Столовая в начальной школе «Юкка Меса» всегда казалась мне огромной, но в тот вечер она выглядела маленькой и тесной. Конечно, это была иллюзия, столовая не изменилась, изменилась я. Складные стулья стояли аккуратными рядами, и почти половину уже заняли: на сиденьях лежали шарфы и свитера, чтобы никто на них не сел. В центральном проходе пожилой мужчина в кепке с надписью «Доджерс» устанавливал камеру на штатив. Я прошла за мамой в первый ряд, где в одиночестве, уставившись в телефон, сидела Сальма. Мы поцеловались.

– Где Тарек? – спросила мама.

– Срочный вызов, острая боль.

– Как жаль, – сказала я. – Он пропустит спектакль.

– Так бывает, когда работаешь зубным врачом, – холодно произнесла сестра.

Я заглянула в программку. Название спектакля «Спящая красавица» было написано золотыми буквами. Я пропустила обращение режиссера, список спонсоров и призыв к сбору средств на постановку в следующем году и начала внимательно читать имена актеров, искала близнецов. Аида и Заид играли стражников.

– У них роли со словами? – спросила я.

– Нет.

– Как же так?

Сальма пожала плечами.

– Что ж, мне все равно интересно, – сказала я. – Я еще никогда не видела их в школьном спектакле.

Из-за занавеса взвизгнул подключаемый микрофон. Кондиционер на секунду выключился, потом заработал снова. Когда я ходила в эту школу, никакого кондиционера не было, только огромный противно жужжащий вентилятор под потолком. А я должна была потеть в ожидании своего выхода за кулисами в тяжелом костюме, сшитом миссис Флеминг для спектакля, и дешевая ткань царапала мне кожу. Каждый год я получала одни и те же роли, но я все равно любила играть в спектаклях, потому что пьесы были как книги. Читать книги, конечно, мне нравилось больше. Когда я читала, то могла вообразить себя не просто немым персонажем, а главным героем.

– Уже десять минут седьмого, – заметила я, взглянув на часы.

– А что, ты куда-то спешишь? – резко спросила сестра.

С таким раздражением она говорила со мной с тех пор, как курьер из адвокатской конторы доставил нам завещание отца. Завещание он составил много лет назад, и мы все знали, что в нем: имущество делилось между супругой и детьми. Но никто из нас даже не догадывался, что отец застраховал свою жизнь на сумму в 250 000 долларов. И единственным выгодоприобретателем назначил меня.

Столовая постепенно наполнялась людьми. Зазвонил чей-то мобильник, потом еще один. Где-то сзади скрипели стулья.

– Не понимаю, – сказала Сальма. – Просто не понимаю. Что я ему такого сделала?

– Ничего, – ответила мама. – Это не твоя вина.

– И не моя тоже, – сказала я, глядя на маму, но та не обратила внимания на мои слова; она не отводила взгляда от Сальмы.

– Ты решила, что будешь делать? – спросила сестра.

– Ты о чем?

– А ты как думаешь? О деньгах, которые он тебе оставил.

– С каких это пор тебя так волнуют деньги? Или это Тарек интересуется?

– Дело не в деньгах.

– А в чем тогда?

В зале погасили свет, зрители затихли. Сальма повернулась ко мне.

– Я осталась здесь с ними. Я пошла в стоматологическую школу. Я ухаживала за отцом, когда ему удалили катаракту. Я делала все, что он хотел, пока ты… – она неопределенно взмахнула руками, – …шаталась по музыкальным фестивалям. И вот все деньги он оставляет тебе. Да ты даже на нормальную работу не можешь устроиться!

Оскорбление сестры все еще звенело у меня в ушах, когда пожилая женщина сзади нас выразительно откашлялась. Я наклонилась к Сальме и прошептала:

– Хочешь обсуждать это прямо здесь?

– Какая разница, где это обсуждать?

– Он ведь не все мне оставил. Вам с мамой достался его бизнес.

– Да, это так заботливо с его стороны не лишать нас хотя бы этого.

Я взглянула на маму в надежде получить от нее хоть какую-то поддержку или хотя бы сочувствие. Но она положила руку Сальме на колено, как будто просила у нее прощения.

– Твой отец никогда не говорил, что изменил завещание, – вздохнула она. – Я бы не позволила ему, если б знала.

– Какая разница, он все равно это сделал, – сказала Сальма. – Нора всегда была его любимицей.

Сколько же злости было в ее голосе! Сколько обиды! Но с чего она взяла, что отец любил ее меньше? Разве он не читал ей те же книги, не водил ее в те же парки, не играл с ней в те же настольные игры? Разве он не возил ее каждое воскресное утро за пятьдесят километров в Палм-Спрингс на подготовительные курсы для поступления в колледж, а потом ждал два часа, чтобы отвезти обратно? Разве он не оплатил стоматологическую школу? И ее свадьбу в округе Ориндж? И разве он не присматривал за близнецами, когда она уезжала на конференции? Разве он любил ее меньше?

