Я переехала в домик, чтобы не ссорится постоянно с родными, но здесь возникли другие сложности: тишина давила на психику, все время казалось, будто я слышу стук своего сердца. Я не привыкла жить в пустыне, или, точнее сказать, уже отвыкла, поэтому села в машину и отправилась на поиски бара, чтобы выпить. Я никогда раньше не была в баре «Маклин» и удивилась, что в шесть часов вечера он оказался полон. Я села за барную стойку. Какие-то туристы в походной одежде и соломенных шляпах склонились над единственным меню и обсуждали, что заказать: обычную картошку фри или с чесноком. Через три стула от меня человек в синей спецодежде увлеченно тер ключом лотерейный билет. Двое бородатых мужчин напротив потягивали пиво и тихо беседовали. Бармен смешивал коктейли и не обратил на меня внимания, даже когда я попыталась поймать его взгляд.

– Нора, – окликнул вдруг кто-то сзади.

Я повернулась на барном стуле и уронила сумочку с колен. Все ее содержимое высыпалось на пол: ключи, перцовый баллончик, мелочь, непонятно откуда взявшаяся губная помада, эмалированная коробочка для таблеток, мобильник. Жуткий бардак. Джереми Горецки стоял рядом и смущенно улыбался.

– Прости, – сказал он, поднимая вещи с пола. – Я не хотел так напугать тебя.

– Ничего. – Я взяла у него сумочку и застегнула ее. – Что ты здесь делаешь?

– Зашел поужинать. Хочешь, сядем за столик?

– Я хотела немного выпить, и все. По крайней мере, надеялась. – Я взглянула на бармена, который наливал пиво одному из стариков и по-прежнему не обращал на меня никакого внимания. – Ладно, давай сядем за столик.

Я соскользнула с барного стула и пошла за Джереми к столику у окна. В футболке и шортах он выглядел моложе, чем в рубашке и брюках, в которых приходил к нам домой. Кстати, я вдруг вспомнила, что он на год меня младше – ведь меня оставили в первом классе на второй год. Он подозвал официантку, и она тут же подошла, доставая блокнот из передника. Пышногрудая блондинка в майке и черных джинсах, с севшим голосом курильщицы.

– Что будешь, красавчик? – ласково спросила она.

Джереми протянул руку в мою сторону.

– Мне джин с тоником, пожалуйста, – попросила я.

– Без проблем. Что-то из еды?

– Нет, только коктейль. Спасибо.

– Мне бургер средней прожарки с картошкой фри, – сказал Джереми. – И стакан воды.

– Сейчас будет.

Официантка ушла. Я сняла с плеча сумочку и повесила ее на подлокотник.

– Ты как? Держишься?

Этот вопрос мне уже много раз задавала соседка по комнате и друзья, и я до сих пор не придумала, как на него отвечать. После смерти отца жизнь будто остановилась, и я застряла в одном моменте, в одном месте.

– Никак, – ответила я и пожала плечами.

– Соболезную. Я знаю, как это тяжело.

В его голосе было столько искреннего сочувствия, что у меня вдруг защипало в глазах, и мне показалось, что я вот-вот расплачусь, наконец-то. Но желание плакать неожиданно прошло. Я подперла подбородок ладонью и уставилась в окно. Небо окрасилось в персиковые тона. По шоссе то и дело проносились машины. В среднем ряду остановился грузовик, водитель вышел из него, чтобы доставить заказ. Как странно заказывать что-то в такой поздний час.

– Отец оставил мне все свои деньги, – сказала я, повернувшись к Джереми. – Можешь поверить? Мне, неудачнице!

– Ты не неудачница.

– С чего ты взял?

– Я встречал неудачников. Поверь мне.

В этот момент вернулась официантка.

– Вам джин с тоником. А вам гамбургер, как вы заказывали. Кетчуп и горчица на столе. Что-нибудь еще хотите?

– Больше ничего, спасибо, – ответил Джереми.

– Не хочешь заказать пиво к бургеру? – спросила я.

Он выдавил кетчуп на край тарелки.

– Я не пью.

– Совсем?

– Совсем. – Минуту поколебавшись, он продолжил: – У меня была сильная бессонница, и, чтобы заснуть, я пил пиво, по пять-шесть бутылок. А потом и этого стало недостаточно. Я скатывался в алкоголизм все больше и поэтому решил остановиться.

– А бессонница прошла?

– Не совсем. Она то уходит, то возвращается.

