Когда я вез Нору домой, мы почти не разговаривали, но теперь это было другое молчание, напряженное. Все изменилось. Я не торопился развернуться и уехать, а смотрел, как она заходит внутрь. Как же приятно было вспомнить с ней старые времена. Какой она была красивой там, у окна, в «Маклине», в лучах заходящего солнца. С какой теплотой она смотрела на меня до того, как узнала, что я воевал в Ираке, до того, как я заставил ее поехать со мной, до того, как она увидела свою мать на крыльце домика. Все теперь изменилось.

Что-то похожее я чувствовал десять лет назад во время экскурсии в Павильон Дороти Чендлер[27]. Мистер Митчелл организовал поездку джаз-банду в награду за то, что мы хорошо выступили на районном концерте. Я очень обрадовался поездке – в основном тому, что уеду из города и пропущу все остальные занятия. Но поездка была запланирована на следующий день после дня рождения мамы, 13 марта. Хотя прошло уже три года с тех пор, как она умерла, 13 марта по-прежнему оставался мучительным днем. Отец начал пить уже за завтраком. У меня уже были водительские права, но отец отказался пустить меня за руль, когда мы поехали на кладбище, чтобы навестить ее могилу, поэтому я сидел рядом и внимательно следил за дорогой, а Эшли на заднем сиденье ковыряла лак на ногтях. После этого мы поели в закусочной, где готовили тако[28] и которую мама когда-то назвала единственным настоящим мексиканским рестораном в Мохаве. Потом отец отвез нас домой, высадил у двери и сказал, что ему нужно заехать в магазин бытовой техники, купить электрический провод и пару пластин для выключателей.

– Вернусь через час, – сказал он. Но он не вернулся, ни через час, ни через два, ни через пять. Я приготовил ужин, проверил, сделала ли Эшли домашнюю работу, и уложил ее спать в десять. В полночь я позвонил в полицию, потом в больницу, но никто не арестовывал Марка Горецки, и на «скорой» его тоже не привозили. Только в три часа ночи я наконец услышал, как открывается дверь гаража. Я выключил лампу и попытался заснуть, отвернувшись к стене. В то утро в музыкальном классе, пока мистер Митчелл проверял присутствующих и собирал разрешения на экскурсию, я думал только о том, как бы не заснуть и не пропустить школьный автобус.

– Фаннинг, – читал фамилии мистер Митчелл. – Горецки. Геррауи. Хендерсон. Лоренцо.

Я полез в рюкзак, чтобы достать разрешение от родителей с подделанной мною подписью. Я подписывал вместо отца все свои школьные документы, и документы Эшли тоже, но, подойдя к учительскому столу, вдруг вспомнил, что у меня нет 15 долларов, чтобы заплатить за поездку. В то утро за завтраком я был так зол на отца, что не мог даже смотреть на него, не то чтобы попросить о чем-то.

– Мистер Митчелл, – пробормотал я, – простите, я забыл.

Мистер Митчелл заглянул в бумаги и сказал, что попытается сейчас что-нибудь придумать. Я вернулся на свое место, стараясь не выглядеть при этом идиотом и как-то подавить смущение, а Джонатан Аткинс бесконечно и противно пищал сзади: «Мистер Митчелл, простите, я забыл». Мне дико хотелось спать, поэтому я не мог сообразить, как ему ответить. К тому же Аткинс занимался борьбой, и у него были широкие мускулистые плечи, как у фигурки супермена, которую я до сих пор хранил в каком-то ящике в гараже. С ним не стоило затевать драку. Я разглядывал свои кроссовки, когда Нора наклонилась с соседней парты и прошептала:

– Не обращай на него внимания, он идиот.

Я поднял голову, но она уже застегивала молнию на рюкзаке. Пора было ехать.

В Павильоне Дороти Чендлер участники джаз-банда любовались бронзовой скульптурой голубя мира и бегали в танцующем фонтане, а я с тоской размышлял о том, что на обед денег у меня тоже нет. Вдобавок ко всему у меня заурчало в животе. Я ужасно проголодался. Ребята пошли заказывать еду, а я остался у здания, прогуливался вдоль стен, где на гранитных плитах были выгравированы имена жертвователей. В конце дорожки росла гигантская магнолия, а прямо под ней на другой стороне улицы красовался новый Концертный зал Уолта Диснея. Некоторое время я разглядывала его, размышляя, кто мог спроектировать такое уродство. Потом услышал, как меня окликают по имени.