– Послушай, – сказала я, – я ничего у него не выпрашивала.

Мой голос потонул в звуках фортепианной увертюры.

Женщина, сидевшая на ряд позади нас, наклонилась вперед и шикнула.

– Ну и что, что не выпрашивала, – проворчала Сальма. – Мне теперь что, пожалеть тебя? И почему ты всегда в чем-то обвиняешь Тарека?

– Сколько раз мне повторять одно и то же? Я ничего не знала о страховке. Не понимаю, почему ты так злишься, я ничего не сделала. А Тарек всегда…

Чья-то холодная рука схватила меня за плечо, и я вздрогнула от неожиданности.

– Или замолчите, или выйдите из зала, – сказала женщина. У нее были темные глаза и коса, заплетенная набок. Будто постаревшая миссис Нильсен, моя первая учительница, вдруг возникла передо мной.

– Уберите руку, – резко ответила я.

Занавес поднялся. На сцене стояли король и королева, они любовались маленькой принцессой, спящей в колыбели. Меня настолько выбили из колеи обвинения сестры, что было трудно сосредоточиться на пьесе. К тому же костюмы были сшиты кое-как, а лица детей слишком сильно раскрашены. Когда одна из фей преподносила свой дар Авроре, она чихнула, и зеленые блестки разлетелись в разные стороны, только в колыбель не попали. Хорошо хоть, спектакль оказался недолгим. За сорок пять минут принцессу прокляли, укололи веретеном, заколдовали и заперли в королевском дворце. Аида и Заид наконец появились как ночные стражники: они спали, когда принц прошел мимо них в спальню принцессы. Поцелуй, проклятье снято, и зал взорвался аплодисментами.

Как только занавес закрылся, я снова повернулась к сестре, но Сальма, проигнорировав этот мой жест, энергично прокладывала себе путь к выходу. Ей очень хотелось, чтобы я исправила ситуацию, но, даже если бы я могла это сделать, это не изменило бы папиного выбора и того, что он о нас думал. Он считал, что Сальма справится без его помощи, а я – нет. Но ей казалось, что это значит нечто совсем другое: что он любил ее меньше, чем меня. Я вышла на улицу, небо казалось мутно-оранжевым, а воздух – тяжелым от жары. Сальма стояла у качелей, и в глазах ее блестела зависть, которая не позволила мне больше произнести ни слова.

Я не ожидала, что такая умная женщина, как моя сестра, будет завидовать, и тем не менее она завидовала. В действительности зависть терзала ее с того самого дня, как она узнала, что меня приняли в Стэнфорд. Сальма училась в государственной школе в Сан-Бернардино, но в медицинский колледж поступить не смогла и пошла учиться в стоматологическую школу Лома-Линда, чем была весьма довольна, пока мне не пришло письмо о зачислении в Стэнфорд. Она не разговаривала несколько дней. А мама, напротив, только и делала, что рассказывала всем об этом. Брату и его семье, новым друзьям из мечети, соседям по улице. Внезапно все, что я говорила или делала, стало для нее чуть ли не гениальным. Ее одобрение было настолько приятно и непривычно, что, возможно, именно поэтому я и решила изучать медицину. Но когда три года спустя я позвонила домой и сказала, что передумала учиться в медицинском колледже и хочу заниматься музыкой и учиться в Миллс-колледже, мама пришла в ужас, а сестра посчитала, что я просто рехнулась. Мама не могла поверить, что все эти годы математики, биологии и химии закончатся камерным квартетом и джазовым ансамблем.

– Не делай этого, – предупреждала она меня. – Ты загубишь себе жизнь.

– Мам, успокойся, ты говоришь так, будто я беременна.

– Беременна? Почему ты так говоришь? Чем ты занималась в школе?

– Ничем, я просто пытаюсь объяснить, что это всего лишь диплом о высшем образовании, а не пожизненное заключение.

– Ты снова витаешь в облаках!

А Сальма тем временем обручилась с Тареком Дарвишем, сокурсником-стоматологом, чьи родители эмигрировали из Сирии в 1970-х годах. Вместе с Тареком они планировали открыть совместную стоматологическую практику, а мама и в тот день, и в каждый день после того дня бесконечно повторяла, что именно такого поведения следует ожидать от ребенка, ради которого родители пожертвовали всем. Я позвонила сестре и попросила ее вразумить маму, но та лишь расхохоталась в ответ.