Я размешала лед черной соломинкой и отпила из бокала, внимательно наблюдая за ним. Он сидел выпрямив спину и ел быстро, хотя, судя по всему, никуда не спешил. Было так странно наткнуться на Джереми в «Маклине». Я не вспоминала о нем лет десять, и вот теперь разговариваю с ним второй раз за эту неделю. Мне пришло в голову, что вот к этому и приводит внезапная смерть, она нарушает давно устоявшиеся закономерности, даже такие незначительные, как наше знакомство. Грузовик с доставкой уехал, открыв вид на торговый центр через дорогу. Женщина запирала маникюрный салон, она взялась за ручку двери обеими руками и несколько раз дернула, проверяя, хорошо ли заперта дверь. Потом пошла к машине.

– Там ведь раньше было кафе-мороженое? – спросила я, указывая на салон.

– Его снесли пару лет назад, на его месте построили что-то другое.

– Я часто ходила туда с Соней Мукерджи после уроков испанского.

В старших классах у нас с Соней было мало друзей. Мы были единственными девочками в джаз-банде, и наши фамилии ни один учитель не мог выговорить целиком, все называли только первую букву; праздники, которые мы отмечали, не значились в списке школьных торжеств; в рождественском спектакле мы каждый год играли волхвов, хотя не хотели их играть, говоря, что мы девочки, но нас не слушали, и приходилось покрывать головы длинными белыми шарфами, чтобы спрятать волосы, и надевать халаты, чтобы скрыть выступающие груди и бедра. Нас обеих считали мусульманками, и Соне часто приходилось объяснять: «Нет-нет, я индуистка». А потом в сентябре на второй год нашего обучения в старшей школе два самолета врезались во Всемирный торговый центр, и странным образом стало совершенно не важно, кто мы – мусульманки или индуистки. Нас обеих называли одинаково. Чурки. Талибы. Иногда – чуркообразные талибы. На уроках испанского мы хотя бы были такими же смуглыми, как и остальные дети в классе, такое счастье! Мы каждый день мечтали слиться с толпой, стать незаметными. Час мы спрягали глаголы: yo me voy, me fui, me iba, me iria, me ire[26], а потом шли за мороженым.

– Я помню, – сказал Джереми.

– Ты тоже ходил на уроки испанского?

– Нет, я работал в этом кафе-мороженом два дня в неделю.

– Точно!

Перед глазами вдруг всплыла размытая, но вполне четкая картинка: Джереми Горецки за кассой в белой рубашке поло и красном фартуке ждет, когда мы сделаем заказ. Я почувствовала, как к щекам прилила краска, и поняла, что он это заметил. Я замолчала, вспоминая те давно минувшие дни. Что сейчас с Соней? Она поступила в Нью-Йоркский университет и первые несколько недель присылала мне восторженные письма по электронной почте, но вот уже много лет я ничего о ней не слышала. Надо будет как-нибудь написать ей.

– Помню, один раз вы с Соней так развеселились, что ты сбила подставку для ложек. Такой бардак развели.

– Для протокола, офицер, это был стеллаж для чашек, и нас после этого выгнали из кафе.

– Да, точно.

– А с тобой вот никогда не случалось неприятностей.

– Конечно случались.

– Какие, например?

– Да глупость всякая. Сейчас не могу вспомнить ничего конкретного.

– Потому что ничего и не было, – улыбнулась я. И вдруг поняла, что кокетничаю с ним. Это хоть чуть-чуть отвлекало от невыносимого чувства утраты, от постоянного горя. Лицо Джереми будто бы осталось прежним – голубые глаза, большой нос, – но что-то в нем изменилось. Последние десять лет явно оставили свой след. Линия подбородка стала более жесткой, а в уголках глаз появились первые признаки гусиных лапок.

Я допила джин-тоник и жестом попросила официантку принести мне еще порцию.

– А что здесь написано? – спросил Джереми, разглядывая татуировку у меня на запястье.

– Это латынь. «Глас вопиющего в пустыне».

Он потянулся через стол и коснулся внутренней стороны моего запястья, потом повернул мою руку к свету, чтобы лучше рассмотреть надпись.

– Почему ты ее сделала?

