Время шло, но я все еще ловила себя на том, что тянусь за двумя стаканами, когда завариваю мятный чай по утрам, или ищу носки мужа, когда складываю белье, жду, чтобы он подал мне чистое полотенце, когда выхожу из душа. Эти короткие моменты переживались очень болезненно, я неожиданно вспоминала, что больше ему не жена, а вдова, и все никак не могла с этим смириться. Но жизнь берет свое, даже если не хочешь с этим смириться, и после второго звонка менеджера ресторана с вопросом, когда мы планируем снова открыться – понятно, что имелось в виду совсем другое: персоналу нужно на что-то жить, оплачивать счета и содержать семьи, – я поняла, что нельзя больше откладывать неизбежное. Придется выйти на работу.

Когда на следующее утро в полшестого я заехала на парковку, повар уже ждал меня, покуривая у мусорных контейнеров. Муж запрещал ему курить у контейнеров, потому что мистер Бейкер, владелец боулинга по соседству, постоянно жаловался на пожарную опасность, вот и я велела Хосе потушить сигарету; он затоптал ее, а потом зашел вслед за мной внутрь и не заговаривал со мной до тех пор, пока не появились первые клиенты. Старик сел у стойки и открыл Библию в ожидании кофе; семья из четырех человек устроилась за столиком у окна, их дети ссорились из-за упаковки цветных мелков; юноша и девушка в одинаковых кепках съежились в дальнем углу и уткнулись в телефоны. Тут я взглянула на дальний столик, но не увидела Дрисса, склонившегося над кроссвордами или газетой, – только пустой стул.

– Будете кофе, миссис Геррауи? – предложил Марти.

Все считают, что ко мне следует обращаться Мариам Геррауи, но в действительности меня зовут Мариам Бузиан. В этой стране почти все женщины берут себе фамилию мужей, так что я уже перестала объяснять, что у меня другая фамилия. Марти был первым работником, которого муж нанял в пончиковую. Тогда тот только закончил школу, а теперь у него на шее висели бифокальные очки на шнурке, и, конечно же, он не знал, а возможно, просто забыл, как меня зовут на самом деле.

– Спасибо, – ответила я и взяла у него чашку.

Он отошел, а я осталась у стойки, пытаясь собраться с мыслями и заставить себя сделать то, ради чего пришла. Нужно было убрать коробку со старыми лампочками, которую Дрисс оставил в коридоре, заказать салфетки и туалетную бумагу, решить, украшать ли ресторан ко Дню поминовения[33], и если да – найти украшения, которые мы обычно вешаем на стены. Но в итоге я так и не смогла приняться за работу, просто отнесла кофе к кассе и плюхнулась на стоявший за ней стул. С этим я могла справиться: сдавать сдачу, предлагать мятные леденцы и выдавать детям наборы цветных мелков.

Снаружи на парковке остановилась пыльная машина, из которой вышли юноша и девушка в походных куртках и ботинках. Какое-то время они осматривали шины, будто проверяли, не продырявились ли они, а потом вошли в закусочную и прошли к столику, даже не взглянув в мою сторону. Через пару недель весенний сезон закончится, туристы разъедутся, и город вновь вернется в обычное безлюдное состояние. Возможно, тогда мне не нужно будет приходить в ресторан.

А разве когда-нибудь было нужно? Муж купил этот ресторан вопреки моим возражениям и, возможно, из-за наших бесконечных ссор по этому поводу редко просил меня помочь. Я приходила, только если не хватало людей, заболевал кто-нибудь из работников или выдавались перегруженные выходные. Как знать, если бы я больше интересовалась рестораном, то, возможно, была бы рядом с ним в тот вечер, увидела или услышала бы машину и успела бы его предупредить.

Тут я услышала чьи-то шаги и подняла голову. Это был молодой человек в синем медицинском костюме с аккуратно подстриженной бородкой и волосами, собранными в хвост. Вероятно, он работал в медицинском офисе в двух кварталах от ресторана.

– Я видел объявление в газете, – сказал он, протягивая мне счет и деньги. – Глубоко соболезную вам.

– Спасибо, – ответила я.

Мой голос прозвучал как-то странно и незнакомо. Я была не в силах произнести что-то еще, поговорить с этим человеком, как сделал бы муж, спросить, понравилась ли ему еда, как у него дела на работе, поинтересоваться, рад ли он хорошей погоде. На фото в вырезанной из газеты статье, которая висела в рамке на стене, Дрисс стоял у стойки и с улыбкой демонстрировал стопку оладий с черникой и чашку кофе. «Ужин в пустыне», – гласил заголовок. Муж гордился этой статьей; она помогала ему преодолевать периодические огорчения и унижения, неизбежные при работе в ресторане.

– Поймали парня, который это сделал? – спросил клиент.

– Нет, – ответила я и протянула ему сдачу.

– Что ж, надеюсь, что его найдут. Машины носятся с дикой скоростью на этом шоссе, это очень опасно. Нужно поставить светофор или какой-нибудь знак на перекрестке. Может, вы могли бы поднять этот вопрос на следующем заседании городского совета?

Он ждал, что я скажу что-то значимое, организую вокруг смерти мужа кампанию, но личную боль каждый переживает в одиночестве, и мне было бы сложно, даже невозможно, говорить об этом публично, тем более перед незнакомцами на заседании городского совета. Я и раньше замечала эту особенность у американцев – они всегда действуют, им трудно усидеть на месте, ничего не предпринимать и молча переживать неприятные для них эмоции, – поэтому, когда я отрицательно покачала головой, мужчина ушел явно разочарованным; дверь звякнула, закрываясь за ним.