– Постой. Ты что, серьезно, Нора? – спросила она. – Музыка?

Только папа не насмехался надо мной. Он слушал мою музыку и время от времени, несмотря на возражения матери, присылал мне чеки на небольшие суммы. И теперь он отложил для меня немного денег, из-за чего сестру буквально обсыпало от зависти. Она не могла даже взглянуть на меня, когда мы стояли посреди оживленной шумной толпы. В тот момент я подумала, что лучше вернуться в Окленд, хватит с меня. Меня ждет незаконченная композиция, мои друзья, моя настоящая жизнь. Тут я увидела, что близнецы бегут к нам через школьный двор.

– Тетя Нора, тебе понравилось? – спросила Аида.

– Очень, – улыбнулась я. – Я никогда еще не видела такого прекрасного королевского стражника. Дай пять.

– А из меня получился хороший стражник? – спросил Заид.

– Никто не умеет притворяться спящим лучше тебя. Дай пять.

Дети стояли между своей мамой и бабушкой, их лица светились радостью, никто, кроме них, не улыбался мне так с тех пор, как я приехала домой. Я предложила сфотографироваться. Взглянув на детей сквозь видоискатель фотоаппарата, я вдруг заметила, что волосы Аиды потемнели, их оттенок стал похож на мой. Я хотела сказать об этом, но Сальма взяла детей за руки и объявила, что им пора.

– Доброй ночи, – сухо бросила она и повела детей к машине.

На обратном пути я слушала, как мама в десятый раз за день повторяет, что ничего не знала о том, что отец застраховал свою жизнь.

– Даже не знаю, когда он купил страховку, – говорила она. – Наверное, заплатил со счета компании.

– Ты тоже винишь меня в этом, мам?

– Я не виню тебя. Я волнуюсь за тебя. За твое будущее.

Мама произнесла это с таким смирением, будто это была ее тяжелая доля – заботиться обо мне. Так происходило каждый раз, когда я возвращалась домой. Мы проводили вместе несколько тихих часов, а потом она начинала говорить и перебирала все варианты на тему того, как я ее разочаровала. Почему ты не найдешь работу получше? Может, тебе поступить в юридический колледж? Почему ты не возвращаешься домой, ты ведь все равно не поступаешь в юридический колледж и не можешь найти хорошую работу? Я говорила тебе, что дочь миссис Хаммади выходит замуж? Ты это наденешь на ужин? Белый тебе не идет, ты в нем слишком смуглая. Ты смотрела видео, которое выложил Тарек? Его выступление перед Американской ассоциацией пародонтологов посмотрели 313 человек, представляешь? И самый главный вопрос, который с годами звучал все чаще: когда ты выйдешь замуж?

Мама не успокаивалась, пока не добивалась безоговорочной капитуляции. Поэтому я составила собственный набор каверзных вопросов. Почему ты бросила институт, когда вышла замуж? Почему вы привезли нас сюда, в центр пустыни? Почему ты голосовала за Джорджа У. Буша? Почему ты называешь трехнедельный эмбрион малышом? Наверняка ты понимаешь разницу, ты же хотела стать врачом. Да, ты уже три раза говорила мне о дочери миссис Хаммади. У нее будет три свадьбы? А мой фортепианный концерт в Ботаническом саду Сан-Франциско ты смотрела? Он тоже выложен в Интернет. И сколько раз мне повторять тебе одно и то же: я не хочу замуж!

Эти битвы никогда не заканчивались ничьей победой. Лучшее, на что я могла надеяться, это возвращение к статус-кво, к прежнему положению дел, что обычно и случалось перед тем, как я снова уезжала. Теперь завещание отца открыло новый фронт в этом конфликте с матерью, и на этот раз Сальма тоже участвовала в военных действиях. Но у меня не было сил сражаться. Я решила, что не вынесу дома больше ни одного дня. В тот вечер, перед тем как лечь спать, я заправила машину, собрала сумку и убрала ноутбук в чехол. Я решила, что с наступлением утра сразу же уеду в Окленд.

И все же, когда пришло время ехать, я никак не могла смириться с мыслью, что просто вернусь в свою квартиру. Если я как ни в чем не бывало вернусь к прежней жизни, это будет значить, что смерть отца осталась позади, что меня это больше не волнует, но это неправда. И тогда я решила попросить у мамы ключ от дома в Джошуа-Три. Домом это жилище, конечно, назвать было сложно. Обычная лачуга с большими окнами и покатой крышей, построенная поселенцами еще в 1940-х годах. Однажды, возвращаясь из национального парка, отец увидел табличку «Продается» на обочине дороги и позвонил по написанному в объявлении телефону, даже не посоветовавшись с матерью. Он считал, что за 25 000 долларов сделал фантастическую инвестицию, а мать обозвала домик рухлядью и сказала, что папа выбросил деньги на ветер. Папа ответил, что отремонтирует домик и сдаст, а мама возразила, что ни один турист не захочет там жить. Они ссорились каждый раз, когда разговаривали, и домик дал им новую тему для споров. Мама неохотно отдала мне ключ и попыталась отговорить меня переезжать в лачугу. Домик слишком маленький. Испарительный охладитель воздуха работает плохо, так что, скорее всего, днем там жарко. А ночью наверняка холодно. И еще туда иногда забредают койоты.

