на знакомых. Говорила, как взволнована, как счастлива послушать Массне. Филармонический оркестр так редко его исполняет. Но потом заявила, что концерт ей не понравился, потому что исполнение было богомерзкое. Богомерзкое! Это слово я встречала раньше только в книжках. Никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. Я решила тогда, что в больших городах все так говорят. С каким же нетерпением я ждала, когда поступлю в колледж и уеду.

– Я помню тот день, – тихо произнес Джереми. – Мы съели тогда вместе твой ланч.

– Правда?

По его взгляду я поняла, что тот момент имел для него какое-то особое значение. И тогда я подумала, как странно устроена память. Кто-то помнит какое-то событие, долго вспоминает его, живет им, а для кого-то другого то же самое событие совершенно ничего не значит и стирается из памяти навсегда.

Через минуту он спросил:

– Оправдал Стэнфорд твои ожидания?

– И да и нет, – ответила я.

Точно такими же, как в рекламной брошюре, оказались только здания, а все остальное совершенно другим, особенно люди. В школе я была единственной арабкой, но теперь жила в общежитии с ребятами из совершенно разных слоев общества, и потому не чувствовала себя больше такой одинокой. И все-таки всякий раз, когда открывала рот, выставляла себя деревенщиной. Однажды на первом курсе я отвечала на какой-то вопрос по архитектурному дизайну и французское выражение «изящные искусства» произнесла как «базар». Преподаватель засмеялся и поправил меня: beaux arts – это два слова. И первое слово произносится «бо», а не «ба». Тогда казалось, что мне никогда не избавиться от провинциальности в речи, в одежде, в самой себе. Но со временем я приспособилась и научилась получать удовольствие от того, что предлагал мне город.

– Я так долго об этом мечтала, – продолжила я, – что реальность не могла не проиграть моему воображению.

Слышно было, как в кустах свистит и щелкает кактусовый крапивник. Поверх плеча Джереми я глянула в сторону звука, а когда тот стих, неожиданно поймала на себе его взгляд. В нем промелькнуло желание. Не знаю почему, но мне захотелось погасить его, не позволить ему разгореться.

– Ты слышал о Максе Блумхофе?

– Нет. Кто это?

– Он написал замечательную книгу об апартеиде в Южной Африке. Она называется «Пока не наступит ночь». Некоторые считают ее современной классикой. Еще он написал книгу «Мы сами» о Северной Ирландии. Послабее, но тоже стала бестселлером.

– Погоди, я, кажется, понимаю, о ком ты. Я видел его один раз в передаче «Дейли шоу».

– Да, это он. Я познакомилась с ним в арт-резиденции на севере штата Нью-Йорк. Я никого там не знала, но однажды вечером он сел рядом со мной, заговорил, и я вдруг почувствовала себя легко и свободно. Спросил, над чем я работаю, а потом, послушав небольшое камерное произведение, которое я только закончила, сказал, что я самый талантливый музыкант из всех, что собрались в этом месте. Думаю, мне льстило его внимание. Потом он сказал, что я любовь всей его жизни и что он не может жить без меня.

Я обхватила колени руками и уткнулась в них подбородком. У меня пересохло в горле.

– Но?.. – продолжил за меня Джереми.

– Он женат. Тогда он сказал, что они с женой разъехались и развод – только вопрос времени. И что пока ему нужно вести себя осторожно ради детей. Но он так и не развелся. Три недели назад я сказала, что он должен выбрать что-то одно. И, думаю, он выбрал. Потому что он больше не звонил и не писал.

Ну вот, дело сделано. Теперь, когда Джереми будет обо мне думать, я не предстану в его воображении как та девочка из кафе-мороженого, или из концертного зала, или что он там еще обо мне навоображал. Я встала и потерла ладони друг о друга, чтобы стряхнуть с них пыль. Когда мы взбирались на валун, я и не думала, что расскажу о Максе, а теперь вдруг пожалела о том, что это сделала. Что-то в Джереми вызвало у меня желание открыться ему, хоть и для того, чтобы его оттолкнуть. Мне хотелось поскорей оставить этот момент позади, и я начала спускаться.

– Нора, стой!

Я обернулась на звук его голоса, соскользнула с валуна, ободрав руку, и плюхнулась коленками на землю. Джереми снова окликнул меня и полез вниз вслед за мной. Он подставил мою руку под лунный свет и осмотрел царапину.

– Нам лучше вернуться, – сказал он.

– Да мы уже больше половины пути прошли.

Он провел пальцами по царапине, но они остались сухими.

– Видишь, – сказала я, стараясь не морщиться. Раз уж пошла, надо пройти этот маршрут до конца. – Пойдем дальше.

Двадцать минут спустя мы подошли к последнему повороту. Из зарослей чупаросы выглядывало засохшее дерево с ветвями цвета слоновой кости. На меня внезапно нахлынули воспоминания.

– В детстве отец приводил нас сюда с сестрой. Мы соревновались, кто быстрее влезет на самую высокую ветку. – Дерево было таким же высоким, как во времена моего детства, но тогда оно было живым, пустыня иссушила его, лишила ветви цвета и сока жизни. – Ночью я это дерево никогда не видела. Какие корявые ветви. Страшные.

– Чего ты боишься?

– Привидений, – ответила я. – Они не оставляют меня в покое.

Я взглянула на него и увидела, что он все так же не сводит с меня глаз. Он коснулся моей щеки, а через мгновенье прижался губами к моим губам. С какой легкостью я ответила на его поцелуй. Как приятно было вновь ощутить себя желанной. Он обнял меня и притянул к себе так близко, что мы чуть не потеряли равновесие.