Фиерро ждал меня возле своего дома, одетый в футболку и джинсы; бейсболку с надписью USMC[34] он надвинул на самые глаза. В машине он включил радио на полную громкость, когда заиграла его любимая «Металлика», – я не жаловался, хотя от истошных якобы бунтарских воплей болела голова. Потом Фиерро разразился тирадой про «Доджерс», продувших несколько матчей подряд, но я только кивал в ответ. Мне очень хотелось помочь другу, чего бы это ни стоило. Я написал по электронной почте Хеку, старому приятелю, который служил с нами в одной роте в Ираке, вспомнив, что тот ходил в группу психологической поддержки в Орегоне и рассказывал, что ему это помогло. Я надеялся, что Фиерро это тоже поможет.

Складная стойка возле общественного центра уведомляла, что группа психологической поддержки по управлению гневом собирается в тренажерном зале. Рядом с двойными дверями на стене висели объявления с рекламой летних занятий по плаванию для детей, бальных танцев для пожилых людей и сеансов фильмов для всей семьи. Когда мы с Фиерро вошли в зал, большинство стульев в кругу вокруг ведущего были уже заняты. Ведущего звали Росси. На нем была ярко-желтая рубашка, плотно обтягивающая мускулистую грудь, и говорил он громовым голосом, которого не ожидаешь от психолога.

– Кто готов сегодня рассказать о себе? – спросил он.

Тут же в воздух взметнулась чья-то рука. Она принадлежала мужчине средних лет с подпрыгивающим вверх-вниз, как игла швейной машинки, коленом.

– Привет, меня зовут Даг. У меня была очень плохая неделя. Дочь пригласила нескольких друзей поиграть в настольную игру, и они очень шумели. Я спустился вниз выпить воды. Мне хотелось попросить их вести себя тише, но я решил, что лучше не заходить в комнату, потому что жена специально просила меня этого не делать. К тому же она и так уже на меня злилась, потому что, по ее словам, я никогда не помогаю ей по дому. Это неправда. Иногда я убираю пылесосом и вынимаю посуду из посудомоечной машины. В общем, я ничего не мог сказать дочери и ее друзьям, но терпеть шум, который они производили, было невыносимо. Поэтому я просто стоял там, на кухне, и чувствовал, что вот-вот взорвусь.

Женщина, которая была одета, как медсестра, и сидела сгорбившись, скрестив руки, внезапно выпрямилась.

– И со мной такое случается. Меня зовут Адриана. Иногда мне хочется просто заорать, когда дети просят сводить их в парк или в кино. Я не могу выйти в таком виде. – Она распрямила руки, и я увидел, что на левой руке у нее не хватает безымянного пальца и мизинца. – Но я не могу спорить с ними, потому что тогда они решат, что мой бывший был прав. В смысле, насчет моего характера. Мне постоянно очень больно. А они этого не понимают.

Я почти физически ощущал исходящее от Фиерро презрение. Возможно, я ошибся и не стоило приводить его сюда. Может быть, стоило настоять, чтобы он обратился в Министерство по делам ветеранов, хотя вместо психолога там бы просто выписали очередной рецепт на «Паксил», «Золофт» или «Веллбутрин». Но тут Фиерро сделал то, чего я никак не ожидал: он поднял руку.

– Кстати, – сказал Росси. – У нас сегодня новый участник. Пожалуйста, представьтесь.

– Меня зовут Брайан Фиерро. Иногда бывает трудно найти, с кем поговорить, и я очень благодарен за то, что вы позволили мне прийти. Вот моя проблема: я не могу спать. Я не про бессонницу, которая случается у всех время от времени. У меня другое: мне никогда не удается проспать больше трех-четырех часов, хоть тресни. И это продолжается уже много лет. Я все перепробовал. Поверьте. Даже ромашковый чай. Представьте, до чего мне хреново, раз я пытаюсь лечиться каким-то дерьмовым чаем. Ничего не помогает. Я не сплю всю ночь и постоянно о чем-то думаю. Мысли в голове крутятся одни и те же.

Я взглянул на Фиерро только раз, в тот момент, когда он произнес слово «бессонница», а потом уставился на свои ботинки и ждал, когда он договорит.

– Гнев может вызывать самые разные проблемы, – сказал Росси. – И бессонница, безусловно, одна из них. Недосыпание приводит к переутомлению, которое, в свою очередь, заставляет вас принимать неверные, плохие решения, а те провоцируют еще больший гнев. Такая дурная цепная реакция. Вам стоит посоветоваться со своим врачом и подобрать снотворное. Без полноценного отдыха вам будет сложно принимать верные решения, найти источник своего гнева и научиться его контролировать.