– Я ходила на митинг в районе Залива, когда училась в колледже. Помнишь закон, по которому нелегальные иммигранты объявлялись преступниками? – Мне показалось, что Джереми хочет сказать что-то о митинге или о законе, но он просто отпустил мою руку и промолчал. – Ну и вот. Полиция приказала нам разойтись, но я не успела уйти, и меня арестовали. Мне связали руки и посадили на бордюр, ждали, когда подгонят машину. Я в первый раз пришла на протестный митинг и не могла поверить, что меня арестовали. Внезапно до меня дошло, что за меня придется внести залог, и что мама обо всем узнает, и что в моем деле будет теперь запись об аресте. Я пыталась убедить себя, что ничего страшного в этом нет, но в действительности была жутко напугана. Просто ужас. Я сидела, скрючившись, уронив голову на колени, и тогда один из них спросил меня, сколько мне лет. Я сказала, что девятнадцать. Он спросил, где я учусь. Я ответила, что в Стэнфорде. И тогда он развязал мне руки и сказал: «Иди домой, девочка, и не лезь не в свое дело». Я так обрадовалась, что меня отпустили, что даже не подумала ответить ему, что это мое дело, что это дело каждого.

– Уверен, что он догадался, что ты не представляешь особой угрозы для общества. И, скорее всего, ему так же не хотелось там стоять, как тебе не хотелось попасть в тюрьму.

Официантка принесла еще один джин с тоником. Я размешала лед в бокале и отпила из него. Можжевеловый дух сделал свое дело: в животе стало тепло, и я почувствовала, как ослабевает напряжение между лопатками. Все-таки здорово, что я столкнулась с Джереми в этом баре, приятней пить в компании, чем в одиночестве.

– Похоже, тебе нравится быть полицейским? – спросила я.

– Есть хорошие дни, а есть плохие.

– Что такое? Неужели наш герой разочарован?

– Ну, ты же преподавала в старших классах? Думаю, это похожая работа. Иногда чувствуешь, как полезна и важна твоя профессия, а иногда все ужасно. Но платят хорошо и график удобный. Три дня работаю, три – отдыхаю. Я решил, что в эти три свободных дня могу учиться. Хочешь картошку фри? – Он подвинул свою тарелку на середину стола.

– Нет, спасибо, я не голодная. А где ты учишься?

– Хочу поступить в Калифорнийский университет.

– Ты же учился в университете, разве нет?

– Я бросил после первого семестра и пошел в армию.

– Да ты что!

– Стал морским пехотинцем.

– Ничего себе! – Через минуту я уточнила: – А где ты служил?

– В Ираке.

Я только недавно свыклась с мыслью, что Джереми теперь полицейский, даже это казалось мне странным, но то, что он служил в морской пехоте, просто потрясло меня. Теперь я взглянула на него другими глазами. Те же длинные пальцы, которые когда-то грациозно перебирали струны гитары, потом держали автоматическую винтовку и направляли ее на людей в другой стране, в стране, которая не сделала нашей ничего плохого. Тот же глаз, который так озорно подмигивал, когда Джереми передавал мне в классе записки тайком, потом спокойно высматривал цель в оптический прицел. И тем же мягким голосом, которым он сказал мне, что пошел служить в морскую пехоту, он выкрикивал инструкции подчиненным в мегафон. В нашем маленьком городке в пустыне на домах висели флаги морской пехоты, а машины украшались желтыми лентами. Продуктовый магазин был увешан плакатами «Приветствуем наших героев». Большинство моих одноклассников в старшей школе собирались пойти служить. Так что меня не должно было сильно удивить то, что Джереми пошел в армию. И все-таки я очень удивилась. Тот заикающийся мальчик из начальной школы, которого я хорошо помнила, никак не мог стать морским пехотинцем. Это была какая-то другая реальность.

– Почему ты пошел в армию? – спросила я.

– В университете я хотел изучать логопедию, но возненавидел этот предмет сразу же, как только поступил. Да у меня ничего и не получалось. На кампусе я чувствовал себя совершенно чужим. Я будто заблудился и не знал, что дальше делать. Америка вступила в войну. И мне это показалось правильным.

– Вторжение в Ирак показалось тебе правильным?

– Я не это хотел сказать, – быстро поправился он. – Я всегда хотел служить. Мой дед был врачом во время Второй мировой войны, отец тоже был в армейском резерве, хоть и недолго. Мне было восемнадцать тогда, наверное, мне захотелось стать частью чего-то большого, пойти по стопам отца и деда.

Неловкое молчание воцарилось за столом.

– Ты уверена, что не хочешь фри? – спросил Джереми через минуту.

– Уверена, спасибо.