Мне было все равно. Я сказала маме, что это всего на несколько дней. Всю дорогу до домика я думала о папе. Каждый день он ездил по этому отрезку 62-го шоссе. Здесь была заправка, где он заправлял машину, букинистический магазин, где он покупал книги в мягкой обложке, винный магазин, в котором он брал пиво. Жизнь уже продолжалась без него.

Я доехала до домика и обнаружила, что входная дверь не отпирается. Ключ застрял в замке. Я с трудом вытащила его и вернулась к машине. И тут я вспомнила один папин трюк, который он мне показывал, и полезла в бардачок за карандашом. Я водила грифелем по зубцам ключа, пока они не потемнели от графита. Потом попробовала снова открыть дверь. На этот раз она со скрипом поддалась. В нос ударил запах пыли и мускуса, я чихнула.

В доме почти не было мебели. Под окном стоял серый диван с грязными, заляпанными чем-то подушками. Кухня совсем крошечная, с двумя табуретками, столешницей и пластиковым столом, заваливавшимся на одну ножку. Каменный камин отделял зону гостиной от двуспальной кровати. Уединиться можно было только в ванной. Я открыла дверь кухни и вышла на задний двор. Там росло несколько кустов юкки и одно дерево. Еще там стояло два покрытых пылью садовых стула, обложенных камнями, чтобы ветер из пустыни не перевернул их. Повсюду валялись инструменты, которые отец купил, чтобы озеленить дворик, но, судя по всему, так ими и не воспользовался.

Я вернулась обратно к переднему крыльцу, где висел испарительный охладитель. Горлица свила на нем гнездо и теперь с вызовом смотрела на меня, будто предупреждала, что не стоит нарушать ее покой. Какое-то время мы разглядывали друг друга. Потом я примирительно подняла руки и сказала: «Ладно, мамочка, можешь остаться». Я медленно просунула руку за металлическую коробку и открыла кран подачи воды. Все это время горлица не сводила с меня глаз. Потом я отступила, обливаясь потом, и зашла в дом.

Мне хотелось позвонить детективу Коулман и спросить, есть ли какие-нибудь новости, но было еще слишком рано, поэтому я занялась уборкой. Вымыла раковины, протерла окна и подмела пол. На то, чтобы вытереть пыль с книжного шкафа, ушло довольно много времени. Я уселась на пол и стала листать книги в мягких обложках. Шпионские романы. Детективы. Триллеры. Этим развлекался мой отец, когда приезжал сюда на выходные якобы делать ремонт? Или он собирал эти книги для туристов?

Закончив уборку к середине дня, я вдруг почувствовала дикую усталость. Я заснула прямо в одежде, и отец снова мне приснился. Мы были на вокзале, полном спешащих путешественников, они волочили за собой чемоданы на колесиках. Колесики скрипели так громко, что трудно был расслышать, что говорит папа, хотя он стоял совсем близко. «Скорей, Норайни, скорей! А то опоздаем». Мы спустились на платформу, и оказалось, что мы не на вокзале, а в порту. Безбрежный кобальтово-синий океан простирался перед нами. Вместе с чемоданами мы втиснулись в маленькую лодку. Отец начал грести, мастерски работая веслом, но у меня ничего не получалось. «Смотри, Нора, – говорил он, – смотри, держи вот так». Но деревянная ручка все время выскальзывала у меня из рук.

Я проснулась вся в поту, одежда липла к телу, в ноздрях стоял запах чистящих средств. Я приняла душ и взглянула на часы. Наконец можно было позвонить детективу Коулман.

– Расследование еще не закончено, – сказала он, когда я до нее дозвонилась. По ее словам, в городе был 251 серебристый автомобиль марки «форд». Потребуется некоторое время, чтобы выяснить, который из них имеет отношение к делу, и это при условии, что машина принадлежит кому-то из местных жителей, а не туристу.

– Никто не звонил по вашему объявлению? Какие-нибудь свидетели?

– Пока нет.

Я постаралась сдержать разочарование, но не смогла. Потом я решила, что завтра снова позвоню Коулман. Может быть, завтра будут какие-нибудь новости.