– Хочешь перекусить? – спросила Нора. Она протягивала на подносе два сэндвича, два напитка и два шоколадных пирожных.

Желудок ответил за меня. Я смутился, но девочка сделал вид, что ничего не заметила. Мы сели на землю, скрестив ноги по-индийски, а поднос с едой поставили между нами. Я знал ее с тех пор, как мы были детьми, но по-настоящему никогда на нее не смотрел. Теперь же я посмотрел на нее другими глазами, и увидел на этот раз. У нее были черные глаза и своенравный взгляд. Изящный носик и добрая улыбка. Она взглянула через мое плечо на Концертный зал Уолта Диснея, а потом спросила:

– Тебе нравится Фрэнк Гери?

– Так зовут архитектора, который это построил? Похоже на раздавленную консервную банку. Заказали бы мне, я сделал бы задаром, столько денег не пришлось бы тратить.

Она засмеялась. Мне понравился ее смех.

– А мне нравится этот зал, – призналась Нора через мгновение. – Он не такой, как здания вокруг. Гери проектировал еще музей в Бильбао. Хочу когда-нибудь посмотреть на него вживую. Ты бывал в Испании?

– Я никогда не выезжал за границу. Мы ездили как-то в Мексику, но мне тогда было девять месяцев, так что это не считается. – Я потянулся за второй половинкой сэндвича. – А ты, наверное, много путешествуешь.

– Да нет. Когда я была маленькой, мы не могли поехать в Марокко, потому что отец боялся, что его арестуют, а когда мы наконец туда поехали, то только и делали, что ходили в гости к родственникам. Не ходили по музеям, не гуляли, не разглядывали памятники. – Она помолчала немного, потом добавила: – Но я видела акробатов на рынке в Марракеше.

Она спросила, какие книги я читаю и что смотрю по телевизору, и внимательно выслушала мой ответ. У нас были разные вкусы. Мне нравились «Симпсоны», а она их ни разу не видела. Я проглотил все книги о Гарри Поттере, а она прочла только первые две и бросила. Она была в восторге от Зоры Нил Хёрстон[29], а я ее не читал. Мы сошлись на Марке Твене и «Принцессе-невесте»[30], но больше у нас не было ничего общего. У нее были длинные волосы, и каждый раз, когда она ими встряхивала, в них запутывались ее серьги. Мне очень хотелось протянуть руку над подносом и распутать их.

Потом нас нашла Соня Мукерджи; концерт должен был вот-вот начаться.

– Скорее, ребята, все уже внутри.

Нора встала и протянула мне руку, чтобы помочь подняться с земли. Утром этого дня она была всего лишь девчонкой из нашего джаз-банда, но к тому моменту, как я встал с земли, она стала единственной и неповторимой. В следующие несколько недель после этой поездки я все сильней привязывался к ней. Именно ее я высматривал в толпе учеников, когда приходил в школу, ей улыбался, когда шутил, к ней хотел прикоснуться, когда мы стояли в очереди. Я постоянно ждал: сначала урока английского, потом урока музыки. Это было невероятно скучно, но только на этих занятиях я мог побыть рядом с ней. Она постоянно куда-то спешила, как будто ей не терпелось убежать навсегда из этого города.

Потом мы закончили школу и потеряли друг друга из виду. Когда я прочел имя Геррауи на доске в полицейском участке, у меня возникло чувство, будто я получил наконец затерявшееся на почте письмо. Я вспомнил, как добра была ко мне Нора в тот день на экскурсии, и поэтому пошел к ней домой, чтобы выразить соболезнования. Но сегодня вечером в «Маклине» произошло что-то еще. Теперь она смотрела на меня другими глазами. Может быть, что-то и произошло бы между нами, но тут в разговоре всплыла война, и Нора перестала смотреть на меня с нежностью. Она вдруг стала жесткой, даже свирепой, я бы сказал. Это было даже трогательно. Десять лет назад никто не пытался меня отговорить от армии. Когда я объявил своему старику, что бросил колледж ради того, чтобы пойти в морскую пехоту, он с трудом поднялся со стула, потому что был уже пьян в четыре часа дня, хлопнул меня по плечу и сказал, что гордится мной.