Я прикоснулась к талисману на шее, который подарил мне папа на окончание школы. В первую же ночь, как только приехала домой, я достала его из шкатулки с украшениями, которая стояла в моей спальне. Это был оберег в форме ладони. Я вдруг ощутила страшную усталость, и мне отчаянно захотелось остаться одной и снова горевать, и чтобы никто не мешал. На моем бокале с джин-тоником образовались капельки воды, а черная салфетка под ним промокла насквозь. Через два столика от нас пожилая дама достала из сумочки красный кружевной веер и обмахивалась им. В глубине ресторана официантка наполняла солонки, кивая в такт песне, звучавшей из стереосистемы. Наконец она заметила мой настойчивый взгляд и принесла счет.

– Я заплачу, – сказал Джереми.

– Нет, не нужно.

Я положила деньги на столик, и Джереми вытащил купюру из бумажника и вышел из бара вслед за мной. На улице лучи заходящего солнца окрасили белые цветки юкки в темно-оранжевый. Было очень тихо.

– Нора, тебе лучше сейчас не садиться за руль.

– Да все в порядке. – Я вошла на парковку и направилась к своей машине, но Джереми не отставал.

– Давай я отвезу тебя домой.

– Не стоит. Мне ехать не дальше четырех-пяти километров.

– Нора.

– Что?

– Тебе нельзя сейчас за руль. Сколько в тебе роста, метр шестьдесят? И ты выпила две порции джин-тоника и ничего не съела.

Я вдруг почувствовала себя такой беззащитной. Уязвимой. Мне хотелось остаться одной и больше ничего. Я села в машину, но Джереми не позволил мне закрыть дверь. Знакомый комок страха возник где-то в районе живота.

– Все в порядке, – нервно пробормотала я, – правда.

– Нора, брось. Давай я тебя отвезу. Машину завтра утром заберешь.

Через мгновение я уже шла вслед за Джереми к его джипу, прижимая сумочку к груди, как щит. Он выехал на 62-е шоссе и поехал к дому моих родителей. Я попросила его развернуться и объяснила, как доехать до домика.

– Собираешься пожить здесь какое-то время? – спросил он.

– Недолго, – ответила я. Мне не хотелось объяснять, что я не могу жить под одной крышей с мамой и что мне нужно время, чтобы решить, что делать дальше.

Через пять минут мы подъехали к лачуге. Мама сидела на крыльце и ждала. «Ну просто отлично! – подумала я. – Лучше и не придумаешь!» Я собрала последние силы, чтобы казаться трезвой и собранной.

– Спасибо, что подвез, – сказала я и вышла из машины, не дожидаясь ответа.

Мама встала, увидев меня, и испуганно прижала руки к груди.

– Что случилось?

– Ничего мам. Батарейка в ключе села, я не смогла открыть дверь.

– Я говорила тебе, что нельзя покупать гибридный автомобиль. Они ненадежные.

– Да, ты была права. – Бессмысленная уступка, чтобы предотвратить ссору.

В доме витал запах мятного чая. На кухонном столе стояла стопка пластиковых контейнеров, в каждом из которых лежало какое-то блюдо: перцы, приготовленные на гриле, курица с морковью, фруктовый салат. Осознание того, что мама заходила в дом, окончательно отрезвило меня.

– Что это? – спросила я, показывая на контейнеры.

– Ты позвонила в Автомобильную ассоциацию?

– Завтра позвоню.

– А что за парень тебя подвез? Лицо знакомое.

– Зачем все это, мам?

– Принесла тебе поесть.

– Не нужно было. – Я бросила сумочку на диван. И тут я заметила цветочную композицию на каминной полке. Несколько лет назад мама увлеклась декоративно-прикладным искусством и постоянно занималась теперь разными творческими проектами. В последнее время она делала композиции из сухих цветов; в этой композиции она использовала розовые и белые розы и расположила их сердечком. Сердечком! На другом конце каминной полки, словно часовые, стояли три черные вазы.

– Мам, не нужно было, правда. Я могу сама о себе позаботиться. К тому же я ненадолго здесь поселилась.

– Но здесь так пусто. Ты не любишь сухие цветы?

– Да нет, они красивые. Очень красивые.

– Тогда почему они тебе не нравятся?

– Просто они не в моем вкусе.

– Твоей сестре понравился букет, который я для нее сделала.

Ну конечно же, ей он понравился.

Мама подошла к каминной полке и переставила вазы и цветочную композицию, потом отошла на шаг, чтобы полюбоваться проделанной работой.

– Так лучше?

Я без сил опустилась на диван.