– Ясно, – кивнул Фиерро, – ясно.

Пожилой мужчина с татуировками поднял руку, чтобы рассказать о себе. Он работал в магазине стройматериалов, и ему дали испытательный срок после стычки с клиентом, который заказывал жалюзи. Другой парень, водитель-дальнобойщик, рассказал, что скучает по жене, когда уезжает надолго, но, как только возвращается домой, они ссорятся и ругаются до следующего рейса.

Наконец настенные часы пробили девять, и встреча закончилась. Я молчал, пока мы с Фиерро выходили из центра, и, только когда мы сели ко мне в машину, повернулся к нему.

– Думаешь, этот твой номер, что ты там отколол, смешной?

Он легонько похлопал меня по руке.

– Вроде того. Согласись, очень забавно, правда?

– Ты все-таки редкостный придурок.

– Я же говорил, что соберется кучка хлюпиков, которые будут ныть о том, как они несчастны.

– Попробуй сказать им это в лицо – посмотрим, что будет.

– Слушай, брось, ничего такого не случилось.

– Ты все умеешь превратить в глупую шутку.

Фиерро наклонился ко мне.

– Что?

– Ты все прекрасно слышал, не притворяйся.

– Ладно, не делай из мухи слона. В следующий раз не буду.

– Никакого следующего раза не будет, – сказал я, потом завел машину и выехал с парковки.

Я устал от его выходок. Если он считает, что ему не нужна помощь, не буду его заставлять. Пусть делает что хочет. Я включил радио и покрутил ручку настройки. Мне хотелось поймать новости, но попалась станция с фолк- и кантри-музыкой, и я остановился на ней. Отец играл в фолк-группе до того, как познакомился с мамой, дома часто звучала эта музыка, я вырос под нее и из-за нее и захотел учиться играть на гитаре.

Фиерро снял кепку и причесал пальцами волосы.

– Мне понравились эти люди. Серьезно говорю.

В этом-то и заключалась проблема. Он почти никогда не говорил серьезно.

– Как скажешь.

– И ведущий группы, как его, мне понравился.

– Росси.

– Хороший парень.

– Хороший. Ты правда собираешься вернуться туда на следующей неделе?

– Раз я сказал, что пойду, значит пойду. Заглянем в боулинг?

– Поздно уже.

– Да ладно, только девять.

Я задумался на минуту.

– Заедем в «Дезерт аркейд».

– Не, это отстойное место.

– Ты хочешь поиграть в боулинг или нет?

Еще с шоссе я увидел новую яркую вывеску «Закусочная», ее было видно за квартал, но, когда мы заехали на парковку, оказалось, что ресторан уже закрыт. Работал только боулинг по соседству. Не знаю, почему мне захотелось приехать именно сюда, кого я надеялся здесь встретить. Просто ностальгия мучила меня с тех пор, как мы встретились с Норой в «Маклине».

– Не густо тут народу, – сказал Фиерро, когда мы вошли в зал.

И неудивительно: потертый ковер, тусклое освещение, старые игровые автоматы. Однако здесь было десять идеально отполированных дорожек и сколько угодно места для игры. Когда я подошел к прилавку, старший мистер Бейкер отложил газету и встал. Я учился в школе вместе с его сыном Эй-Джеем, но без моих тогдашних лишних килограммов он меня не узнал.

Мы с Фиерро оплатили пару игр, взяли обувь напрокат, а потом прошли через вестибюль к дорожке № 2. Через три дорожки от нас играла семья из пяти человек, все в одинаковых футболках – зеленых с белой отделкой сбоку и вышитыми на спине словами: «Сшибаем кегли». Они смеялись какой-то шутке, наслаждались вечером. Мы начали играть. В зале звучала музыка 80-х, и я подпевал песням, которые впервые услышал, когда учился в начальной школе, а Фиерро сказал, что и половины из них не знает. Он вырос в Гаване, штат Техас, а в Дезерт-Хот-Спрингс переехал с матерью только после того, как его родители развелись.

– А что, вы не слушали музыку в Гаване? – спросил я. – Я думал, что ребята из Гаваны любят танцевать мамбо.

– У нас даже радио не было, – ответил Фиерро. – Отец искал, что продать, чтобы заплатить за героин, и, когда узнал, что я прячу под кроватью приемник, отобрал его, а меня избил. Мне было восемь лет. Первое, что сделала мама, когда мы наконец переехали в Калифорнию, – купила нам стереосистему.

Он постоянно рассказывал мне какие-то жуткие истории. Я подумал, что, по крайней мере, о моем старике у меня остались хоть какие-то хорошие воспоминания. Да, сейчас мой отец – пьяница, и довольно агрессивный, но когда-то он был достойным отцом и прекрасным мужем. Он делал с нами домашние задания, бегал в магазин за молоком, ходил на родительские собрания. По субботам он вставал рано и готовил завтрак для всей семьи – не только оладьи, но и яичницу с беконом и картошкой, и свежевыжатый апельсиновый сок, – а потом мы все собирались в гостиной в пижамах и смотрели какой-нибудь фильм. Но в тот последний уик-энд, когда мы пересматривали «Чумовую пятницу», мама начала кашлять и не могла остановиться. Я предложил вызвать врача, но отец решил, что она просто добавила в яичницу слишком много острого соуса; он похлопал ее по коленке и посоветовал выпить воды. Через два дня она умерла, а наша семья развалилась, как карточный домик.

Сестра жила теперь совсем недалеко, но встречаться с ней было неловко, почему я и попросил Фиерро поехать со мной к ней в гости на барбекю в прошлые выходные. Мы сидели под гирляндами лампочек на террасе ее дома, ели курицу на гриле и картофельный салат, а потом она спросила, прошла ли у меня бессонница. Когда я ответил, что, наверное, снова придется принимать снотворное, она тут же начала проповедь. Она давно поставила мне диагноз и не сомневалась, в чем причина моей проблемы и как ее исправить. Все это, как всегда, заканчивалось приглашением в очередной библейский кружок. А отец тем временем, устроившись в большом шезлонге, пил и рассуждал о войне в Ираке. Он был резервистом, некоторое время работал техником по ремонту оборудования в Кувейте во время «Бури в пустыне» и на этом основании считал себя военным экспертом. Но ему никогда не приходилось видеть кишки, свисающие, как елочные игрушки, с гранатового дерева, не приходилось выламывать чью-то дверь в три часа ночи, направлять оружие на мать, пока ее сыновей берут в плен, накладывать жгут на то, что осталось от руки Сэнгера, или идти мимо брошенных на улице тел с вырезанными глазами, носами и ртами. Говорить о павших легче тем, кто не видел их смерти. Мы всегда спорили об одном и том же: отец настаивал, что Саддам угрожал нашей свободе, что мы освободили страну от тирана и помогли женщинам, а я спрашивал его, каким образом Саддам угрожал нашей свободе, где он хранил свое оружие массового поражения и каким образом бомбы помогают женщинам. Все это мы говорили друг другу не в первый раз. Постоянно повторяли одно и то же. Что бы я ни говорил, отец никогда не отступал от основной своей мысли: Саддам был плохим, а мы хорошие! На самом деле мы ссорились не из-за войны, мы ссорились из-за чего-то другого, что долгие годы оставалось невысказанным.

– Бам! – выкрикнул Фиерро. Он только что выбил первый страйк[35]. – Чувак, ты проиграл!

Он сел в крутящееся кресло, самодовольно расставил ноги и глотнул колы.

– Это мы еще посмотрим! – рассмеялся я.

Я взял шар, подошел к линии фола, запустил его и сбил восемь кеглей.

– Нам тоже надо завести специальные футболки для боулинга, – сказал Фиерро, взглянув на семейство на другой дорожке. – Мы могли бы называться «Смерть кеглям». Стой, нет. «Кеглеубийцы»! Как тебе?

Я взял еще один шар и вернулся к линии. Еще до броска я знал, что попаду в две последние кегли и сравняю счет. Фиерро был хорошим игроком, но легко отвлекался. Он запорол два простых броска, потому что болтал без умолку. Я ловко обыграл его.

После игры я отвез его обратно в Дезерт-Хот-Спрингс. Стояла лунная ночь, улицы опустели, но слышны были звуки праздника у одного из домов, играла громкая музыка, дети плескались в бассейне. Фиерро с досадой глянул на празднующих, потом вышел из машины и протянул мне руку через открытое окно.

– До встречи на следующей неделе, брат.

Я выехал на шоссе и не спеша поехал домой. В свете фар непрерывно мелькали желтые линии, обозначавшие край полосы. Я сдал последнюю работу за весенний семестр, и надо было как-то убить много часов, прежде чем удастся заснуть. По радио зазвучала песня Долли Партон «Do I Ever Cross Your Mind», и то ли из-за лиричного настроения, которое она вызывала, то ли из-за внезапного приступа ностальгии я снова вспомнил тот ужин с Норой, перебирая его во всех деталях, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти.